Мы любили друг друга на разных языках

«Звучит так официально».

Или: «Боже, как это мило».

Но это слово «мило» в её ушах звучало как тупой ножик, медленно режущий кожу на лице.

Она приехала сюда не для того, чтобы выступать на сцене. Ей не хотелось «говорить как» кто-то другой, она хотела по-настоящему жить этим языком и выражать себя с его помощью.

Но постепенно она осознала, что язык — это не просто правильная грамматика и точное произношение. Человек, по-настоящему принадлежащий к какому-то языку, не просто умеет говорить, но и обладает тем ощущением «присутствия», когда, говоря, не вызывает у окружающих особого внимания, а молча не чувствует себя чужой.

И именно этого чувства принятия ей не хватало больше всего.

Несмотря на то, что она старалась читать местные новости, пыталась понять иронию в диалогах фильмов и подражала интонации однокурсников, она по-прежнему чувствовала себя как неправильно вставленный кусочек пазла, который изо всех сил пытается вписаться в общую картину, но у которого всегда один уголок торчит.

Жизнь тоже не начиналась так легко, как в кино. Ей не повезло с радушной и общительной принимающей семьёй, и она не встретила ни высокого, богатого и красивого библиотекаря, ни романтичного бариста.

Она тоже пыталась проявить инициативу. Однажды после ужина она принесла в столовую приготовленную ею кашу и с улыбкой спросила другую девушку: «Хочешь попробовать?»

Та вежливо ответила: «Спасибо, я не очень голодна».

Вернувшись в комнату, она вылила всю оставшуюся кашу в унитаз.

Ей казалось, что она, как тарелка с горячей кашей, вошла в дом, где все пьют только холодные напитки: никто её не ненавидел, но и по-настоящему принимать её тоже никто не хотел.

На столе стояла маленькая деревянная лампа с резьбой, привезённая из Цюйфу, с надписью «Сохраняй спокойствие при любых обстоятельствах».

В такие моменты ей обычно не удавалось заснуть. Она приподнималась, обнимая колени, включала телефон и открывала знакомое окно чата. Вверху страницы было написано: «Том Нортон».

Окно чата было пустым: ни синей отметки «Прочитано», ни новых ответов. Последнее сообщение, которое она отправила, было три недели назад.

«Дорогой Том, прости меня. Я очень скучаю по тебе. Скажи, пожалуйста, что нужно сделать, чтобы ты меня простил».

Оно висело там в одиночестве, словно письмо, которое никогда не дойдет до адресата.

В её телефоне хранилось не менее десяти неопубликованных черновиков. Некоторые из них насчитывали тысячу иероглифов, а в других было всего одно предложение: «Я поступила неправильно». Каждый раз, когда она хотела нажать «Отправить», её палец останавливался, словно его удерживала какая-то невидимая сила.

Иногда ей даже начинало казаться, что она преувеличивает. Может быть, в глазах Тома это было всего лишь случайным переходом границ в отношениях учителя и ученицы, просто недоразумением. Возможно, он вовсе не был так ранен, как ей казалось, а просто чувствовал неловкость и считало это неприятностью.

Но в другие моменты она в душе возражала себе: он потерял работу, был вынужден уехать из Китая и, возможно, даже не сможет вернуться к любимой профессии учителя. А всё это произошло из-за неё, из-за того необдуманного длинного письма, которое она написала в своём блоге.

В те дни каждое слово, написанное ею в блоге, исходило из сердца. Не для того, чтобы привлечь внимание, не для того, чтобы бросить вызов системе. Это было самое искреннее и смелое признание в её семнадцатилетней жизни.

Ей снился Том.

Во сне он стоял у окна библиотеки в серо-голубой рубашке, держа в руках книгу «Грозовой перевал»; ветер, дувший из открытого окна, развевал его золотисто-каштановые пряди волос.

«Ты пришла», — он не обернулся, а лишь тихо произнес эти слова.

Она шаг за шагом приближалась, хотела протянуть руку и коснуться его плеча, но никак не могла подойти к нему.

«Почему ты меня игнорируешь?» — взволнованно воскликнула она.

Он наконец обернулся, но это уже не было знакомое ей лицо. Его глаза были пустыми, без выражения, словно размытый ветром портрет.

Когда она проснулась, углы её глаз уже были влажными.

В тот день она открыла почтовый ящик, отыскала старое уведомление от школы, нашла адрес почтового ящика, которым когда-то пользовался Том, написала официальное письмо с извинениями и приготовилась отправить его на его старый школьный адрес:

Тема: Искренние извинения

Дорогой Том,

я знаю, что ты, возможно, никогда не получишь это письмо. Но я чувствую, что должна его написать, хотя бы ради честности.

Я никогда не хотела причинить тебе боль. То, что я написала тогда, было продиктовано страстью, растерянностью, восхищением и острой потребностью быть замеченной. Я не подумала о последствиях, и за это мне очень жаль.

Вы были первым взрослым, который не воспринимал меня как «проблемную девочку» или «образцовую ученицу», а видел во мне человека с собственными мыслями, противоречиями и мечтами. Вы дали мне имя Нора, и это имя до сих пор живет в моем сердце, даже сейчас, когда я нахожусь в стране за тысячи миль от вас.

Я не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы вы знали: вы изменили мою жизнь, и если я сделала вашу жизнь хуже, то прошу прощения.

Нора

Она долго колебалась, но в конце концов так и не нажала кнопку «Отправить». Она выключила компьютер и спрятала голову под одеяло.

Поздно ночью, когда вокруг царила тишина, это чувство сожаления, словно тонкая и длинная игла, вонзалось в какой-то потаенный уголок её сердца — не резко, но так, что его было невозможно игнорировать.

Удалив блог, она больше никогда не писала публично. Она говорила себе: не пишу — значит, не ошибаюсь; молчание — самый безопасный способ самовыражения.

На занятиях она старалась сосредоточиться на лекции, переключая внимание на грамматику и этимологию. Но тень Тома по-прежнему всплывала в какой-то неожиданный момент: на краю выцветшей пометки на странице учебника, в луче заходящего солнца, проникающем в угол аудитории, или в тот миг, когда профессор упоминал «writing as healing».

Она помнила, как он стоял у кафедры и цитировал Вулф: «Писательство — это не побег от реальности, а способ переосмыслить реальность».

Но её реальность когда-то едва не рухнула из-за писательства. Она боялась снова потерять контроль, боялась, что её ручка снова превратится в острое оружие.

Через несколько дней на занятии по курсу «Язык и идентичность» профессор Ален рассказал о теории «третьего пространства», предложенной Хоми Барба.

«Мы не существуем в режиме „или-или“, — сказал он, — а являемся путешественниками, растущими „между“. Вы не сторонние наблюдатели культуры, а те, кто собственными руками вбивает сваи на стройплощадке своей идентичности».

Нора сидела в середине аудитории и смотрела на изображение на слайде: мост, сложенный из разных частей, с одной стороны — китайские выступающие карнизы, с другой — готический свод, а посередине — нерегулярная конструкция из стальных тросов.

Её сердце внезапно забилось на полтакта быстрее. Это был не так называемый в архитектурной терминологии «смешанный стиль» — это была она сама. Ей казалось, будто она стоит прямо посередине моста: позади — родной город, знакомый, но туда уже нельзя вернуться; впереди — неизвестное, но не обязательно гостеприимное далекое будущее. Под ногами не было чувства принадлежности, только терпение и мужество, выросшие в щелях.

На полях тетради она написала:

Я не нахожусь между двумя домами. Я создаю новый дом между ними.

Я не застряла между двумя домами,

я создаю между ними свой собственный дом.

В этот момент один блондин поднял руку и спросил: «Профессор, а люди из несвободных стран тоже могут иметь „третье пространство“? Например… из Китая?»

В аудитории на мгновение воцарилась неловкая тишина.

Нора почувствовала, как на неё устремились несколько взглядов. Она инстинктивно выпрямилась, но кончик ручки, зависший над листом, так и не коснулся бумаги. Профессор Ален не ответил сразу, а лишь кивнул, давая студенту знак продолжать.

«Я имею в виду, — в голосе студента слышалось любопытство, — если человеку не разрешают даже выражать свои мысли, как он тогда может «конструировать свою идентичность»?

В аудитории раздалось несколько тихих смешков — не резких, но в них слышалось какое-то тонкое осуждение, которое она не могла понять, но чувствовала.

Она промолчала.

Она смотрела на изображение моста на экране и вдруг почувствовала, что она — не тот мост, соединяющий Восток и Запад, а трещина посередине моста. Стоит ветру усилиться чуть-чуть, как он развалится.

На самом деле ей очень хотелось заговорить.

Она хотела сказать, что и сама много писала, что и она по ночам снова и снова спрашивала себя: «Кто я?»; она хотела рассказать им, что её родной город — это не только молчание и ограничения, как в стереотипных представлениях, но и реальность, теплота, а также молодые люди, готовые изо всех сил выразить себя.

Но она промолчала.

Не потому, что боялась, а потому, что знала: даже если скажет, её не обязательно по-настоящему поймут.

После урока люди в классе постепенно расходились. Она очень медленно собирала свои вещи, и когда в классе осталось всего несколько человек, она встала и, колеблясь, подошла к кафедре.

«Профессор Ален…» — её голос был очень тихим, словно эти слова только что вырвались из глубины души, — «На самом деле я хотела кое-что сказать».

Эллен как раз собиралась закрыть тетрадь, но, подняв глаза и увидев её, слегка улыбнулась и кивнула.

«Но я не сказала этого только что. Не потому, что у меня не было мыслей». Она сделала паузу, взгляд её слегка блуждал, «просто я не знала… какими словами выразиться, чтобы они действительно поняли».

Эллен посмотрел на неё, и его взгляд на мгновение стал сосредоточенным.

«Я понимаю», — сказал он.

Они помолчали несколько секунд, словно ожидая, что слова сами всплывут на поверхность.

«Ты пишешь?» — внезапно спросил он.

Нора кивнула.

«Тогда сначала пиши для себя, а потом для тех, кто, как тебе кажется, готов тебя выслушать», — сказал Ален мягким тоном; это было не наставление и не поощрение, а скорее деликатный совет, основанный на собственном опыте. «Иногда слова могут донести нас туда, куда не дотягивается речь».

Она тихо произнесла: «Спасибо». Затем, словно набравшись какого-то мужества, добавила: «У меня всё-таки есть один вопрос».

Ален посмотрел на неё, не выразив удивления, а лишь улыбнулся и кивнул.

«Если меня так и не примет ни одна из сторон…» — она сделала паузу, — «значит ли это, что у меня на самом деле нет чёткой идентичности?»

Элен помолчал, а затем медленно ответил: «Тогда ты создаёшь новую идентичность».

Он снова помолчал, словно ожидая, пока она осмыслит эти слова, а затем продолжил: «У тебя будут глаза, отличные от глаз обычных людей, способные видеть те щели между культурами и языками, которые другие привыкли пропускать. Это будет вызывать у тебя дискомфорт, вызывать сомнения, но именно это в конечном итоге даст тебе большую свободу».

Нора не ответила, лишь слегка кивнула.

Она не была уверена, что полностью поняла, что он имел в виду. Но одно она поняла точно: так тоже можно.

В тот вечер она снова открыла дневник и на одной из страниц написала:

«Находиться между двумя мирами — это не мое проклятие.

Возможно, это мой компас.

Нахождение между двумя крайностями — это не проклятие, возможно, это и есть направление, в котором я должна идти.

Закончив, она закрыла дневник и долго сидела, прислонившись к окну. Снаружи по-прежнему дул ветер, но ей вдруг показалось, что она уже не так растеряна.

Однажды на факультативе проходила межфакультетская лекция на тему «Нарратив одиночества в кино». В аудитории было приглушенное освещение, а на экране показывали сцену из фильма «Она» — медленное движение в одиночестве. Нора сидела у бокового окна, спиной к свету, и, глядя на экран, молча записывала в тетрадь одну из реплик фильма:

«Прошлое — это всего лишь истории, которые мы рассказываем самим себе».

Прошлое — это всего лишь истории, которые мы рассказываем самим себе.

Кадр сменился на теплые оранжевые тона: главный герой в одиночестве пробирался сквозь толпу в метро.

Она невольно остановила ручку и несколько секунд смотрела на экран.

В этот момент девушка в толстовке, сидевшая слева, повернулась к ней и тихо спросила: «Тебе не кажется… что сочетание оранжево-красного и серо-голубого в этой сцене просто великолепно?»

Нора на мгновение замерла, затем медленно кивнула: «Похоже, это такое сочетание, в котором чувствуется некоторая дистанция, но при этом есть и немного тепла?»

Глаза девушки засияли, и уголки её губ приподнялись: «Именно так! Я думала, что только я одна заметила эту цветовую комбинацию».

Она повернулась к Норле и первая протянула руку: «Меня зовут Элоиз, я учусь на факультете кино- и телепроизводства».

«Нора», — тихо ответила она.

«Ты, случайно, не записалась на языковой курс профессора Арена?» — продолжила Элоиз. «Он мой дядя. Недавно, когда мы обедали дома, он упомянул об одной китайской девушке, и мне показалось, что это, возможно, ты».

Нора на мгновение замерла, подняв голову: «… Я?»

«Он сказал, что одна студентка после лекции по „Третьему пространству“ задала ему много вопросов», — она сделала паузу, устремив взгляд на лицо Норы, — «Большинство азиатских студентов производят на него впечатление тихих, вежливых и хорошо успевающих, но ты немного отличаешься. У тебя есть какая-то необычная чуткость. Не эмоциональная, а такая, что позволяет улавливать разрыв между языком и идентичностью».

Нора промолчала. Она и не думала, что обычный вопрос, заданный после урока, будет упомянут и запомнен за обеденным столом в чужой семье.

«Он сказал, что даже поощрял тебя однажды написать об этом — для тех, кто тоже не может четко определить, к кому они принадлежат».

В тот момент Нора вдруг почувствовала, как у нее слегка запылало в груди — это было тепло понимания, которого она давно не испытывала.

«Вообще-то, я тоже часто не могу это объяснить», — Элоиз пожала плечами. «В детстве я переходила из школы в школу, то в Лионе, то в Окленде, и один только вопрос „кто я?“ мучил меня в голове несколько лет. Моя мама — француженка, папа — новозеландец, в моем французском слышны английские акценты, а в английском — французские, и учителя по произношению уже были готовы со мной сдаться».

Она говорила ни торопясь, ни затягивая, без тени саморекламы и саможаления — скорее, как будто превратила хаос в нечто естественное.

По окончании лекции они вдвоём вышли из аудитории бок о бок. На улице дул сильный ветер, и листья кружились в его порывах.

— Сегодня так холодно, — сказала Нора.

— В Окленде всегда такой ветер, — Элоиз подтянула шарф, — сколько бы ты ни надела, он всегда найдёт, куда проникнуть.

Нора слегка улыбнулась.

Выходя из учебного корпуса, они услышали, как вдали заскрипели колеса самоката, а также смех и перебранки толпы.

«На самом деле я редко сама завязываю разговор с людьми», — внезапно сказала Нора, слегка понизив голос.

«Ты тоже так выглядишь», — Элоиз наклонила голову в сторону, — «но твоё молчание как-то другое».

— В чём разница?

«Это не та молчаливость, которая отталкивает людей. Скорее… как будто ты переводите», — она сделала паузу, — «не слова, а эмоции».

Нора не ответила. Она вдруг осознала, что эта оценка очень похожа на то, что сказал ей в тот день Ален.

Она опустила взгляд на кончики своих туфель, медленно скользящих по земле, и сказала: «На самом деле я всегда чувствовала, что мои слова не до конца полны, будто только когда я их записываю, я понимаю, что на самом деле хочу сказать».

«Я понимаю», — тихо ответила Элоиз. «В детстве во французской школе надо мной смеялись из-за акцента, а потом, когда я приехала в Новую Зеландию, я не могла правильно употреблять времена глаголов. Поэтому я решила просто не объяснять, а показать вам на примере».

«Снять?»

«Фильм. Короткометражку. Звук, цвета, монтаж — возможно, они могут выразить мои мысли лучше, чем слова».

Они подошли к автобусной остановке, и Нора остановилась: «Знаешь, это, наверное, первый раз, когда я с кем-то говорю об этом и не чувствую себя так усталой».

«Тогда давай поговорим ещё раз», — Элоиз улыбнулась ей. «Заходи ко мне завтра вечером на ужин? Мои родители очень тщательно готовят, да и мама отлично разбирается в таких темах, как „самоидентичность“».

«Ты уверена?»

«Я уверена, что папа приготовит запеченную тыкву и говядину, тушеную в красном вине», — она приподняла бровь. «Просто приходи с хорошим аппетитом».

Нора улыбнулась, опустив глаза, и тихо сказала: «Хорошо».

Приглашение Элоизы на ужин было словно луч света, который незаметно пробился сквозь щель в её серой и унылой повседневной жизни студентки-иностранки.

Она помнила, что в тот день надела самый «безопасный» серо-голубой свитер — ни слишком броский, ни вызывающий. Она колебалась, стоит ли что-нибудь принести, но в конце концов выбрала в университетском супермаркете бутылку вина и коробку шоколада и осторожно сунула их в рюкзак. Она боялась, что с пустыми руками будет выглядеть невежливо, но в то же время боялась, что, принеся что-то неподходящее, станет предметом насмешек.

«Они не будут обращать внимания на такие мелочи», — улыбнулась Элоиз, принимая подарки из её рук. «Правда, расслабься, мои родители очень спокойные люди».

«М-м…» — кивнула Нора, но в душе по-прежнему не была уверена, с каким настроем ей следует войти в чужую семью.

Они доехали на автобусе до дома Элоизы — дома с желтыми стенами и небольшим садом, перед которым рос вишневый дерево, усыпанное белыми цветами. Солнечный свет пробивался сквозь листья и ложился на деревянные ступеньки, а на них лениво растянулся пухлый оранжевый кот, словно второй хозяин дома, приветствующий гостей.

Как только дверь открылась, в нос ударил аппетитный аромат.

Это был запах жареного мяса, чесночного хлеба и ещё какой-то травы, название которой она не знала, но которая понравилась ей с первого вдоха.

«Добро пожаловать, Нора!» — подошел высокий мужчина средних лет с глубоким, тёплым голосом. — «Я — Джонатан, а это моя жена Мариан».

Мариан высунула голову из кухни, на её фартуке были следы муки: «Привет, ты, наверное, та китайская подруга, о которой Элоиз так часто рассказывала. Добро пожаловать, дорогая!»

Это слово «малышка» заставило Нору на мгновение застыть.

Ни один взрослый, кроме бабушки, никогда так её не называл.

«За нашего особенного гостя сегодня вечером», — Джонатан поднял бокал. «Пусть Новая Зеландия станет для тебя вторым домом».

Все чокнулись бокалами. Нора осторожно отпила глоток и обнаружила, что это имбирный лимонад, а не алкоголь.

Мариан, нарезая говядину, спросила её: «Элоиза рассказывала, что ты родом из родного города Конфуция?»

«Да… Я из Цюйфу», — тихо ответила Нора.

— Вау, там, наверное, очень культурная атмосфера, — глаза Мариан заблестели. — В университете я читала «Лунь Юй». «Не делай другому того, чего не хочешь, чтобы делали тебе» — я до сих пор помню эту фразу.

Нора удивлённо расширила глаза, а затем кивнула: «Это самая известная фраза».

Она начала рассказывать о ярмарках в Цюйфу, о весенних жертвоприношениях, а также о том, как в детстве она бегала по усадьбе Конфуция и тайком листала старинные книги. Родители Элоиз слушали с большим интересом, время от времени кивая и задавая вопросы, словно она рассказывала не о каком-то далеком месте, а о каком-то духовном мире, который можно представить и к которому можно приблизиться.

Ужин прошел гораздо непринужденнее, чем она ожидала. Даже когда Джонатан протянул ей второй кусочек говядины, она, к своему удивлению, не стала отказываться.

После ужина Мариан предложила всем посмотреть фильм. Диван в гостиной был поразительно большим: все лежали рядом, укрывшись пледом, и вместе смотрели семейную комедию на экране. Элоиз даже положила ногу на колени отцу и в шутку спросила: «Ты, старый медведь, сегодня купался?»

Нора, смеясь, украдкой взглянула на Джонатана, а тот лишь ласково погладил дочь по тыльной стороне стопы: «Нет, не мылся, так что не прижимайся так близко».

У неё защемило в груди, и она почувствовала, как эта оживлённая сцена, словно игла, вонзилась в какую-то пустоту в её сердце. Она вспомнила, как в детстве пыталась взять отца за руку, но он оттолкнул её словами: «Ты уже такая большая, а всё ещё пристаёшь».

Она вспомнила строгое лицо матери, которая, когда она делала ошибку в написании, мягко вырывала из её руки ручку. Они не то чтобы не любили её. Просто их любовь всегда была сдержанной, серьёзной и дистанцированной.

В этот вечер ей казалось, будто чужой свет осветил какой-то уголок её души.

Вернувшись в общежитие, она долго лежала на кровати, и в голове у неё всплывали улыбки на лицах родителей Элоиз. Она ворочалась, не находя сна, а в голове крутились воспоминания о тепле того ужина и смехе.

Она открыла тетрадь и написала заголовок:

«Ощущение дома в чужбине»

«Раньше я думала, что уход из родного города — это разрыв.

Как будто перерезала невидимую нить и с тех пор плыла в воздухе, не имея ни направления, ни места, куда можно было бы вернуться.

Но потом я поняла, что ощущение дома не связано с каким-то конкретным местом. Дело не в том, где ты родилась, и не в том, что написано в прописанной книжке, а в том, сможешь ли ты в какой-то момент отбросить настороженность и почувствовать, что тебя поддержали.

Иногда «дом» — это тот вечер, когда из кухни доносится аромат чесночного хлеба, кто-то отодвигает для тебя стул и говорит: «Садись скорее, блюда остынут».

Иногда это когда ты в классе делишься небольшим сомнением, а кто-то, обернувшись, мягко кивает и говорит: «У меня тоже так».

Иногда это просто кошка, которая в самый тревожный для тебя день тихо запрыгивает тебе на колени, словно всё понимая, но ничего не говоря.

Я начала понимать, что у дома нет фиксированной формы: он может таиться в чашке чая, которую тебе протягивает другой человек, а может — в словах «Будь осторожен на дороге», сказанных тебе, когда ты выходишь из дома.

Направление «домой» — это не обязательно путь обратно.

Это может быть и то место, к которому ты постепенно идешь».

Когда она дошла до последней фразы, кончик пера слегка замер.

За окном снова поднялся ветер, словно только что написанные слова унесло в воздух.

Она закрыла тетрадь, и в душе у неё возникло какое-то незнакомое чувство умиротворения.

Это было не полное освобождение от груза, а скорее мирное сосуществование с тревогой.

Она знала, что по-прежнему будет скучать по Цюфу, по-прежнему будет ночами вглядываться в экран телефона, ожидая сообщения, на которое никогда не придет ответ.

Но она также знала: некоторые пути не нужно проходить заново, но следы, оставленные ими, будут сопровождать её на дальнейшем пути.

Внезапно она вспомнила тот день, когда стояла у дверей дома Элоиз: ветер проносился сквозь сакуры во дворе, и листья покрывали землю.

Она наклонилась, подняла один лепесток и вложила его между страниц книги. Это был первый «опавший листок», который она подобрала в чужой стране.

Не для того, чтобы сохранить весну, а чтобы сказать себе:

что и это место со временем может стать для неё домом.

В течение следующей недели она стала часто обедать и гулять с Элоизой, а иногда даже вместе с ней делать домашние задания.

Она заметила, что её речь стала более естественной: она перестала чрезмерно зацикливаться на структуре предложений и стала уделять больше внимания тому, что хотела выразить. Она начала пробовать выражать свои мысли простыми словами, не боясь случайных ошибок и не стесняясь выглядеть смешной.

В конце семестра в школе прошел общешкольный литературный вечер. Тема мероприятия называлась: «The Self I See» («Я, каким я себя вижу»).

Каждого ученика призывали написать эссе на тему «идентичности» и зачитать его на вечере. Хотя участие не было обязательным, участники могли получить дополнительные кредиты и рекомендательное письмо от учителя. Сначала Нора не собиралась записываться — она боялась, что, взяв в руки ручку, вновь раскроет старые раны.

Элоиз записалась и убедила Нору тоже принять участие.

«Тебе стоит рассказать свою историю, — сказала она. — Ты переехала из маленького китайского городка в Новую Зеландию, пережила столько взлетов и падений. Людям нужно услышать такой голос».

«Но я… я боюсь, что они не поймут».

«Ну и что? Ты рассказываешь для себя, а не для того, чтобы им понравиться».

Нора колебалась несколько дней. Она открывала и закрывала документ, повторяя это несколько раз. Ей хотелось написать о слишком многом, и всё это было слишком личным: о детстве, начавшемся в усадьбе Кон, об имени Том, о скандале с блогом, о тоске по дому, сидя на берегу в Новой Зеландии, и о себе самой, которая так и не стала полностью принадлежать ни одному из миров.