Четверо остаются

Нина кивнула, будто честность Лады подтверждала её расчёт.

— Тогда неделю не используем северную часть. После защиты пишем.

— Нет, — сказал Сева.

Слово прозвучало ровно. Он не повысил голос, не стал перечислять опасности, которых не мог доказать. Подошёл к тетради и раскрыл страницу с мартовскими правилами.

«Могу не чинить сразу, если меня не спросили и не согласовали время».

— Вы думаете, я опять что-то чиню, — сказал он. — Что можно подождать, пока я найду правильного человека и объясню правильными словами. Я не чиню. Я сообщаю.

Он вынул из папки Нины чистый лист. Написал директору колледжа: в помещении М-17 обнаружены свежая кирпичная пыль и изменение трещины у северной стены; просит ограничить доступ и организовать профессиональное обследование. Не написал ни «аварийное состояние», ни «угроза обрушения». Внизу поставил своё имя и дату.

— Я отнесу от себя, — сказал он. — Ваши подписи не нужны.

Нина прочла письмо.

— Тогда это будет выглядеть так, будто остальные с тобой не согласны.

— Они не согласны.

Тимур поморщился.

— Я согласен, что проверить надо.

— Но не согласен сообщить сегодня.

— Да.

Сева сложил лист пополам.

Нина могла отпустить его. Для этого достаточно было отойти от двери. Вместо этого она сказала:

— До понедельника канцелярия всё равно ничего не сделает. Сегодня пятница. Дай мне выходные найти специалиста через городской отдел. В понедельник утром, если никто не придёт, я сама зарегистрирую письмо вместе с тобой.

— Почему через городской отдел?

— Там работает отец моей одногруппницы.

— Ты уже звонила?

— Позвоню сегодня.

— Когда ты узнала про него?

Нина не ответила сразу.

— Вчера вечером.

— Почему не сказала утром?

— Потому что хотела сначала договориться.

В её мире несделанное обещание не существовало, пока она не могла предъявить результат. Поэтому никто не видел, сколько дорог она открывала и сколько закрывала одна.

Сева посмотрел на троих. Лада отвела глаза первой. Тимур сел на край общего стола, осторожно, будто теперь сомневался во всём здании.

— До понедельника, — сказал Сева. — Последний раз.

Он положил письмо в тетрадь на страницу с двумя отсрочками.

— Не забирай его, — сказал он Нине.

— Не буду.

В выходные М-17 была закрыта. Нина звонила одногруппнице, потом её отцу, потом секретарю городского отдела. Отец уехал на дачу и обещал ответить в понедельник. Нина никому не сообщила об этом, потому что ответ ещё мог измениться.

В понедельник утром она пришла первой. Под дверью лежала новая полоска красной пыли, заметнее прежней. Письмо в тетради казалось слишком коротким для всего, что оно могло отнять.

Нина вынула его, разгладила сгиб и переписала начисто. Добавила фамилии всех четверых и оставила возле каждой место для подписи.

Потом услышала шаги в коридоре.

Она могла положить оба листа рядом и рассказать, что специалиста нет. Могла признать, что выходные ничего не решили.

Вместо этого убрала Севино письмо в прозрачный файл своей папки, а чистовик положила под тетрадь.

— Есть новости? — спросила Лада, входя.

— Жду звонка из городского отдела.

Это было правдой.

— А письмо? — спросил Сева.

Нина коснулась папки локтем.

— Давайте до обеда. Если они пришлют человека, приложим его заключение.

Сева посмотрел на свежую пыль. Потом на влажную тряпку, оставленную возле стены с пятницы.

Он ничего не сказал.

Тимур открыл окно. Лада поставила часы на стол. Было девять семнадцать.

До обеда оставалось два часа сорок три минуты. Их временное молчание уже прожило одиннадцать дней и научилось каждый раз называться последним.

Глава 6. Выпускной маршрут

В одиннадцать сорок две из городского отдела позвонили и сказали, что осмотром учебных помещений занимается владелец здания.

Нина записала фамилию женщины, которая это сообщила, хотя фамилия ничего не меняла. Потом достала из папки Севино письмо.

— Идём, — сказала она.

Сева не спросил куда. Лада убрала часы, Тимур закрыл окно. У двери Нина задержалась, вернулась к столу и положила рядом с тетрадью свой чистовик на четверых.

— Этот тоже возьмём?

— Там нет наших подписей, — сказал Тимур.

— Подпишете?

Он посмотрел на Севу.

— Если ещё можно.

Сева придвинул лист. Подписался первым, потом передал ручку Ладе. Тимур поставил фамилию медленно. Нина подписала последней и перечеркнула в тексте слово «предположительно», оставив только наблюдаемые признаки.

В канцелярии приняли оба письма как одно обращение с приложением. Секретарь поставила входящий номер на копии и сказала, что помещение должны закрыть до решения комиссии. Нина знала, что так будет. Всё равно спросила:

— Вещи можно забрать?

— Под присмотром завхоза.

К вечеру на двери М-17 появилась бумажная пломба. Четверым дали двадцать минут. Они вынесли столешницу, инструменты, кассеты, коробку с чашками и папки. Общий стол и четыре конторских стула остались внутри: они принадлежали колледжу. Тетрадь Лада держала под мышкой.

Красная пыль лежала у стены нетронутой. Теперь её не надо было доказывать друг другу.

Комиссия приехала через четыре дня. Северную часть этажа закрыли, а после обследования укрепили участок кладки временными стойками. В заключении, которое Севе показал преподаватель, не было слова «обрушение». Было написано, что длительное увлажнение и повреждение кладки требуют ограничения нагрузки и проектного решения.

— Значит, мы не зря написали, — сказал Тимур.

— Мы зря ждали, — ответил Сева.

Никто не спорил. Нина принесла тетрадь и под двумя отсрочками написала: «Письмо подано 7 июня. Входящий номер 184». Хотела добавить, что доступ ограничен и вещи вынесены, но это уже выглядело отчётом, а не признанием.

— Я спрятала твоё письмо, — сказала она Севе.

Лада и Тимур одновременно подняли головы.

— Куда? — спросил он.

— В папку. В понедельник утром. Не уничтожила, просто не положила на место.

— Я видел, что его нет.

— Почему не спросил?

— Хотел понять, скажешь ли ты.

Нина сжала ручку.

— Это была проверка?

— Нет. Устал проверять за тобой.

Она записала ещё одну строку: «Нина убрала письмо без согласия Севы и предложила новую отсрочку». Подпись поставила только свою.

— Достаточно? — спросила она.

— Для стены — нет, — сказал Сева. — Для нас посмотрим.

До выпускного их допустили в закрытую часть этажа один раз — забрать со стены фотографии. Нина сняла четыре снимка: затопленный коридор общежития, первый вечер в пустой комнате, апрельский праздник и общий стол после эвакуации, голый, с чистым прямоугольником там, где лежала тетрадь.

Саму комнату пообещали открыть после ремонта, но никто не назвал дату. Формально приказ о мастерской заканчивался вместе с семестром.

За неделю до вручения дипломов каждому пришло предложение, которое делало Бережск временным.

Ладе позвонили из областного радио. Её записи услышал редактор утренней программы и предложил трёхмесячную стажировку в Самарине — пять часов поездом, общежитие при телецентре и небольшую оплату. Начать нужно было первого августа.

Тимура звали на мебельную фабрику в Заволжск. Мастер, у которого он работал, показал его тумбочку знакомому начальнику цеха. Там давали место в рабочем общежитии и обещали доплату после испытательного срока.

Севу преподаватель рекомендовал в проектную организацию областного центра. Работа начиналась с копирования чертежей и выездов с инженером. Денег предлагали меньше, чем на фабрике Тимуру, зато можно было продолжить заочное обучение.

Нина одна получила место в Бережске. Городской отдел благоустройства искал техника на временный договор. Должность звучала скромно, но в ней были планы дворов, обращения жителей и настоящие объекты, а не учебные макеты.

Они разложили четыре письма на подоконнике лестничной площадки. В М-17 их не пускали, свободной аудитории не нашлось.

— Хороший у нас общий план, — сказала Лада. — В четыре стороны.

— У тебя не сторона, а радиус вещания, — заметил Тимур.

— В пять часов поездом мой голос будет очень уставшим.

Нина взяла предложение Севы.

— Заочное оплатят?

— Половину после первого года.

— Где жить?

— В комнате у двоюродного брата. Пока он не женится.

— Он собирается?

— Надеюсь, не до сентября.

Она вернула письмо и потянулась к Тимурову. Он накрыл его ладонью.

— Я уже согласился.

— Когда?

— Вчера.

— Почему не сказал?

— Потому что это моя работа.

Фраза не была злой, но Нина отдёрнула руку.

Лада ещё не ответила областному радио. Сева должен был дать ответ до пятницы. Нина подписала свой договор утром и теперь чувствовала себя человеком, оставшимся на пристани с чужими чемоданами.

— Значит, всё? — спросила она.

— Что — всё? — Лада сложила письмо пополам.

— Разъедемся. Комнаты нет. Через год будем поздравлять друг друга открытками.

— Я открытки не подписываю, — сказал Сева.

— Очень утешает.

Тимур забрал своё письмо.

— Можно приезжать.

— Куда?

Никто не ответил. Общежитие после выпускного надо было освободить за три дня. Родители Лады жили в маленькой квартире на другом конце города. Севина мать — в посёлке за сорок километров. Тимур собирался сразу в Заволжск. Нина снимала угол у пожилой женщины, которая запрещала приводить гостей.

Без М-17 у дружбы не было адреса.

Вручение дипломов назначили на двадцать девятое июня. Нина составила маршрут по важным местам колледжа: актовый зал, мастерские, двор и набережная. После истории со стеной она показала план всем и возле каждого пункта оставила графу «иду / не иду». Тимур вычеркнул торжественный круг по кабинетам. Лада отказалась читать со сцены речь от группы. Сева согласился нести общий фотоальбом, но не согласился фотографироваться у закрытой двери М-17.

— Почему? — спросила Нина.

— Не хочу делать из пломбы память.

Она вычеркнула дверь из маршрута.

В день выпуска было жарко. Мантии колледж не выдавал; все пришли в одежде, которую потом можно было носить. Тимур купил светлую рубашку на размер больше и весь день подворачивал рукава. У Лады были синие туфли, натиравшие пятки. Сева надел пиджак старшего брата. Нина приколола к воротнику маленькую серебряную булавку матери и никому не объяснила, откуда она.

После актового зала группа рассыпалась по двору. Родители фотографировали дипломы, преподаватели искали тень. Четверо дошли до ворот и остановились: дальше по плану была набережная, но у каждого родственники ждали в разные часы.

— У меня автобус в четыре десять, — сказал Сева.

— Мои придут к пяти, — сказала Лада.

— Мастер просил зайти, — добавил Тимур.

Нина держала папку с маршрутом. Половина клеток осталась пустой.

— Тогда не идём.

— Ты хочешь идти, — сказала Лада.

— Маршрут общий.

— Общего маршрута уже нет.

Нина посмотрела на ворота. За ними город продолжался без всякой церемонии: автобус выпустил пассажиров, женщина несла сетку с абрикосами, у киоска спорили о сдаче.

— Давайте хотя бы до реки, — сказал Тимур. — Потом разойдёмся.

Они пошли не по Нининому плану, а короткой дорогой через дворы. Лада сняла туфли и несла их за ремешки. Сева отдал ей свои носки, чтобы асфальт не обжигал ступни. Тимур нёс четыре диплома в пакете из мебельного магазина. Нина впервые за месяц оставила папку в общежитии.

На набережной торговали квасом. Они купили один большой стакан и четыре маленьких, потому что Тимур всё ещё считал расходы вслух. Сели на нагретые каменные ступени.

— Я соглашусь на стажировку, — сказала Лада.

— Сегодня? — спросила Нина.

— Завтра. Сегодня у них никто не работает.

— Можно оставить сообщение.

— Нина.

— Молчу.

Сева достал из пакета диплом, проверил фамилию и снова убрал.

— Я тоже поеду.

— Все поедут, — сказал Тимур. — Кроме Нины.

— Спасибо, что заметил.

— Ты остаёшься не вместо нас. У тебя работа здесь.

Нина отпила квас. Он был слишком сладким.

— А комната?

Сева посмотрел на реку.

— Комната колледжа.

— Была. После ремонта северный блок хотят сдавать. Семён Аркадьевич сказал, фонд ищет арендаторов.

— Когда сказал? — спросила Лада.

— Вчера.

— И у тебя уже есть план.

Нина не стала притворяться.

— Можно оформить общественную мастерскую. Не через колледж. Нужен договор, небольшая плата и ответственный арендатор.

— Небольшая — это сколько? — спросил Тимур.

Она назвала сумму. Тимур присвистнул.

— В месяц?

— После ремонта. Пока могут дать льготный период, если мы сами покрасим и приведём всё в порядок.

— Мы разъезжаемся, — напомнил Сева.

— Не навсегда.

— Я не знаю.

Эти три слова Нина переносила хуже отказа. Отказ можно было записать и учесть. Неизвестность не помещалась ни в одну графу.

— Будете приезжать в мае, — сказала она. — В последний выходной. Как на праздник мастерских.

— Каждый год? — спросила Лада.

— Каждый.

— У нас ещё первой работы не было, а ты уже составила расписание на двадцать лет.

— Не расписание. Одна дата.

Тимур пересчитал на пальцах дорогу из Заволжска.

— Я смогу. Если смены не поставят.

— А если поставят? — спросил Сева.

— Поменяюсь.

— А если не поменяются?

— Тогда не приеду.

Нина отвернулась.

Лада коснулась её плечом.

— Вот это и надо записать сразу. Встречаемся, если можем. Не «любой ценой».

— Тогда никто не приедет.

— Тогда, может быть, причина важнее встречи.

— Всегда найдётся причина.

— И всегда найдётся человек, который решит, что она недостаточная, — сказал Сева.

Мимо прошёл теплоход, подняв низкую волну. Вода ударилась о ступени и не достала до их ног.

Нина достала из сумки тетрадь. После эвакуации она носила её с собой, хотя это нарушало правило общей полки. Полки больше не было.

— Хорошо. Как написать?

Лада взяла ручку.

«В последний выходной мая встречаемся в Бережске. Каждый заранее сообщает, приедет или нет. Отказ не требует доказательств. Если не могут двое или больше, выбираем другую дату или пропускаем год».

— «Пропускаем год» звучит ужасно, — сказала Нина.

— Зато честно.

Тимур добавил: «Тот, кто приехал один, не считается брошенным».

— Это про тебя? — спросила Лада.

— Про любого.

Сева приписал: «Старая запись не заменяет нового согласия».

— Мы же о встрече, — сказала Нина.

— Именно.

Они подписали страницу. Нина поставила дату и ниже написала: «Сохранить М-17 как место встреч и работы».

— Подождите, — сказал Тимур. — Это уже другое.

— Связанное.

— Для тебя связанное. Мы ещё не решили платить.

Нина зачеркнула строку. Бумага стала серой, но слова всё равно читались.

— Тогда решайте.

— Сегодня выпускной, — сказала Лада. — Можно не решать всё сегодня.

— Арендатора будут искать сейчас.

Сева попросил показать расчёт. Нина вынула сложенный лист: предполагаемая аренда, электричество, материалы, четыре доли. Внизу отдельной строкой стояло: «Если кто-то временно не может — покрывает Н. Л.».

Тимур прочёл её вслух.

— Нет, — сказал он.

— Это страховка.

— Это опять мои сорок шесть рублей, только каждый месяц.

— Ты будешь получать зарплату.

— Поэтому я хочу сам решить, на что её тратить.

Лада посмотрела на свою долю.

— На стажировке мне столько не дадут.

— Первые месяцы можешь не платить.

— А потом буду должна?

— Нет.

— Тогда платить будешь ты.

Нина сложила расчёт.

— Хорошо. Я возьму договор на себя. Комната останется, а вы будете участвовать, когда сможете.

— Мы этого не просили, — сказал Сева.

— Я прошу. Моя просьба на этот год: не дать комнате исчезнуть.

Тетрадь лежала у Лады на коленях. Просьбу можно было записать. И можно было отказать.

— Ты просишь нас что сделать? — уточнила она.

Нина задумалась. Заплатить они не могли. Остаться — не хотели. Подписать договор на четверых значило бы разделить неизвестный риск, который Сева после стены не согласился бы принимать вслепую.

— Оставить там свои стулья, — сказала она. — Когда помещение откроют. Не забирать право возвращаться.

— Стулья не наши, — напомнил Тимур.

— Тогда четыре любых стула.

Лада записала просьбу именно так: «Если М-17 снова откроется, поставить четыре разных стула и не считать пустой стул уходом человека».

Сева прочитал.

— Это могу.

— Я тоже, — сказал Тимур.

Лада кивнула.

О договоре в тетради не написали.

В августе северный блок открыли после временного усиления. Фонд согласился на годовой договор с Ниной Левиной как с индивидуальным арендатором, если колледж подтвердит культурно-учебное назначение комнаты. Нина подписала договор одна. Первые три месяца оплатила из зарплаты и денег, которые откладывала на зимнее пальто.

Она сообщила друзьям уже после подписи.

Лада прислала из Самарина открытку без готового текста: на обороте написала время своего первого утреннего эфира и вопрос, есть ли в комнате радио. Тимур отправил перевод за два месяца и потребовал записать его как долю, а не возврат. Сева прислал заказным письмом копию заключения по стене и короткую записку: «Проверь, кто отвечает за следующий осмотр».

В октябре Нина поставила в М-17 четыре стула. Один старый конторский удалось выкупить у колледжа. Второй Тимур нашёл на фабричном складе брака и отремонтировал в выходной. Третий был складным, его привезла Лада в свой первый приезд. Четвёртый Сева сделал из двух списанных лабораторных табуретов и предупредил, что на нём нельзя раскачиваться.

Стулья не совпадали ни цветом, ни высотой. За общим столом они смотрелись так, будто каждый пришёл из отдельной жизни и согласился только постоять рядом.

Нина села на свой — старый конторский — и открыла тетрадь.

На странице выпускного маршрута стояли четыре подписи под майской встречей. Ниже — просьба о стульях. Ещё ниже оставалось свободное место.

Она написала: «Договор аренды до 31 августа 2005 года. Ответственный арендатор — Нина Левина».

Хотела добавить: «для всех».

Не добавила.

Глава 7. Первый пустой стул

В последний четверг мая Тимур позвонил первым.

Нина сидела в М-17 на полу и красила нижнюю перекладину складного стула. Зеленая краска, найденная в кладовой колледжа, оказалась жиже, чем обещал завхоз, и с кисти капало на газету. На первой странице газеты сообщали о новом речном маршруте; Нина подложила под ножку фотографию теплохода и только потом сняла трубку.

— Я не приеду, — сказал Тимур.

За его голосом звякнула посуда. Кто-то открыл кран, вода ударила в металлическую раковину.

Нина выпрямилась.

— Совсем?

— Совсем — это надолго. В субботу не приеду.

— У тебя смена?

— Отец заболел. Я у него.

Тимур говорил не из Заволжска. В квартире его родителей телефон стоял в коридоре на табурете, и когда они созванивались осенью, в трубке всегда было слышно соседское радио за тонкой стеной. Сейчас радио тоже бормотало — мужской голос перечислял погоду в районах области.

— Что случилось?

— Ему стало плохо на работе. Сейчас дома. Врач приходил.

— А в больницу?

— Нин, врач приходил. Лекарства купили. Я здесь до воскресенья.

Она посмотрела на четыре стула. Конторский был ее. Складной привезла Лада. Сева сварил свой из двух табуретов и прислал поездом, обмотав ножки мешковиной. Тимуров стул стоял у окна: темное дерево, гладкая спинка, под сиденьем едва заметная метка фабричного склада. Он сделал его из брака так хорошо, что брак приходилось искать.

— Лада уже взяла билет, — сказала Нина. — Сева тоже.

— Я знаю. Я им позвоню.

— Мы можем перенести.

— Не надо. У Лады эфир в понедельник, Сева потом на объекты уезжает. Встречайтесь.

— Но это первая.

— Поэтому сразу проверим, работает ли наше правило.

Нина поставила банку с краской подальше от ноги.

— Тебе что-нибудь нужно?

На кухне у Тимура перестала литься вода.

— Нет. Спасибо.

— Я серьезно.

— И я. Просто посиди с пустым стулом и не назначай его предателем.

Он попытался сказать это легко. Не получилось. Нина услышала усталость и ухватилась за нее как за доказательство того, что словами он просит не о том.

— Позвони вечером, — сказала она.

— Если смогу.

— Во сколько?

— Не знаю. У отца нет расписания болезни.

После разговора она докрасила перекладину. На газете вокруг теплохода расплылось зеленое озеро.

В тетради на странице выпускного стояло: «Отказ не требует доказательств». Нина прочла запись трижды, будто при достаточном внимании между строк могло обнаружиться исключение для первого года.

Вечером позвонила Лада из Самарина. Она работала уже не стажером, а редактором коротких утренних выпусков, снимала комнату вместе с костюмером местного театра и за десять месяцев научилась спать под любой голос, кроме собственного в записи.

— Я приеду в одиннадцать сорок, — сказала она. — Уеду в воскресенье в шесть. Сева будет к двум. Купи хлеб, только не тот серый кирпич, которым ты нас кормила в октябре.

— Тимура не будет.

Лада помолчала.

— Смена?

— Отец заболел.

— Сильно?

— Врач оставил дома.

— Тогда понятно.

— Что понятно?

— Почему не будет.

Нина провела пальцем по высохшей краске. На нижней стороне перекладины остался потек. Его никто не увидел бы, но она перевернула стул и стала искать наждачную бумагу.

— Мы целый год собирались.

— Собирались, — согласилась Лада. — И соберемся втроем.

— Он странно говорил.

— У него отец болеет.

— Именно.

— Нина, не произноси это так, словно нашла улику.

— Я ничего не нашла.

— Хорошо. Тогда купи хлеб.

В пятницу Тимур не позвонил. В половине десятого Нина набрала номер его родителей. Трубку сняла женщина, которую она никогда не видела.

— Сафины слушают.

— Здравствуйте. Тимура можно?

— Он в аптеку ушел. А кто его?

— Нина. Из Бережска.

— Из колледжа которая?

— Да.

— Я мать. Передам.

Нина спросила, как отец. Женщина ответила не сразу, словно оценивала право незнакомого голоса знать подробности.

— Слабый. Ночью не спал. Сейчас задремал.

— Вам помощь нужна?

— Тимур приехал. Сестра завтра будет. Справимся.

Это было второе «не нужно» за сутки. Нина поблагодарила и положила трубку.

На работе она до обеда чертила схему двора, где жильцы просили убрать две скамейки из-под окон и поставить те же две скамейки возле детской площадки. Начальница вернула схему: Нина передвинула скамейки, но забыла отметить старые бетонные основания.

— Ты сегодня здесь? — спросила начальница.

— Конечно.

— Тогда будь здесь. Двор подождет один день, а ты потом неделю будешь объяснять, почему люди спотыкаются о твои невидимые пеньки.

Нина исправила чертеж. В обеденный перерыв она пошла не в столовую, а на автовокзал.

До поселка, где жили родители Тимура, ходили два автобуса в день. Вечерний уходил в семнадцать двадцать и прибывал около девяти. Обратный был в субботу в семь утра. От поселка до Бережска — три с половиной часа, если не сломается автобус и паромная переправа не задержит рейс.

Нина купила билет в один конец.

Она объясняла себе, что не собирается никого привозить. Только посмотрит, нужна ли помощь. Отвезет лекарства, если потребуются. Приготовит еду. Посидит с отцом, чтобы мать Тимура поспала. Потом вернется утренним автобусом одна.