Мы любили друг друга на разных языках

Цяо Кайпин не ответил сразу. Ночь была глубокой, часы тихо тикали.

Именно в тот вечер, спокойный до нереальности, в мире Цзя Цзя тихо началось медленное изменение.

Солнечный свет, пробиваясь сквозь старую акацию у входа в переулок, рассыпал пятнистые тени по маленькому дворику. В кастрюле булькал и пузырился каша из сладкого картофеля, а в воздухе витал сладковатый аромат. Цяо Цзя сидела на маленькой бамбуковой скамейке, прижимая к груди только что взятую в библиотеке книгу «Гарри Поттер и философский камень»; её взгляд был устремлён на строчки, но мысли уже давно унеслись куда-то далеко.

Когда она дочитала до сцены, где Хаггл выводит Гарри из той удушающей комнатки под лестницей в Диагональный переулок, в её душе внезапно зародилось легкое желание. Быть обнаруженной, признанной, увезенной — не из-за озорства или несоответствия общепринятым нормам, а потому, что она изначально принадлежит другому месту.

Она опустила взгляд на страницу в руке и вдруг подумала: а если бы действительно кто-то пришёл за ней, то не было бы ли там тоже письма с её именем?

Но реальность не бывает такой романтичной, как в книгах. «Забрать» в реальности — это не какой-то волшебный ключ, а брошюра для абитуриентов с надписью «Единство, трудолюбие, прагматизм, инновации».

«Цзяцзя», — раздался голос отца у двери.

Она подняла голову: отец стоял на пороге, одну руку засунув в карман брюк, а в другой держа тот самый тонкий проспект. На обложке была фотография новой школы: серо-белое учебное здание, стандартная спортивная площадка, аккуратно развешенные красные баннеры — всё это выглядело необычайно строго.

«Через несколько недель я отправлю тебя в новую школу. Посмотри-ка сначала, чтобы заранее освоиться».

«Я не хочу туда идти», — вырвалось у неё, и слова прозвучали быстрее, чем она сама предполагала.

«Ты постепенно привыкнешь, когда туда поедешь», — отец сделал паузу. «Там учителя требовательные, а общежитие чистое. Ты ведь и раньше бывала одна».

«Но бабушка здесь», — тихо сказала она. «А там… там никого нет».

«Твоя мама много работает, я тоже нечасто бываю дома, тебе придётся научиться быть самостоятельной».

«Но мне всего десять лет», — она прикусила губу, и её голос стал едва слышным, — «мне всего десять лет…»

Отец не ответил, а лишь протянул руку и нежно погладил её по волосам — словно хотел замять эту тему, а может, убедиться, что ничего уже не изменить.

В тот вечер она не съела ни кусочка. На столе стояли её любимые свиные ребрышки в кисло-сладком соусе, но она даже не взглянула на них. Старушка Чжао вздохнула, не стала уговаривать, а просто незаметно положила очищенное яйцо, сваренное в чае, рядом с её миской.

Чуть позже десяти вечера бабушка собралась ложиться спать, а Цяо Цзя всё ещё сидела на краю кроватки, не шевелясь, прижимая к груди «Мяо-Мяо» с почти оторванным ушком, а взгляд её был пуст, словно она плыла где-то далеко.

— Бабушка… — внезапно заговорила она, — тебя в детстве отдавали кому-нибудь?

— «Отдавали?» — старушка Чжао, накинув свитер, подошла и села рядом с ней. — «Почему ты вдруг об этом спрашиваешь?»

— Ну, это когда… не знаешь почему, но тебе приходится покинуть привычное место, и другие решают, куда тебе идти.

Старушка помолчала, глядя на трещину на потолке.

«Когда я была маленькой, был голод, и меня отправили к родственникам в Цзянсу, чтобы я там укрылась. Я несколько дней не ела, у меня даже подошвы с обуви отвалились».

«А ты хотела вернуться домой?»

— Конечно. Но тогда я была слишком мала, чтобы вернуться.

Цяо Цзя опустила голову и ногтями медленно сдирала нитки с края одежки куклы.

«Я не боюсь уезжать далеко… Я просто боюсь, что обо мне никто не вспомнит».

Старушка Чжао не ответила сразу, а просто прижала её к себе и стала нежно поглаживать по спине.

«Глупышка, те, кто тебя помнит, не забудут тебя только потому, что ты далеко».

Цяо Цзя прошептала: «Но мои мама и папа… разве они когда-нибудь по-настоящему помнили обо мне?»

Старушка больше ничего не сказала, только ладонью поглаживала ей спину, так же, как убаюкивала её в детстве.

В ту ночь они лежали, прижавшись друг к другу, и ни слова не сказали. Она не знала, что будет дальше, но знала только одно: в этот момент бабушка ещё была рядом, она сама тоже была здесь — и этого было достаточно.

В выходные старушка Чжао начала помогать Цяо Цзя собирать вещи.

Постельное белье уже давно было вывешено на солнце и аккуратно сложено, а одежда — поглажена. Она сняла с верхней полки шкафа тот маленький ящик, который в Кайпине больше не использовался, и тщательно, раз за разом, протирала его корпус влажной тряпочкой.

«Больше я ничего не скажу, главное — чтобы всё было чисто и аккуратно. Когда приедешь туда, не ленись, грязные ботинки чисти сама», — бормотала она, складывая носки.

Цяо Цзя сидела на краю кровати, прижимая к груди «Мяо-мяо»: то она запихивала его в чемодан, то снова доставала и задумчиво смотрела на него.

«Возьми с собой», — бабушка заметила её колебания. «Неважно, что другие говорят, что она потрёпанная или старая, это подарок твоих родителей. Иногда важно не то, что кто-то говорит, а то, что он просто всегда рядом».

Она кивнула и осторожно уложила куклу на самое дно чемодана.

Помимо сменной одежды она взяла с собой ещё несколько книг: иллюстрированное издание «Книги гор и морей», маленький дневник, обклеенный наклейками, и пенал, наполненный разноцветными карандашами.

«Если я напишу тебе письмо, ты ответишь мне?» — внезапно спросила она.

«Конечно», — улыбнулась старушка Чжао. «Я даже могу нарисовать тебе картинку».

«Тогда я нарисую, как ты сушишь финики, а ты нарисуешь, как я прыгаю на скакалке, хорошо?»

«Хорошо».

Они переглянулись, а потом обе улыбнулись, словно заключив очень торжественное соглашение.

В день отъезда ещё не совсем рассвело, и улицы были окутаны белым туманом.

Отец приехал за ней; машина остановилась у входа в переулок — это был старый «Бьюик», выданный его организацией. Старушка Чжао вышла с чемоданами, а в одной руке у неё был термос.

«Выпей ещё пару глотков, чтобы в дороге не захотелось пить», — сказала она, протягивая термос. «В машине сильный ветер, не открывай окна».

Цяо Цзя послушно взяла от бабушки чашку с отваром из красных фиников и лимонника; пар слегка обдавал кончик носа. Она опустила голову и сделала глоток — вкус был сладким и мягким, но не смог развеять горечь в душе.

Отец загрузил багаж в машину и, не поднимая головы, сказал: «Поехали».

Она ответила «да» и подошла к дверце машины, но не удержалась и оглянулась: бабушка стояла у входа в переулок, плотно застегнувшая шерстяное пальто, с одной рукой, прижатой ко лбу — то ли чтобы защититься от ветра, то ли чтобы с трудом сдержаться и не помахать на прощание.

Когда машина тронулась, она слегка подпрыгнула, и пейзаж за окном начал медленно отступать. Она увидела тот старый финиковый дерево, над карнизами которого летом стрекотали цикады по всему переулку; ту швейную машинку, за которой бабушка сидела вечерами, подшивая ей юбки для кукол; пар, поднимающийся от плиты, и знакомый аромат блюд — всё это слилось в ореоле света заднего зеркала.

Бабушка всё ещё стояла, не сдвигаясь с места. Ветер растрепал ей пряди волос на лбу, но не смог унести печаль из её глаз.

Цяо Цзя не плакала. Она лишь тихо прижала ладонь к стеклу, и на стекле остался размытый след от пота. Словно она хотела понемногу запечатлеть в глубине памяти то доброжелательное лицо, те руки, которые поглаживали её по спине, и те детские годы, проведённые у старой кирпичной стены, чтобы они никогда не потерялись.

Машина ехала на восток, выехала из города и вышла на трассу. Вид за окном сменился: низкие жилые дома сменились бескрайними пшеничными полями, а затем — пригородным пейзажем, изредка украшенным небольшими лавками и кирпичными заводами.

Цяо Цзя прислонилась к окну, прижав лицо к холодному стеклу, но взгляд её не фокусировался ни на чём. Отец на переднем сиденье ответил на несколько служебных звонков; он говорил негромко, но его тон, как всегда, оставался деловым.

«Приехали», — сказал он, повесив трубку и бросив на неё взгляд.

Ворота школы представляли собой две светло-голубые железные створки, на которых белой краской было нанесено: «Иностранная школа-интернат города Цюйфу». По обе стороны от ворот тянулась стена из белого кирпича, слегка пожелтевшего, словно сошедшая со страниц старого учебника по китайскому языку для начальной школы.

На посту стоял мужчина средних лет в военной фуражке, с загорелой до блеска кожей, гладко выбритым лицом и низко опущенными бровями — он выглядел так, будто не собирался ни с кем ни слова обмениваться.

— Новички? — он поднял глаза и посмотрел на них.

— Да, в четвёртый класс, — ответил отец, протягивая пачку документов для зачисления.

Он перелистнул несколько страниц, его взгляд остановился на лице Цзяо Цзя, он пристально посмотрел на неё в течение двух секунд, а затем поднял подбородок, давая знак, чтобы они заходили.

Учебное здание представляло собой старое трехэтажное здание с бетонными стенами, окрашенными в бледно-белый цвет; в углах краска местами отслаивалась, а по краям оконных рам проступали пятна ржавчины. Перед зданием располагалась спортивная площадка, окруженная красно-коричневой беговой дорожкой; посередине стояли три железных флагштока, на которых висели скрученные в клубок флаги, которые ветер не мог развеять, а их цвета под солнцем несколько поблекли.

«Сначала закончи здесь начальную школу, а там посмотрим», — отец поднял чемодан и сунул его ей в руки, говоря, как всегда, лаконично: «Веди себя хорошо. Не устраивай больше никаких „инцидентов с храмом Конфуция“».

Она ничего не ответила, лишь слегка кивнула.

Учительница, распределявшая учеников по классам, звалась Ван. Это была худенькая, деловитая женщина в очках с темно-зелёной оправой, в голосе которой слышалась непререкаемая авторитетность.

«Ты Цзяо Цзя?» — она листала список учеников, говоря ровным, неторопливым голосом. «Четвертый класс, третий класс, общежитие на втором этаже женского корпуса. Иди за мной».

Общежитие представляло собой стандартную комнату на четверых: белые стены, цементный пол, вдоль стены аккуратно выстроился ряд двухъярусных кроватей, посередине стоял длинный деревянный стол, а вокруг него — четыре пластиковых стула. В углу на стене висел розовый картонный плакат с надписью от руки «Доска оценки цивилизованности общежития», а на нём криво наклеены несколько наклеек в виде смайликов.

В воздухе всего кампуса витал смешанный запах стирального порошка, высушенных одеял и жира из столовой — словно это было какое-то замкнутое, но упорядоченное маленькое общество.

Кровать Цяо Цзя стояла у окна; на изголовье уже лежал комплект унифицированных хлопковых простыней с синей клеткой на белом фоне, а одеяло, сложенное в аккуратный квадрат, прижато к кровати ровно и прямо. Она стояла у кровати с чемоданом в руках, чувствуя себя немного неловко, и на мгновение не знала, куда положить вещи.

В общежитии уже было несколько девушек: кто-то стоял перед зеркалом и завязывал волосы, кто-то сидел на кровати и читал комиксы. Она стояла на месте, словно новый предмет мебели, только что занесенный в комнату, тихо, не зная, в какой уголок ей вписаться.

«Ты новенькая, да?» — внезапно раздался голос, полный улыбки.

Она подняла глаза: с противоположной кровати с «плюхом» спрыгнула высокая девушка в спортивных штанах, закатанных до икр, с прищуренными глазами, словно только что побывавшая на солнце.

«Меня зовут Сюй Минюэ», — девушка подошла и первая протянула руку.

«Цяо Цзя», — тихо ответила она, на мгновение задержав руку в воздухе, но все же пожав руку соседке.

— Ты умеешь рассказывать истории? — внезапно спросила Минюэ. — Ты похожа на человека, у которого в голове полно историй.

Цяо Цзя на мгновение замерла, не ответив, лишь слегка подняв уголки губ. Она не совсем привыкла к такой прямолинейной сердечности, но и не отстранилась, как раньше, по инстинкту.

В тот вечер в общежитии ровно в девять погасили свет, и по коридору раздались шаги дежурного преподавателя, обходящего помещения. Девушки на кроватях ворочались: кто-то бормотал во сне, кто-то тайком играл в телефоне.

Цяо Цзя, прижав к себе «Мяо», сжалась в одеяле; в голове у неё царил шум, но она не могла произнести ни слова.

Ветер за окном колыхал занавески, тени на стене слегка дрожали, и ей показалось, будто кто-то издалека окликнул её по прозвищу, а может, это был просто шум ветра, пронесящийся по коридору.

Она потрогала уголок одеяла рукой и прижала «Мяо-Мяо» к груди ещё крепче. Никто не заметил капли слёзы, скатившейся по её щеке — это было прощание, которого она сама не осознавала: прощание с тем двором, где она просыпалась рано утром и наблюдала, как бабушка сушит перец; прощание с вечерами, когда над плитой поднимался пар; и прощание с теми моментами детства, когда ей позволялось капризничать.

Она вспомнила запах бабушкиных простыней — легкий аромат мыльной воды с легким привкусом дыма — это было то уютное ощущение, которого не было в этом общежитии.

В темноте она протянула руку и достала дневник с наклейками, а при свете, пробивающемся из коридора, написала первое письмо.

«Бабушка:

Сегодня я приехала в университет. Здесь все мне незнакомы. Кровать очень твёрдая, а шторы серые.

Мою соседку по комнате зовут Сюй Минюэ, у неё аккуратно завязанные волосы, она рассказывала, что в детстве жила в жилом комплексе для семей военнослужащих. Она сказала, что я похожа на рассказчицу.

Я не доела обед, который раздали в школе. В блюде была морковь.

Я положила Мяо-Мяо у изголовья кровати — без тебя она, наверное, тоже не привыкнет к ночам.

Завтра хочу сходить в библиотеку и посмотреть, есть ли там «Сон в красном тереме». Хотя ты и говорил, что я ещё слишком мала, чтобы его читать.

Ты же ответишь мне, правда? Я наклеила на конверт маленькую наклейку с твоей любимой жёлтой розой.»

Закончив письмо, она аккуратно сложила листок и вложила его в заранее подготовленный конверт. На месте запечатывания она слегка нажала пальцем, словно совершая какой-то тайный ритуал, как будто в этот момент что-то торжественно было передано.

На следующий день в полдень она в одиночку отправилась в библиотеку.

Это была старая комната в самом восточном углу первого этажа учебного корпуса, на двери которой висела синяя табличка с немного облупившейся краской: «Читальный зал». Открыв дверь, она вошла внутрь: в воздухе витал запах бумаги и дезинфицирующего средства, рядами стояли деревянные книжные полки, бетонный пол блестел, а шаги звучали звонко и пусто.

Она долго стояла перед полкой с «Классической прозой», пробегая пальцами по рядам книг. Наконец, на третьей полке она нашла ту самую книгу, которая бесчисленное количество раз появлялась в её снах, — «Сон в красном тереме».

Обняв книгу, она села на место у окна; солнечный свет, косо проникавший из-за окна, окутывал края страниц мягким сиянием.

Она открыла первую страницу и, увидев три иероглифа «Человек из сна», почувствовала, как сердце слегка затрепетало; её охватило неописуемое чувство знакомости, словно нить, медленно распутывающаяся в глубине души.

Она знала, что ещё не готова по-настоящему понять эту книгу, но хотела попробовать. Так же, как она пыталась понять слова матери «тебе нужно научиться быть самостоятельной», пыталась привыкнуть к правилам и молчанию этой школы, пыталась стать в глазах окружающих «ребёнком, о котором не нужно беспокоиться».

Она перелистнула страницу, потом ещё одну — между страницами раздался едва уловимый шелест. Кто-то прошёл мимо неё, но она не подняла головы. В библиотеке было так тихо, что казалось, будто слышен звук солнечных лучей, падающих на пол.

Внезапно ей показалось, что в этом старом здании она наконец-то нашла уголок, где можно уютно устроиться.

Здесь было еще тише, чем в общежитии, и даже не произнося ни слова, она могла тихо разговаривать с миром.

В те годы Цяо Цзя постепенно взрослела в интернате. Она научилась складывать одеяло аккуратными квадратиками, как кубики тофу, и научилась безропотно ждать, пока другие не закончат пользоваться краном, чтобы помыться; она начала помогать дежурным по классу вытирать доску и на вечерних занятиях исправлять упражнения других учеников красным карандашом. В глазах учителей она стала «послушной девочкой», но в душе она знала, что эта «послушность» объяснялась лишь тем, что ей негде было капризничать.

Библиотека стала для неё убежищем. После уроков другие дети бегали по спортивной площадке, а она предпочитала сидеть в одиночестве у окна и листать толстые книги. Некоторые книги ей было нелегко понять, но ей нравилось это ощущение исследования неизвестного. Она переписывала понравившиеся фразы шариковой ручкой на последних страницах тетради для сочинений, словно тайно копила личный секрет. Она помнила один отрывок, который переписала три раза:

«Вся наша жизнь заключается в том, чтобы освободиться от чужих ожиданий и найти свое истинное «я».

Она ещё не до конца понимала всю глубину этих слов, но чувствовала, будто они обращены именно к ней.

Когда она перешла в среднюю школу при языковом училище, учебная нагрузка стала всё тяжелее, а её дневник — всё более беспорядочным. Она начала записывать секреты, смешивая английские слова с иероглифами, и обозначать имена людей аббревиатурами. Она писала о том, как ее соседка по парте играет на баскетбольной площадке, о старых кожаных туфлях, которые мама надевала, когда пришла к ней в школу на прошлой неделе, и о том, как ей приснилось, что она бежит по берегу озера: за ней никто не гонялся, но она так и не осмеливалась остановиться.

Тем зимой она рано заполнила свой дневник и перешла ко второму; на последней странице она написала:

«Я надеюсь, что однажды то, что я пишу, станет не просто дневником, а текстом, который действительно кто-то будет читать».

Она не знала, сколько ей придётся ждать, но была готова ждать, продолжая писать.

Учительница китайского языка средней школы, госпожа Чжан, впервые обратила внимание на Цяо Цзя во время урока сочинения.

Тема была «Я хочу сказать тебе». Большинство учеников написали свои сочинения по всем правилам: одни — трогательные, другие — смешные, но только Цяо Цзя сдала небольшой текст под названием «Письмо человеку, о котором никогда не закончу писать».

В тексте не было ни имен, ни ярких эмоций, только череда мелких воспоминаний: как кто-то собирал финики в сумерках, как старый радиоприемник играл старые песни на кантонском диалекте, как маленькая девочка лежала на прохладной рогоже и слушала, как дует летний ночной ветер. Слов было немного, но они словно проникли в душу, неся в себе нежную искренность.

Когда учительница Чжан в кабинете дошла до этого сочинения, она перечитала его дважды и в конце написала красным карандашом: «Спасибо, что написала это».

На следующий день она зачитала это сочинение на уроке, не назвав имени автора.

«Мы часто говорим, что нужно писать „сочинения с эмоциями“, но настоящие эмоции — это не то, чтобы кого-то тронуть, а то, что после написания тебе самой становится легче на душе». Она сделала паузу и бросила взгляд на задние ряды класса. «Я не называю имени, потому что мне кажется, она, возможно, больше хотела бы, чтобы её просто так, незаметно, услышали».

Сидящая в последнем ряду Цяо Цзя опустила голову, её лицо слегка покраснело, но под столом она слегка сжала кулак. В тот момент она впервые почувствовала, что написанное может быть прочитано другими, и для этого не нужно ни объяснений, ни попыток понравиться.

После уроков учительница Чжан остановила её у двери класса.

«Цяо Цзя, ты очень хорошо пишешь», — с улыбкой спросила она. «Тебе нравится писать?»

Она кивнула.

«Тогда попробуй вот это», — учительница Чжан вынула из папки объявление о конкурсе. «Осенний конкурс сочинений, до окончания приема работ осталась неделя. Не ради приза, а просто для себя — попробуй написать одно сочинение».

Цяо Цзя взяла листок, засунула его в дневник, зажала на самом дне и три дня не открывала его.

Она не знала, стоит ли ей писать. То, что она писала, не походило на то, что писали другие: «Родина в моём сердце» или «Я хочу стать преемником своего времени». Она писала о снах, о моментах, когда её не понимали, о тех словах, которые не осмеливалась произнести вслух. Она боялась, что над этим будут смеяться; боялась также, что учительница предложила это просто из-за мимолетного любопытства.

Но вечером четвертого дня она всё-таки раскрыла дневник.

Заголовок той страницы гласил:

«Другая сторона письма».

«Ты говоришь, что взросление — это научиться сочувствовать, а я хочу спросить: разве быть взрослой значит прятать в себе обиды и желание плакать?»

«Я не бунтарка, я просто боюсь, что вы будете относиться ко мне, как к воздуху».

«Я пишу письмо не для того, чтобы ты мне ответил, а для того, чтобы доказать, что я когда-то пыталась поговорить с этим миром».

«Это письмо — не жалоба, а стук в дверь. Кто-нибудь слышит?»

Она писала очень медленно, после каждой фразы останавливаясь, чтобы немного подумать, словно понемногу очищая душу от накопившегося прошлого, а затем осторожно вкладывая его в слова.

На следующий день она сдала сочинение учителю Чжану, не сказав ни слова.

Через неделю учитель Чжан, стоя у кафедры, объявил результаты конкурса.

«В этом конкурсе сочинений есть одно сочинение, которое, хотя и не заняло призового места, я хотела бы зачитать особо».

Она бросила взгляд на Цяо Цзя, но не назвала её имени.

«Эта работа не сложна и не вычурна, но она напомнила мне о некотором замешательстве и усилиях, которые я испытывала в юности. Писать нужно не для того, чтобы угодить другим, а для того, чтобы в темноте ночи не чувствовать себя такой одинокой».

Цяо Цзя опустила голову и нарисовала в тетради цветок, в центре которого написала один иероглиф: «Слушать».

В тот день после уроков она одна пошла на скамейку у спортивной площадки и долго сидела там.

Ветер был немного прохладным, листья с деревьев медленно опускались на землю под серо-голубым небом.

Она достала дневник и написала одну фразу:

«Впервые меня назвали по имени, но не за то, что я совершила ошибку, а потому, что мои слова были услышаны».

В тот день после окончания вступительных экзаменов Цзяо Цзя одна вышла из учебного корпуса. Было так жарко, будто кто-то засунул весь мир в духовку: школьная форма прилипла к спине, а пот оставил мокрые круги на ремнях рюкзака. Спортивная площадка была пуста, а по школьному радио всё ещё звучала речь старшеклассницы, поступившей в прошлом году в ведущую провинциальную среднюю школу. Она не разобрала, что именно говорила та девушка, но запомнила только три слова в конце фразы: «цель», «прорыв», «не упустить молодость».

Она, словно только что проснувшаяся девочка, шагнула в новый, слишком яркий мир.

На этот раз она не просто сменила общежитие, а переехала в другой город.

Благодаря результатам по китайскому языку и английскому, входившим в число лучших в городе, она поступила в ведущую провинциальную среднюю школу. Учебный корпус был величиной с торговый центр: одна только столовая занимала два этажа, а в библиотеке стояли современные автоматы для выдачи и возврата книг. Ежедневные утренние занятия, вечерние самоподготовки и планирование учебных заданий были организованы как военная подготовка; стоя в перерыве в коридоре, она видела, как одноклассники один за другим мчатся мимо — повторяют материал, задают вопросы, записывают формулы, словно готовясь к самой важной битве в жизни.

А она сама казалась старым персонажем, только что выскользнувшим со страниц книги, и не могла угнаться за этим ритмом.

Она сидела в последнем ряду нового класса, а у её ушей звучали разговоры одноклассников об олимпиадах, конспектах и рейтингах. Она не вступала в разговор и не уходила, а просто постепенно отгоняла любопытство и возвращала взгляд к своему дневнику.

Она стала чаще вести дневник, уже не ограничиваясь описанием увиденного и услышанного, а записывая какое-то неопределимое «ощущение» — словно время толкает её вперёд, но ей всегда кажется, что её тень осталась на прежнем месте.

Она пыталась записывать свои эмоции на английском, даже выделяла понравившиеся фразы на полях учебников, обводя их синей ручкой. На полях книги «Своя комната» она написала:

«Я хочу иметь собственную комнату,

где ни язык, ни душа не подвергались бы постороннему вмешательству».

Она не знала, чего именно ждёт. Друга? Прорыва? Или какого-то подтверждения своего существования?

Только на третьей неделе первого курса старшей школы тот не прекращающийся осенний дождь привел её в библиотеку и познакомил с Томом Нортоном.