Четверо остаются

— Мы живём вместе. Если одному нечего есть, это касается всех.

— Мне есть что есть.

— Сахар?

Тимур побледнел. Лада вытерла руки о брюки и встала между столом и раковиной, не загораживая никого, но меняя комнату одним своим присутствием.

— Тим, — сказала она. — Ты ел сегодня?

— Вы сговорились?

— Нет. Я спрашиваю сейчас.

Он посмотрел на каждого по очереди. Взял со стола две двадцатки, разгладил их большим пальцем и снова положил.

— В столовой ел.

— А заплатил чем? — спросила Нина.

— Талоном Сафронова. Я ему починил дверцу шкафа.

— Это не обед, это бартер.

— Обед был настоящий. Котлета сомнительная.

Лада не улыбнулась.

— Тебе нужны деньги до следующей разгрузки?

Тимур долго смотрел на конверт. Потом поднял с пола рубль.

— Нужны.

Признание прозвучало хуже отказа. Нина почувствовала облегчение и тут же устыдилась его: проблема наконец приняла форму, которую она умела решать.

— Тогда возьми.

— В долг.

— Не обязательно.

— В долг, — повторил Тимур. — Сумму записать. Дату записать. Срок — когда найду постоянную работу.

— Мы не чужие.

— Поэтому записать.

— Какая связь?

— Чужому я могу не вернуть и больше его не увидеть. А вас я видеть собираюсь.

Нина посмотрела на тетрадь. Первая просьба Тимура была простой: если берёте у него деньги, записывать сумму и день возврата. Тогда он добавил: если даёт — тоже. Про обратное они не договаривались.

— Я не хочу считать помощь, — сказала она.

— А я не хочу гадать, сколько стою.

— Ты нисколько не стоишь.

— Отлично звучит.

— Ты понял.

— Понял. Сегодня ты платишь за стену. Завтра покупаешь мне еду. Потом решаешь, что я должен прийти, когда тебе понадобится. Не потому, что ты плохая. Потому что люди помнят, кому помогли, даже если не помнят сумму.

Нина хотела возразить, но вспомнила, как утром получила для него бельё и мысленно прибавила этот свёрток к своей заботе. Словно уже внесла платёж.

— Я не стала бы требовать.

— А я не хочу проверять.

Сева пододвинул тетрадь к Тимуру.

— Запиши сам.

— Нет, — сказал Тимур. — Пусть Нина. Она дала.

Это было условие, а не просьба. Нина села. Открыла чистую страницу после их первых записей и написала дату: «10 апреля 2004 года».

— Сорок шесть рублей, — продиктовал Тимур. — На долю расходов М-17 за апрель.

— Кому от кого?

— Тимуру Сафину от Нины Левиной.

Она записала имена полностью. Строка получилась официальной, как квитанция.

— Возврат после постоянной работы, — сказал он. — Не с первой зарплаты. С первой я домой отправлю.

Нина добавила условие.

— Подпись нужна? — спросила она.

Тимур уловил насмешку, но ответил серьёзно:

— Нужна.

Он расписался под строкой. Потом протянул ручку Нине.

— Я не беру расписку.

— Тогда и я деньги не беру.

Она поставила подпись. Её росчерк занял слишком много места и задел поле, которое Тимур провёл в прошлый раз.

Лада закрыла кран.

— Теперь можно обсудить, как мы помогаем человеку, который не хочет каждый день чинить тумбочки за еду?

— Один день, — сказал Тимур.

— Как мы помогаем человеку, который один день чинит тумбочки за еду?

— Никак. Я найду работу.

— Это не ответ на «как», — заметила Нина.

Он посмотрел на неё, и впервые за вечер у него дрогнули губы.

— Один вопрос, на который я обязан ответить?

Она кивнула. Спор не закончился, но перестал быть дракой.

Сева предложил спросить у столяров в учебных мастерских. Лада знала, что на радио нужен человек переносить аппаратуру по вечерам, но там платили редко и мало. Нина вспомнила бюро благоустройства, где студентам давали чертить простые планы на кальке.

— Стоп, — сказал Тимур. — Вы опять распределяете меня без меня.

— Тогда выбери сам, — сказала Лада.

Он провёл пальцем по свежей записи.

— У столяров. Я умею, и платить будут за работу, а не за то, что меня жалко.

— Спросить можно завтра, — сказал Сева.

— Спросим завтра.

— Ты спросишь, — поправила Нина. — Мы можем пойти рядом.

Тимур убрал деньги в кошелёк. Конверт сложил вчетверо и засунул в задний карман.

— Рядом можно.

Наутро они втроём ждали его у входа в учебные мастерские. Лада опоздала на пробную запись и поэтому не пришла. Нина не заходила внутрь, хотя заведующий столярным цехом был знаком с ней по хозяйственной комиссии. Сева стоял возле водосточной трубы и ковырял носком щель в асфальте.

Тимур вернулся через двадцать минут.

— Во вторник пробный день, — сказал он. — Если не испорчу табурет, возьмут помощником до лета.

— Ты не испортишь, — сказала Нина.

— Это уже моя часть.

Она удержалась от ответа.

До вторника Тимур жил на сорок шесть рублей и ремонтировал в М-17 списанную тумбочку бесплатно. Он заменил расслоившееся дно обрезком фанеры, вывел ножки так, что она перестала качаться, и снял старый лак. Нина несколько раз видела, как он пересчитывает деньги перед столовой. Ни разу не предложила ещё.

Во вторник он пришёл с учебной табуреткой. Заведующий разрешил забрать её на ночь, чтобы утром показать после склейки. Тимур поставил табурет на стол, проверил углы и попросил Севу посмотреть, ровно ли сидят шипы.

— Ровно, — сказал Сева.

— Ты даже не наклонился.

— Я доверяю твоим рукам.

— Рукам нельзя доверять. Проверяй.

Сева наклонился, провёл пальцем по соединению и нашёл зазор шириной с ноготь. Тимур разобрал перекладину и начал сначала.

Нина сидела на своём стуле и не помогала. Был её вторник.

— Это нечестно, — сказал Тимур. — Ты лучше всех умеешь следить.

— У меня долг перед собой.

— А у меня перед тобой.

Он сказал это легко, но в комнате стало тихо.

На средней полке тетрадь четырёх стояла между учебниками. Раньше в ней были только желания и границы — вещи, которые нельзя взвесить. Теперь появилась первая сумма, две подписи и условие возврата.

Нина посмотрела на тетрадь и подумала, что запись защитила Тимура. Без неё он не взял бы деньги, не поел бы и, возможно, не пошёл к столярам. Значит, счёт оказался полезным.

Она ещё не знала, что полезные вещи труднее всего вовремя отменять.

Глава 4. Голос Лады

В первый раз Лада услышала себя по радио в булочной.

Она вошла за батоном перед занятиями, встала в очередь между женщиной с сеткой картошки и школьником, который считал мелочь в ладони, и вдруг узнала собственное дыхание. Оно шло из приёмника над холодильником — громче, чем дома, ближе, чем в наушниках, словно кто-то невидимый стоял у неё за плечом.

— В Бережске без осадков, ветер северо-западный, — произнёс голос. — Температура днём от восьми до десяти градусов тепла.

Лада замерла с деньгами в руке.

Текст она записала накануне. Редактор новостей Геннадий Петрович велел прочесть прогноз трижды: сначала бодро, потом спокойно, потом так, будто погода ей лично ничего не обещала. В эфир поставили третий вариант. Ладе он казался бесцветным, но женщина с картошкой подняла голову к приёмнику и сказала продавщице:

— Слышишь, потеплеет.

Только тогда Лада поняла, что голос уже не принадлежит одной ей. Из тесной аппаратной он вышел в город, сообщил незнакомой женщине про ветер и сделал её утро чуть определённее.

— Девушка, вы берёте батон? — спросил школьник.

— Беру.

Она купила два. Второй несла до колледжа под мышкой, как доказательство, хотя не могла объяснить, что именно он доказывал.

В М-17 никого не было. На столе лежала записка Нины: «После третьей пары — оргкомитет. Всем быть, если можете». Слова «если можете» были приписаны другой ручкой и теснились над стрелкой. Лада прочла записку голосом диктора, затем голосом Геннадия Петровича, который умел превратить просьбу принести чай в распоряжение районной администрации.

Она оставила один батон на общей полке и побежала на занятия.

Новость о радио дошла до друзей раньше неё. На большой перемене Тимур встретил Ладу у лестницы, приложил ладонь к уху и торжественно произнёс:

— Северо-западный, от восьми до десяти. Я оделся по указанию редакции.

— Это не редакция, а прогноз.

— Значит, ты теперь отвечаешь за погоду.

— Только по четвергам. В остальные дни заморозки согласовывайте с Ниной.

Сева ждал на площадке этажом ниже. Он протянул ей дешёвую кассету в прозрачной коробке.

— Пустая. Можешь записывать эфиры.

— Откуда?

— Купил.

— На какие деньги?

— На свои.

После истории с Тимуром денежные ответы у них звучали почти как пароли.

Лада взяла кассету.

— Спасибо. Но прогноз я записывать не буду.

— Почему?

— Там ветер интереснее меня.

— Тогда запиши что-нибудь, где ты интереснее ветра.

Нина появилась последней. Она несла папку оргкомитета, рулон ватмана и четыре листа цветной бумаги, прижатые к груди. Поздравление у неё началось с объятия, но уже через секунду она отстранилась и спросила:

— Это стажировка или тебя взяли?

— Пока два вечерних дежурства в неделю. Новости, погода, объявления. Если не испорчу эфир — будут платить за смену.

— Сколько?

— Нина.

— Я не считаю твои деньги. Хочу понять, это работа или опять «попробуйте ради опыта».

— Работа. Маленькая.

— Маленькая работа занимает столько же места в расписании, сколько большая. Запиши дни, чтобы мы не ставили на них дела.

Лада посмотрела на неё внимательнее. В этой фразе было именно то, чего она добивалась месяц назад: её время признавали настоящим прежде, чем оно стало удобным остальным.

— Вторник и четверг. С пяти до девяти.

Нина открыла папку и зачеркнула две строки.

— Значит, репетиции без тебя.

— Какие репетиции?

Так Лада узнала про праздник мануфактуры.

Каждую весну колледж устраивал день открытых мастерских. В главном корпусе показывали станки, макеты и курсовые работы, а во дворе мануфактуры продавали выпечку, собирали деньги на ремонт общежития и водили родителей по помещениям, которые в обычные дни предпочитали не показывать. В этом году директор решил назвать всё «Городом мастеров». Название уже напечатали на двадцати плакатах, поэтому обсуждать его было поздно.

М-17 дали отдельную площадку: комнату следовало привести в порядок и показать как пример студенческой инициативы. Кроме того, от их курса требовался ведущий для дворовой сцены.

— Оргкомитет решил, что вести будешь ты, — сказала Нина.

— Какой оргкомитет?

— Старосты, заведующие мастерскими и мы сегодня после третьей пары.

— Значит, ещё не решил.

Нина остановилась посреди лестницы.

— Конечно. Я имела в виду, что тебя предложили.

— Кто?

— Я.

Тимур тихо присвистнул. Сева начал рассматривать стенд с правилами пожарной безопасности.

— До того, как спросила меня? — уточнила Лада.

— Нам нужно было назвать кандидатуру. Все знают, что ты подала на радио. Теперь тебя взяли. Ты умеешь говорить, тебе это полезно, сцену дадут с нормальным микрофоном.

— А если я не хочу?

— Тогда скажешь, что не хочешь.

Нина ответила слишком быстро. Лада увидела, как та уже приготовилась объяснять её отказ комиссии, находить другого человека и переставлять в папке листы.

— Не хочу, — сказала Лада.

На лестнице сверху хлопнула дверь. Мимо них пронесли фанерный щит, и всем пришлось прижаться к перилам. Нина подняла рулон ватмана, чтобы его не задели.

— Совсем? — спросила она.

— Совсем.

— Даже на час?

— Мой отказ не по часам.

— Я только уточняю объём.

— Объём — нет.

Лада ждала знакомого продолжения: что мероприятие общее, что остальных подводить нельзя, что голос на радио не отличается от голоса во дворе. Нина посмотрела на Тимура, потом на Севу, словно проверяла, существует ли выход, которого она не заметила.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда не ты.

И пошла вниз.

Лада осталась у перил. Отказ приняли так легко, что она почувствовала не облегчение, а подозрение. Будто дверь, которую долго приходилось держать плечом, внезапно открылась сама и можно было упасть.

— Это всё? — спросила она.

Нина обернулась.

— А что ещё?

— Ничего.

— Тогда после третьей пары. Если можешь.

На оргкомитете Нина сообщила, что Лада вести сцену не будет. Не объяснила причин, не сослалась на радио и не попросила Ладу повторить отказ перед всеми. Заведующая культурной работой Тамара Ильинична поджала губы.

— Молодёжи дают возможность, а она перебирает.

— Она не перебирает, — сказала Нина. — Она не соглашалась.

— Ты же сама её записала.

— Поэтому я сама и снимаю кандидатуру.

Тамара Ильинична перевела взгляд на Ладу.

— Голос есть, ответственности нет?

У Лады уже поднялась к горлу острая фраза, но Тимур опередил её:

— Голос её. Ответственность тоже её. А список ваш.

Сева кашлянул в кулак, скрывая смешок. Нина не улыбнулась. Она аккуратно зачеркнула фамилию Лады на листе и оставила строку пустой.

В тот вечер они впервые отпраздновали отказ. Тимур принёс из столярной мастерской четыре неровных деревянных кружка — пробные заготовки для ножек табурета — и объявил их медалями за неучастие. На одной выжег букву «Л».

— За выдающиеся заслуги перед чужим праздником, — сказал он.

— Медаль принимаю. Вести церемонию награждения отказываюсь.

— Принято, — ответил Сева.

Нина поставила чайник и ничего не добавила. Даже не спросила, почему Лада согласна говорить в радиоаппаратной и не согласна выйти во двор перед знакомыми. Именно это молчание оказалось самым убедительным.

Причина была проста, но Ладе не хотелось защищать её как диссертацию. На радио существовал текст. Перед ней горела лампочка, за стеклом сидел звукорежиссёр, а слушатели не смотрели, как она держит руки и куда девает лицо после последнего слова. На студенческих праздниках ведущий должен был не говорить, а нравиться: заполнять задержки, уговаривать людей хлопать, шутить над теми, кто не просил шуток, и изображать радость по расписанию. Лада умела это делать. Потому и не хотела.

В тетради четырёх ещё с марта стояла её запись: «Могу отказаться выступать и развлекать, даже если у меня получается». Теперь строка впервые понадобилась не в разговоре, а в жизни.

Следующие две недели праздник разрастался. На стене М-17 появился план двора, затем расписание, затем второй план, потому что первый перестал помещать изменения. Сева отвечал за удлинители и запретил включать чайники возле сцены. Тимур сколотил стойки для выставочных планшетов. Лада согласилась написать короткие объявления для стендов, заранее уточнив, что читать их вслух не будет.

Нина говорила, что отвечает только за площадку М-17.

Однако папка оргкомитета оставалась у неё.

Сначала она нашла нового ведущего — второкурсника Пашу Колесникова, игравшего в студенческом театре. Потом Тамара Ильинична попросила Нину составить для него порядок выходов, потому что «ты всё равно знаешь, кто где». Нина составила. Паша потерял лист, и она сделала копию. У музыкального училища сорвался ансамбль, и Нина передвинула показ сварщиков. Пекарня отказалась привозить пироги без предоплаты, и Нина пошла к бухгалтеру. Никто не поручал ей все эти дела сразу. Каждое отдельно занимало десять минут и выглядело как разумная помощь.

Лада замечала их по следам. У Нины в кармане появилось два карандаша вместо одного. На обороте конспекта по инженерной графике были записаны фамилии выступающих. Во вторник, который оставался её вечером без организации, Нина сидела у окна и вырезала из цветной бумаги стрелки.

— Сегодня вторник, — сказала Лада.

— Я знаю.

— Ты ничего не организуешь по вторникам.

— Я не организую. Я режу.

— Организационные стрелки.

— Просто стрелки. Организационными они станут в субботу.

Лада забрала у неё ножницы.

— Это мой долг перед собой, — напомнила Нина.

— Поэтому я и говорю.

— Долг мой.

— Хорошо.

Лада положила ножницы обратно. Принятый отказ вдруг показал вторую сторону: если они действительно признавали чужую границу, нельзя было отнимать у человека право нарушить собственное обещание. Даже когда нарушение было очевидным и глупым.

Нина дорезала стрелки. Потом собрала обрезки, протёрла стол и спросила, кто будет чай.

В четверг Лада вышла из радиостанции после девяти. Редакция помещалась на втором этаже дома связи, над телеграфом. Внизу пахло мокрыми пальто, бумагой и нагретой проводкой. Геннадий Петрович догнал её на лестнице.

— Белова, в субботу сможешь выйти утром?

— У меня праздник в колледже.

— Вести будешь?

— Нет.

— Тогда какой же он у тебя?

Лада хотела ответить, что присутствие не измеряется микрофоном, но редактор уже объяснял: заболела диктор, нужно прочесть городские объявления, выпуск короткий, оплата как за половину смены.

— Смогу до одиннадцати, — сказала она. — Потом мне в мануфактуру.

— До одиннадцати управимся. Только не опаздывай. Эфир твоих границ не знает.

Он сказал это без насмешки, как правило профессии. Лада записала время на обороте автобусного билета.

В М-17 горел свет. Нина стояла на табурете и прикрепляла к стене большой лист с программой праздника.

— Почему ты ещё здесь?

— Почему ты?

— Я работала.

— Я тоже.

— Тебе за это платят?

— Мне дадут благодарность.

— Ею можно погасить долг Тимура?

Из-под стола отозвался Тимур:

— Только если благодарность сорок шесть рублей с процентами.

Он прикручивал к стойке поперечину. Сева распутывал кабель у батареи. Оказалось, Нина позвала их проверить сценическую площадку после закрытия мастерских.

— Паша заболел, — сказала она.

— Насовсем?

— До понедельника. Ангина.

Лада посмотрела на программу. Возле каждого номера стояло время, а между ними — короткие фразы для ведущего. Почерк был Нинин.

— Кто будет вести?

— Тамара Ильинична ищет.

— А ты пишешь текст на случай, если найдёт неграмотного?

— Я пишу последовательность. Человек может волноваться.

— Как предусмотрительно.

Нина слезла с табурета.

— Я тебя не прошу.

— Я знаю.

— И не собираюсь просить.

— Я знаю.

— Тогда почему ты говоришь так, будто я уже виновата?

Лада не нашла ответа. Нина действительно не давила. Не напоминала, что предложение исходило от неё, не показывала пустое место в расписании как обвинение. Она просто стояла под программой с синей полосой клея на рукаве и делала всё, чтобы чужой отказ не создал неудобства никому, кроме неё.

— Потому что ты устала, — сказала Лада.

— Это не преступление.

— Нет.

— И не просьба о помощи.

— Тоже нет.

Сева выпрямился с мотком кабеля.

— Можно отменить половину номеров.

— Нельзя, — ответила Нина. — Люди готовились.

— Можно поставить между ними паузы.

— Во дворе пауза — это когда все уходят к пирогам и не возвращаются.

Тимур выбрался из-под стола.

— Я могу объявлять. Только фамилии прочитаю как написано.

— Ты в это время на показе столярной мастерской.

— Могу уйти.

— Не надо уходить с твоего показа из-за нашей сцены.

Слово «нашей» прозвучало так, будто сцена уже принадлежала Нине. Она провела ладонью по программе, разглаживая пузырь под бумагой.

— Завтра решим, — сказала она. — Сейчас всем домой.

— А ты? — спросила Лада.

— Закрою комнату.

Они вышли вместе. Нина действительно только выключила свет и повернула ключ. Но у ворот вспомнила, что оставила папку, и вернулась одна.

В субботу Бережск проснулся под тем самым северо-западным ветром, который Лада обещала две недели назад. Во дворе дома связи опрокинуло пустую урну. Лада придерживала дверь, пока вахтёр ставил её обратно, и поднялась в студию без трёх минут восемь.

Городские объявления занимали два листа. Отключение воды на трёх улицах. Изменение расписания речного трамвая. Пропала собака — рыжая, в зелёном ошейнике. Открытие «Города мастеров» в колледже. Последний текст Лада увидела уже перед эфиром.

«Гостей ждут концерт, выставка учебных работ и весёлые конкурсы. Ведущая праздника — студентка Нина Левина».

— Здесь ошибка, — сказала Лада.

Звукорежиссёр Вадим посмотрел через стекло.

— Где?

— Ведущая.

— Лист вчера принесли из колледжа.

— Всё равно ошибка.

Красная лампочка загорелась. Лада прочла объявления по порядку. Перед последним сделала вдох и произнесла только подтверждённое: адрес, время открытия, выставки, мастерские. Строку про ведущую пропустила. Вадим поднял брови, но не остановил запись.

После выпуска Геннадий Петрович постучал карандашом по листу.

— Почему съела фамилию?

— Данные устарели.

— Ты организатор?

— Я знаю человека.

— На радио знать человека недостаточно. Нужно знать факт.

Лада достала из кармана билет с записью смены и на свободном краю написала: «Нина ведёт?» Рядом поставила вопросительный знак.

— Проверю факт.

— После эфира поздно.

— Да.

Он мог снять её со следующих смен. Вместо этого забрал лист и обвёл пропущенную строку.

— Никогда не исправляй источник молча. Или подтверждай, или говори редактору до лампочки. Понятно?

— Понятно.

— Иди на свой праздник. Там как раз любят импровизацию.

Она бежала от остановки к мануфактуре, слыша музыку за два квартала. Над воротами провис плакат «ГОРОД МАСТЕРОВ». Буква «Д» завернулась от ветра и превратилась в треугольник. Во дворе пахло опилками, горячим тестом и краской.

На сцене стояла Нина.

На ней была белая блузка, которую Лада раньше не видела, и тёмная юбка. В одной руке она держала микрофон, в другой — папку. Она объявляла показ сварочного отделения, глядя не на людей, а в лист. После каждого предложения делала короткую паузу, словно ждала разрешения продолжить.

Нина не была плохой ведущей. Она точно называла фамилии, заранее предупреждала о кабеле возле сцены и дважды напомнила родителям, где найти питьевую воду. Но праздник рядом с ней не становился веселее. Он становился управляемым.

— Давно она там? — спросила Лада у Севы.

— С открытия.

— Почему не сказал?

— Ты была в эфире.

— Тимур?

— На показе. Она запретила ему уходить.

Сева держал запасной удлинитель и смотрел на Нину с тем выражением, с каким осматривал перегретую розетку: пока работает, но оставлять без внимания нельзя.

— Кто её попросил?

— Тамара Ильинична. Утром. Нина уже была с готовым текстом.

На сцену вывели троих первокурсников с макетами. Один зацепился рукавом за стойку. Нина успела подхватить планшет, передала микрофон, поправила крепление и вернулась к объявлению. Всё заняло несколько секунд. Зрители почти ничего не заметили.

Лада заметила, как Нина после этого сжала левую кисть. Пальцы дрожали.

Она обошла сцену и встала у ступеней.

— Когда перерыв? — спросила, когда Нина закончила объявление.

— Через сорок минут.

— Ты ела?

— Я не Тимур.

— Это не ответ.

— Булочку утром.

— Сейчас половина второго.

Нина перелистнула программу.

— Я тебя не просила приезжать раньше.

— Я приехала после работы.

— Тогда иди к нашей площадке. Там твои тексты на стендах.

— Нин, зачем ты согласилась?

— Потому что ведущий нужен.

— Ведущих в колледже больше одного.

— Утром не было ни одного.

— Можно было сократить программу.

— Люди готовились.

— Можно было попросить всех нас.

— Я просила не просить тебя.

— Я не сказала «никогда не проси». Я отказалась вести праздник.

— И я приняла отказ.

— А потом сделала мою работу сама.

Нина наконец посмотрела на неё.

— Это не твоя работа. Ты отказалась.

Фраза была безупречной. Лада почувствовала, как собственная претензия рассыпается: нельзя сначала отдать задачу, а потом ревновать к тому, кто её поднял.

— Тогда чья?

— Ничья. Теперь моя.

Тамара Ильинична махнула из-за кулисы. Нина поднялась на сцену и объявила конкурс студенческих газет.

Лада ушла к М-17. Их комнату заполнили посетители. Тимур показывал отремонтированную тумбочку и объяснял мальчику лет десяти, почему новое дно лучше старого, но не делает всю вещь новой. Сева прикрепил к опасной розетке табличку «НЕ ВКЛЮЧАТЬ» и стоял рядом, потому что одной табличке не доверял.

На средней полке лежала раскрытая тетрадь четырёх. Нина утром выставила её как часть истории комнаты, но закрыла листом чистой бумаги денежную запись Тимура. Видны были только первые правила.

Лада прочла собственную строку. «Могу отказаться выступать и развлекать, даже если у меня получается».

Рядом с тетрадью лежала деревянная медаль с буквой «Л».