Четверо остаются

— Потому что сейчас я повесила лист.

— Нет. Почему я узнаю сейчас, что мы решили покупать продукты вместе?

Нина оглядела стол. На нём лежала половина батона, пакет гречки и три чайных пакетика, разложенных сушиться на блюдце. Всё это было таким маленьким, дешёвым и очевидно общим, что спор казался ей неблагодарностью.

— Хорошо, — сказала она. — Не платите. Я сама.

— Вот этого я и боялся, — тихо произнёс Тимур.

— Чего?

— Что ты сначала решишь за всех, потом обидишься и заплатишь за всех. А мы останемся плохими.

— Я никого не называла плохим.

— Необязательно называть.

Нина сорвала лист со стены. Кнопка отлетела и закатилась под стол.

— Прекрасно. Каждый покупает себе своё. Мыло подпишем. Лампочку поделим на четыре сектора.

— Нин, — начал Сева.

— А что? Так честно. Каждый сам.

Она шагнула к двери, но та распахнулась раньше. На пороге стоял Семёныч с четвёртым стулом — тем самым, шатавшимся. В другой руке он держал металлический уголок.

— Кто тут ответственный за скандалы? — спросил он.

Никто не ответил.

— Вот и хорошо. Держите пациента.

Он поставил стул ножками вверх на стол и принялся крепить уголок. Друзья разошлись по углам комнаты. Нина опустилась на матрас, прижимая к колену смятый лист. Семёныч работал неторопливо, будто пауза принадлежала ему. Отвёртка поскрипывала в старом дереве.

— Стул, — сказал он, — вещь договорная. На трёх ногах можно, если заранее знать, куда падать. На четырёх все думают, что безопасно, и потому летят неожиданно.

— Это народная мудрость? — спросила Лада.

— Это у меня посетители каждый день. Насмотрелся.

Он проверил сиденье, покачал стул и направился к выходу.

— Семёныч, — позвал Сева. — Сколько мы должны за уголок?

— Нисколько. Но если найдёте красную изоленту, моя.

Когда дверь закрылась, Тимур рассмеялся первым. Лада за ним. Даже Сева улыбнулся. Нина держалась несколько секунд, потом тоже не выдержала.

— На трёх ногах заранее знаешь, куда падать, — повторил Тимур. — Предлагаю убрать одну из нас.

— Почему из нас? — спросила Лада. — Уберём тебя.

Смех прошёл, оставив после себя тишину, в которой уже можно было разговаривать.

Сева убрал с пола обрезки планки.

— Давайте перечислим, что правда общее, — сказал он. — Не потому что Нина купила. Потому что мы согласны.

— Свет, — сказал Тимур. — Лампочка общая.

— Чистота, — добавила Нина.

Лада посмотрела на неё.

— Что именно? Я могу считать чистым то, что ты считаешь катастрофой.

— Мусор выносить. Посуду за собой мыть. Пол хотя бы раз в неделю.

— Пол — согласна.

— Мыло? — спросил Сева.

— Общее, — сказала Лада. — Но покупать по очереди, а не собирать двадцать три копейки.

Нина разгладила лист на колене.

— Тогда продукты не общие.

— Чай можно общий, — сказал Тимур. — У кого закончился, тот покупает. Без подсчёта каждой чашки.

— А если кто-то покупает всё время?

— Скажет.

— А если не скажет?

— Значит, его устраивает.

Нина хотела возразить, что людей часто не устраивает именно то, о чём они молчат. Мать месяцами говорила по телефону «всё нормально», а потом исчезла окончательно, оставив у соседки пакет Нининых зимних вещей. Но это знание нельзя было положить на стол рядом с батоном. Оно было слишком большим и слишком старым.

— Хорошо, — сказала она. — Но говорим до того, как начинаем злиться.

— Невыполнимо, — заметила Лада. — Обычно человек узнаёт, что злится, когда уже хлопнул дверью.

— Тогда сразу после.

— Это можно.

Они перевернули лист расходов и стали составлять правила на чистой стороне. Тимур писал печатными буквами. Первым пунктом стало: «ОБЩЕЕ ПОКУПАЕМ ПОСЛЕ ОБЩЕГО ДА». Вторым: «У КАЖДОГО ЕСТЬ НЕПРИКОСНОВЕННЫЕ ДЕНЬГИ». Третьим: «ОТКАЗ НЕ НАДО ЗАСЛУЖИВАТЬ».

Последний предложила Лада.

— Это про окно? — спросила Нина.

— И про окно. И вообще.

— Но если, например, Сева откажется проверять проводку, мы можем сгореть.

— Тогда не пользуемся проводкой, — ответил Сева. — Моё умение не делает меня обязанным.

— Ты бы правда отказался?

— Нет. Но хочу, чтобы это было моё «да».

Тимур вывел третью строку и подчеркнул её.

— Пахнет взрослой жизнью, — сказал он. — Неприятно.

К вечеру правила заняли весь лист. Там было про гостей, ключи, тишину после полуночи и запрет брать чужую одежду без спроса. Последний пункт Лада добилась после того, как обнаружила свою кофту на спинке Нининого стула.

— Я её сушила, — оправдывалась Нина.

— Я её искала.

— Она была мокрая.

— Моя мокрая кофта имеет право быть найденной там, где я её оставила.

Некоторые правила противоречили друг другу. Гостей нужно было согласовывать со всеми, но каждый имел право привести человека, если тому негде ночевать. После полуночи требовалась тишина, однако возвращавшегося поздно следовало дождаться. Общие расходы утверждались заранее, а срочные мог оплатить любой.

— Нам нужен суд, — сказал Тимур. — Иначе при первом госте после полуночи республика рухнет.

— Нам нужна тетрадь, — сказала Лада.

Она достала из сумки толстую ученическую тетрадь в клетку. На синей обложке был нарисован глобус, слишком яркий для их выцветшей комнаты.

— Это для радиопрактики, — объяснила она. — Но преподаватель сказал вести записи в общей ведомости. Значит, свободна.

— Что мы туда запишем? — спросил Сева.

— Не правила. Правила висят на стене и делают вид, что умнее нас. Запишем, чего каждый хочет от остальных.

— Денег, — сказал Тимур.

— Просить деньги можно.

— Я пошутил.

— Просить шутку тоже можно.

Нина взяла тетрадь. На первой странице Лада написала дату: «19 марта 2004». Ниже — «Комната М-17».

— Если мы запишем просьбы, их надо будет выполнить? — спросила Нина.

— Нет, — ответила Лада. — Иначе это приказы твоим почерком.

— У меня нормальный почерк.

— Особенно в слове «Сафин».

Тимур посмотрел на заявление, приколотое у двери, и поморщился.

— Будто меня перевязали и забыли.

Сева забрал тетрадь и начертил на странице три горизонтальные линии.

— Просьба, — сказал он. — Отказ. И что-то своё.

— Какое своё?

Он задумался.

— То, что ты должен не нам.

— Государству? — спросил Тимур.

— Себе.

Слово прозвучало неловко. В их разговорах «должен себе» означало обычно выспаться или купить ботинки, но и то и другое откладывалось без последствий. Нина посмотрела на банку «ОБЩЕЕ». Деньги в ней так и не появились.

— Долг перед собой, — сказала она. — Чтобы общее не съело всё личное.

Лада взглянула на неё внимательно, но не стала напоминать, кто утром хотел поделить на всех стоимость гвоздей.

Они решили, что каждый напишет одну просьбу к остальным, один отказ, который остальные заранее признают допустимым, и один долг перед собой. Лада вырвала четыре листка из конца тетради, чтобы никто не видел чужие слова до чтения.

— А читать обязательно? — спросил Сева.

— Просьбу — да, иначе как её выполнить? Отказ — да. Долг можно не читать.

— Тогда как мы узнаем, что ты его исполнил? — спросила Нина.

— Никак, — сказал Тимур. — В этом, видимо, идея слова «себе».

Они расселись по четырём углам. Нина устроилась за столом, потому что считалась ответственной за документы; тут же поняла это и пересела на подоконник. Стекло холодило спину.

Просьба далась ей легко: «Если задерживаетесь, оставляйте записку Семёнычу или в комнате». Она переписала её, убрав слово «обязательно».

С отказом было хуже. Нина не умела заранее отказываться от того, чего ещё не попросили. Любой отказ казался дверью, закрытой на случай пожара. Она написала: «Могу не давать свой ключ». Посмотрела на фразу, зачеркнула. Это было не право, а власть.

Написала снова: «Могу не рассказывать о матери».

Сложила листок прежде, чем успела передумать.

Долг перед собой не помещался в одну строчку. Не проверять всех? Не платить за всех? Не обещать того, чего не можешь? Она написала: «Хотя бы один вечер в неделю ничего не устраивать» — и усмехнулась. Это звучало как наказание.

Тимур закончил первым и стал качаться на отремонтированном стуле. Сева писал мелко и прикрывал ладонью. Лада дважды рвала листок и начинала заново.

— Читаем по кругу, — сказала она, когда все были готовы. — Но без обсуждения. Можно задать один вопрос, если непонятно.

— Кто установил это правило? — спросила Нина.

— Я. Можете отказать.

Тимур хлопнул ладонью по столу.

— Работает система.

Первым читал Сева.

— Просьба: не трогать мои инструменты без спроса, даже если кажется, что я разрешу. Отказ: я могу не чинить вещи сразу. Долг перед собой...

Он замялся.

— Можно не читать, — напомнила Лада.

— Нет. Я буду иногда уходить гулять один и не объяснять куда.

— Один вопрос, — сказал Тимур. — Ты раньше объяснял?

— Вы раньше не спрашивали. Нина уже составила график, когда кто возвращается.

Нина открыла рот и закрыла.

Лада прочитала второй:

— Просьба: слушать мои пробные записи и говорить правду, даже если плохо. Отказ: я могу не выступать, не вести праздник и не развлекать гостей. Долг перед собой: подать заявку на практику на радио, даже если преподаватель скажет, что голос слишком низкий.

— У тебя отличный голос, — сказал Сева.

— Это уже обсуждение.

Тимур развернул свой листок.

— Просьба: если берёте у меня деньги, записывать сумму и день возврата.

— А если ты даёшь? — спросила Нина.

— Тоже. Отказ: сорок рублей на билет домой я не даю никому и ни на что. Долг перед собой: найти подработку не через дядю Рината.

— Почему не через него? — спросил Сева.

— Один вопрос уже задала Нина.

— Это было уточнение.

— Тогда ответ: потому что не хочу всю жизнь слышать, что без семьи не справился.

Осталась Нина.

Она расправила свой листок. Слова о матери стали слишком чёрными на белой бумаге. Можно было сослаться на правило и не читать долг, но отказ следовало произнести.

— Просьба: если задерживаетесь, оставляйте записку Семёнычу или здесь. Отказ: я могу не рассказывать о матери.

Никто не спросил почему. Это молчание было не пустым, а бережным, и от него у Нины защипало глаза.

— Долг перед собой: один вечер в неделю ничего не устраивать.

Тимур прыснул, но тут же прикрыл рот.

— Извини.

— Это и правда смешно.

— Что значит «ничего»? — спросил Сева.

— Не составлять списки. Не решать, кому что делать. Не проверять, где вы.

— То есть у нас будет Нинин выходной, — сказала Лада. — Предлагаю вторник.

— Почему вторник?

— По вторникам у тебя самая бесполезная пара, после которой ты особенно хочешь перестроить мир.

Они проголосовали. Нина была против вторника, но осталась в меньшинстве.

Лада переписала все просьбы и отказы на первую страницу. Долги перед собой каждый вписал своей рукой. Тимур провёл поля. Сева пронумеровал страницы. Нина хотела добавить срок действия и место для подписей, но удержалась.

— Как назовём? — спросил Тимур.

— Конституция М-17, — предложил Сева.

— Слишком громко, — сказала Лада. — Просто тетрадь четырёх.

— А если нас станет пятеро?

— Тогда купим новую мебель, — ответила она.

Нина написала на обложке: «Тетрадь четырёх». Почерк у неё действительно был ровный. Под названием она поставила дату и протянула ручку следующему. Лада нарисовала маленький микрофон, Тимур — стул с четырьмя ногами, Сева — схему окна с диагональю.

— Где хранить? — спросила Нина.

— В общем месте, — сказала Лада.

Они выбрали среднюю полку. Не верхнюю, куда дотягивался только Тимур, и не ящик стола, ключ от которого Нина носила вместе с ключом от комнаты. Тетрадь поставили между учебником по материаловедению и потрёпанным справочником радиолюбителя, оставшимся от сторожей.

В банку «ОБЩЕЕ» Тимур положил семь рублей и двадцать пять копеек. Нина хотела вернуть две лишние копейки, но не стала. Сева внёс двадцать девять рублей и написал на листе: «За первый раз. Дальше — после общего да». Лада положила десять.

— Остальное после стипендии, — сказала она. — Это не просьба и не долг. Просто информация.

Нина пересчитала деньги один раз. Второй раз не стала.

Поздно вечером они заварили чай кипятком из сторожки. Четыре отремонтированных стула стояли вокруг стола, и ни один не шатался. Пятый человек там бы не поместился, но четверым хватало места, если не расставлять локти.

— Во вторник ничего не устраиваешь, — напомнила Лада.

— Сегодня пятница.

— Я готовлю тебя заранее.

— А ты подаёшь заявку на радио.

— Это мой долг, не твоя задача.

Нина подняла обе руки.

— Молчу.

Сева достал из кармана красную изоленту, найденную в ящике списанных проводов.

— Семёнычу, — сказал он.

— Завтра отдашь? — спросила Нина.

— Когда решу.

Он улыбался, и она поняла, что это не спор. Пока не спор.

Перед сном Нина проверила дверь и положила свой ключ на стол. Общий ключ оставался у Семёныча. Она могла бы убрать тетрадь в запирающийся ящик — на случай, если в комнату войдут чужие, — но средняя полка была видна с каждого матраса.

Во вторник Нина вернулась после занятий и увидела на столе гору немытой посуды. На «ОКЕАНЕ» лежали Тимуровы ботинки. Лада репетировала скороговорки перед жёлтым абажуром, представляя, что это студийная лампа. Сева ушёл гулять один и не объяснил куда.

Нина сняла пальто. Руки сами потянулись к чашкам.

Потом она вспомнила свой долг, села на четвёртый стул и спросила:

— Чай есть?

— Есть, — ответила Лада, не прекращая упражнения. — Но чашку придётся вымыть самой.

Нина выбрала одну чашку, вымыла только её и вернулась к столу.

Комната не развалилась.

Глава 3. Не занимать до пятницы

К началу апреля у Тимура появилась привычка приходить в М-17 с бумажным пакетом.

В первый раз в пакете были четыре ватрушки. Во второй — половина копчёной курицы, уже нарезанная неровными ломтями. В третий он принёс мандарины, хотя сезон давно закончился и кожура на них была сухая, как старая краска.

— Премировали ударника, — говорил он, выкладывая еду на стол.

Лада принимала объяснение без вопросов. Сева спрашивал, остались ли на складе доски. Нина смотрела на пакет: белая бумага, зелёная надпись «Универсам», угол потемнел от масла. Тимур никогда не называл место, где работал, просто говорил «на складе». По вечерам он разгружал мебель возле железнодорожной станции, а возвращался после закрытия общежития, пахнущий древесной пылью и холодным металлом.

Первые две недели он действительно приносил с работы обрезки фанеры. Из них Сева сделал полку над батареей, а Тимур — ящик под инструменты. Потом обрезки кончились. Следом исчезли рассказы о бригадире, который путал названия пород дерева, и водителе Коле, способном уснуть стоя. Остались только пакеты.

В четверг Тимур принёс сахар.

— Ударника перевели на стратегическое сырьё? — спросила Лада.

— В стране дефицит сладкой жизни.

Он разорвал пачку и пересыпал сахар в банку из-под растворимого кофе. Несколько крупинок просыпались на стол. Обычно Тимур смахнул бы их в ладонь и съел, но теперь собрал пальцем и стряхнул на пол.

Нина заметила белую нитку на рукаве его куртки. Не древесную стружку, не упаковочный шпагат — обычную нитку от постельного белья. Значит, утром он надел куртку возле своей койки и больше нигде ею не задевал.

Она ничего не спросила. В тетради четырёх было записано, что отказ не нужно заслуживать. Там не было написано, что вопрос нужно заслужить, но Нина решила не искать лазейку.

В тот вечер они считали расходы на апрель. На столе лежали квитанция за электричество в мастерской, записка Семёныча о керосине для общей лампы и список покупок: две лампочки, мешок шпаклёвки, гвозди, новая щётка. Заведующая хозяйством разрешила им пользоваться комнатой до конца учебного года при условии, что они сами приведут в порядок дальнюю стену.

— Сто восемьдесят четыре рубля, — сказала Нина. — По сорок шесть с человека.

Тимур сразу положил две двадцатки, пятирублёвую монету и рубль. Деньги были тёплые, будто он всё это время держал их в кулаке.

— Ровно, — сказал он.

Сева внёс свою долю. Лада попросила записать за ней до стипендии.

— В пятницу отдам.

— Пятница завтра, — сказал Тимур.

— Поэтому обещание особенно надёжное.

Нина внесла строку в лист расходов. Рядом с фамилией Лады написала: «до 9 апреля». Тимур проследил за ручкой.

— Меня тоже запиши.

— Ты уже отдал.

— Вот это и запиши.

— Мы отмечаем только долги.

— Тогда откуда через месяц узнаем, кто заплатил?

Нина хотела сказать, что она узнает. Таблица была у неё перед глазами даже ночью: четыре строки, суммы, даты. Но Тимур уже смотрел не на неё, а на тетрадь на средней полке.

— Хорошо, — сказала она и поставила напротив его фамилии галочку.

Тимур кивнул, словно получил расписку.

На следующий день он ушёл раньше всех. Нина увидела его из окна учебного корпуса: он пересёк двор не к остановке, откуда ездил на склад, а к общежитию. Шёл быстро, без пакета, засунув руки в карманы.

В мастерской она нашла его куртку на спинке стула.

— Ты не на работе? — спросила Нина.

Тимур сидел на полу возле батареи и натирал наждачной бумагой деревянную ножку. На столе лежала разобранная тумбочка, которую Семёныч отдал им после списания.

— Сегодня нет.

— Почему?

— Пятница.

— Ты по пятницам всегда работал.

Он подул на ножку, и пыль осела на брюки.

— Сегодня решил не работать.

— А завтра?

— Завтра суббота.

— Тимур.

— Нина.

Она остановилась у стола. Спрашивать дальше означало делать именно то, против чего они недавно составили правила. Не спрашивать означало оставить друга сидеть на полу с чужой тумбочкой и сорока шестью рублями, выложенными вчера слишком быстро.

— Ты потерял работу?

Наждачная бумага замерла.

— Нет.

— Значит, сегодня вернёшься?

— Я сказал: сегодня не работаю.

— Это не ответ.

— А у тебя был вопрос, на который я обязан ответить?

Она почувствовала знакомое раздражение: кто-то видел открытую дверь и всё равно стоял на пороге, требуя отдельного приглашения. Так в детстве мать могла целый день лежать лицом к стене, а Нина готовила суп, приносила воду и злилась, что никто не объясняет ей правила спасения.

— Нет, — сказала Нина. — Не обязан.

Тимур снова повёл наждаком по дереву. Движение было слишком сильным; на округлой ножке появилась плоская грань.

— Но если тебе нужны деньги…

— Не нужны.

— У меня есть.

— Поздравляю.

— Я могу одолжить.

— Я не просил.

— Хорошо.

Она сняла пальто, повесила на гвоздь и стала разбирать листы для курсовой. Бумага шелестела громче наждака. Тимур обработал одну ножку, потом вторую. Плоские грани получались одинаковыми, и это почему-то злило ещё сильнее.

Через час пришла Лада с десятью рублями долга и новостью, что её допустили к пробной записи на радио. За ней явился Сева, принёс моток провода и долго объяснял, почему он не для стены, а только для настольной лампы. Тимур шутил, предложил сделать Ладе студию в шкафу и ни разу не посмотрел на Нину.

Она решила, что ошиблась.

В субботу в общежитии выдавали постельное бельё. Нина стояла в очереди у кладовой, когда услышала за дверью голос коменданта:

— Сафин, ещё раз увижу — выселю. Здесь не рынок.

— Это ремонт, Тамара Павловна.

— Ремонтируй бесплатно, если руки чешутся. Деньги с жильцов собирать запрещено.

Тимур вышел из кладовой с отвёрткой в руке. Увидев Нину, спрятал её в карман, будто это было доказательство преступления.

— Что ты ремонтировал?

— Тумбочку.

— За деньги?

— За пять рублей.

За его спиной комендант громко передвинула стопку простыней.

— На складе тебя уволили?

— Не уволили. Не позвали.

— Какая разница?

— Большая. Если уволили, значит, была работа. А нас брали на разгрузку, когда машина приходила. Водитель нашёл племянников. Теперь машина приходит к ним.

Очередь за Ниной придвинулась ближе. Девушка с тазом посмотрела на Тимура и отвернулась слишком поздно.

— Поговорим в комнате, — сказала Нина.

— Мы уже поговорили.

— Ты мне соврал.

— Я сказал, что не потерял работу. Нельзя потерять то, чего тебе не давали.

Он ушёл по коридору, обходя людей боком. В кармане куртки отвёртка оттягивала ткань.

Нина получила бельё на четверых. Ладе и Севе она обычно брала комплекты по доверенности, Тимуру — потому что он забывал день выдачи. На этот раз его простыни казались присвоенными без спроса. Она положила свёрток на его койку и ушла в М-17.

К вечеру нужно было заплатить за шпаклёвку. Семёныч договорился с магазином у пристани, что им отложат повреждённый мешок дешевле, но только до закрытия. Нина разложила деньги на столе. Доля Тимура лежала среди остальных — те самые две купюры, пятирублёвая монета и рубль.

Она взяла сорок шесть рублей и положила в конверт с надписью «Тимур».

Потом достала свои.

Замена была бессмысленной: общая сумма не менялась, а его деньги всё равно уже стали шпаклёвкой. Нина понимала это. Но она также знала, сколько стоит койка в общежитии, сколько — обед в столовой и сколько билетов до дома можно купить на сорок шесть рублей. В тетради Тимур оставил неприкосновенными сорок. Он только что отдал больше этой суммы за стену, в которой даже не жил.

Нина переложила его деньги в конверт, а в общую стопку добавила свои сорок шесть.

На листе расходов напротив Тимура галочка осталась. Она поставила такую же напротив себя.

Сева вошёл, когда Нина заклеивала конверт.

— Что это?

— Его доля.

— Он её внёс.

— Я верну.

Сева снял кепку, стряхнул с неё мелкий дождь и прочёл надпись.

— Он просил?

— Нет.

— Тогда не делай.

— Ему не на что жить.

— Он тебе сказал?

— Его выгнали со склада. Он чинит тумбочки за пять рублей.

— Это не значит, что ему не на что жить.

— А что это значит?

Сева пожал плечами.

— Что он чинит тумбочки за пять рублей.

— Очень полезное наблюдение.

— Ты спросила.

Нина сунула конверт в тетрадь четырёх между первой и второй страницами.

— Пусть решит сам.

— Ты уже решила за него, — сказал Сева. — Теперь ему можно только согласиться или устроить скандал.

— Можно взять деньги.

— Это и есть согласиться.

Сева поставил провод на полку и вышел за шпаклёвкой. Нина осталась одна. Конверт делал тетрадь толще, и обложка приподнималась с одного угла.

Она почти вытащила его. Потом представила, как Тимур завтра отказывается от обеда, и оставила.

Вечером они работали над стеной. Старая известь сходила пластами, под ней проступали карандашные надписи прежних жильцов: даты, фамилии, счёт какого-то футбольного матча. Лада читала их вслух голосом радиоведущей.

— «Коля плюс Люся, двадцать седьмое августа восемьдесят шестого года. Погода ясная, отношения облачные».

— Там нет про отношения, — сказал Тимур.

— Редакторская реконструкция.

Он пришёл позже всех и сразу взял шпатель. На пальцах у него были свежие порезы, тонкие и частые. Нина спросила, нужны ли перчатки.

— Нет.

Больше она не вмешивалась. Они очистили половину стены, замешали немного шпаклёвки и заделали самые глубокие трещины. Тимур работал лучше всех: проводил шпателем снизу вверх, снимал лишнее одним движением. Семёныч заглянул, одобрительно хмыкнул и сказал, что с такими руками можно заработать не только на сахар.

Тимур ответил, что сахаром платят надёжнее.

Когда закончили, Нина достала тетрадь.

— Там тебе.

Он увидел конверт сразу. Прочёл своё имя, открыл, пересчитал деньги.

— Что это?

— Твоя доля за апрель.

— Моя доля в стене.

— Я заплатила за тебя.

Лада перестала отмывать кисть. Сева продолжал собирать инструмент, но медленнее.

— Зачем? — спросил Тимур.

— Потому что склад закрылся.

— Склад не закрылся.

— Для тебя закрылся.

— А ты решила открыть банк?

— Я просто вернула деньги.

— Просто было бы спросить.

— Ты бы отказался.

— Значит, ты знала ответ.

Тимур положил купюры на стол. Монета покатилась и упала на пол. Никто не наклонился за ней.

— Забери, — сказала Нина.

— Нет.

— У тебя нет работы.

— Есть руки.

— Которые режешь о чужие тумбочки за пять рублей.

— Мои руки. Мои пять рублей.

Он говорил тихо, и от этого слова становились тяжелее. Нина услышала в своём голосе будущую грубость и всё же не остановилась: