После зверя

Я искоса посмотрела на Родиона. Он шел так, будто весь мир принадлежал ему, и ему было абсолютно плевать на мнение окружающих. А мне — нет. Мне было жизненно важно, чтобы обо мне не думали гадости. Но разве это имело значение, если я уже попала в этот капкан?

Я сжала его пальцы чуть крепче, чувствуя, как внутри нарастает паника. Если он привезет меня обратно вечером, деревня сожрет меня живьем. Они будут строить догадки, их фантазия превратит эту поездку в нечто грязное и постыдное.

«Я ведь просто Нюта», — твердила я себе, пытаясь удержаться за этот привычный образ. Но, глядя на его уверенную спину, я понимала, что та Нюта, которая работала на ферме и ходила в старой куртке, осталась там, на обочине, вместе со своими страхами перед соседями. Теперь я была чем-то другим. Его парой? И этот статус пугал меня до дрожи, потому что в моей маленькой, ограниченной вселенной за такое клеймо карали жестче, чем за любое преступление. Я была в ужасе оттого, как быстро моя тихая, предсказуемая жизнь рассыпалась в прах, уступая место чему-то пугающе чуждому.

Я машинально перебирала ногами, следуя за ним к внедорожнику, и каждая секунда приближала меня к границе, за которой пути назад в мою привычную безопасную серость уже не будет. Деревенские сплетни, которые раньше казались мне чем-то скучным и неприятным, теперь представлялись настоящим судом, на который меня уже заочно осудили. Кто поверит, что я не хотела этого? Кто поверит, что я сама, дрожа, вложила свою руку в руку зверя?

— Ты чего притихла? — Родион остановился у двери машины и посмотрел на меня своим проницательным, тяжелым взглядом, будто читал мои мысли как открытую книгу.

Я вздрогнула, пытаясь натянуть на лицо подобие спокойствия, хотя внутри всё дрожало.

— Ничего, — тихо ответила я, пряча глаза. — Просто… в деревне все видели. Теперь они будут думать… бог знает что.

Он молчал несколько долгих секунд, а потом его губы тронула легкая, ироничная улыбка, но в глазах не было ни капли насмешки.

— Ты боишься их мнения, Аня? — он слегка наклонился, сокращая дистанцию. — Людей, которые годами наблюдали, как ты гнула спину за копейки, и ни разу не протянули руку помощи, когда тебе было по-настоящему плохо? Тех, кто ждет любой возможности, чтобы перемыть тебе косточки, лишь бы не думать о собственной никчемности?

Я опустила голову еще ниже, чувствуя, как его слова бьют точно в цель. Он был прав, и от этого осознания стало еще больнее.

— Пусть думают, — отрезал он, открывая передо мной дверь машины. — Дай им повод для разговоров. Через пару недель они будут не сплетничать, а бояться посмотреть в твою сторону. А теперь садись. Мы теряем время, а я, как уже говорил, жутко голоден.

Я осторожно опустилась на кожаное сиденье, чувствуя себя совсем нелепо в этом роскошном салоне. Он захлопнул дверь, и я осталась одна в тишине, наблюдая, как он обходит машину. Моё сердце колотилось, но уже не только от страха перед ним, но и от странного, почти пьянящего осознания: больше мне не нужно было быть «удобной Нютой». Этот человек — монстр, зверь, похититель — был единственным, кто сейчас видел во мне не просто работницу, а кого-то, за кого он готов сойтись в битве с целым обществом. И этот факт, при всей его чудовищности, впервые в жизни давал мне право… не бояться их.

— Есть что-то, что бы ты хотела поесть? — спросил он, выруливая на трассу.

Я просто покачала головой. Сказать «пиццу» или «мясо» казалось немыслимым — голос попросту застрял бы в горле. Я снова посмотрела на свои руки, на засаленные рукава куртки, на грубые ботинки, покрытые слоем засохшей грязи и навоза. В салоне стоял тонкий, изысканный запах его парфюма — нечто горькое, древесное и дорогое. На контрасте с ним я чувствовала себя как оживший мусор. Разве может он, такой лощеный и сильный, ходить куда-то вот с такой, как я? Это было унизительно.

Он заметил мой взгляд. Его лицо на миг стало задумчивым, он достал телефон и набрал номер, приказав мне нервничать и жестом показав, что все будет хорошо.

— Привет, Оль. Есть просьба. Нужно подобрать женскую одежду. Много, самой разной, простой, а не как ты любишь, — скомандовал он в трубку. — Да, случилось, я пару встретил.

Он отодвинул телефон от уха и поморщился, видимо, отвечая на целый шквал эмоций на том конце провода. Пока я пыталась осмыслить услышанное — «пару», «одежда» — он неожиданно навел на меня камеру. Клик. Вспышка телефона полоснула по глазам сильнее, чем утреннее солнце.

— Сейчас пришлю фото, не пугайся, просто привези как можно скорее, мы через час будем у меня, — закончил он и отключился.

Мне стало дурно. Фото? Он отправил мое фото? Я представила, как какая-то красивая, ухоженная женщина рассматривает на экране это пугало: нечесаные волосы, пятна на старой куртке, испуганные глаза. Я чувствовала себя так, будто меня выставили на всеобщее посмешище. Стыд обжег лицо, я втянула голову в плечи, мечтая стать невидимкой.

— Не переживай, Оля — моя подруга и помощница, она поможет во всем, — сказал он, заметив, как я сжалась в комок.

Я лишь молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Внутри все кипело от бессилия. Я не собиралась никуда ехать, не собиралась менять свою жизнь, а теперь… теперь я уже «пара», которую нужно «одеть». Я была в ужасе оттого, как легко он распоряжается моим временем, моим внешним видом и моим местом в этом мире. Но, честно говоря, больше всего меня пугало то, что где-то в глубине души, под толстым слоем унижения и страха, я с пугающей силой желала, чтобы эта Оля привезла что-то действительно красивое. Просто чтобы посмотреть на себя в зеркало и — хотя бы на секунду — перестать чувствовать себя тем самым мусором в дорогом автомобиле.

Город накрыл нас волной шума и движения, как только мы миновали стелу на въезде. После бесконечной тишины деревни и пустоты полей всё здесь казалось нереально ярким, праздничным и огромным.

Я не могла оторваться от окна. От моего дыхания запотело стекло, но мне было всё равно. Сердце колотилось в такт мелькающим огням витрин и бесконечному потоку машин. Это был не тот серый, полупустой райцентр, где я была восемь лет назад с отцом. Это был настоящий, дышащий огнями город. Огромные рекламные экраны на фасадах зданий, стеклянные высотки, в которых, как в гигантских зеркалах, отражалось закатное небо, широкие проспекты, по которым неслись автомобили, словно стремительные речные потоки.

— Боже мой… — выдохнула я, почти вжимаясь носом в стекло.

У меня кружилась голова. Сколько людей! Сотни, тысячи прохожих, каждый из которых куда-то спешил, смеялся, просто жил своей жизнью, не ведая о существовании фермы, навоза и моих ежедневных страхов. Внутри меня что-то проснулось — то, что я долгие годы пыталась затоптать в себе: простая, детская радость и жгучее любопытство. Я смотрела на высокие фонтаны, на группы подростков с яркими волосами, на то, как солнце плавно окрашивает город в неоновые цвета. Это было похоже на декорации к фильму, который я видела когда-то давно, в другой, счастливой жизни с родителями.

Я чувствовала себя маленькой песчинкой в этом вихре жизни, и, как ни странно, это ощущение не пугало, а дарило странное облегчение. В этом шуме, в этой толпе я вдруг почувствовала себя… собой. Не сиротой с фермы, не собственностью оборотня, а просто человеком в большом мире.

Я чувствовала на себе взгляд Родиона. Украдкой посмотрела на него и увидела, что он улыбается. Это была мягкая, почти отеческая улыбка, в которой не было ни капли той хищной властности, что проявлялась утром. Он наблюдал за моим восторгом, и мне показалось, что он видит всё — и мою забитость, и мою внезапную жажду этой красоты.

Меня накрыло волной счастья, такой непривычной и острой, что на глаза навернулись слезы. Я вцепилась пальцами в обивку двери, боясь, что если я моргну, этот город исчезнет, а я снова проснусь в своей темной комнате на краю леса.

— Тут так красиво, — прошептала я, не обращаясь ни к кому конкретно, просто констатируя чудо.

Впервые за эти тяжелые сутки я не думала о волках, о сносе фермы или о том, что обо мне скажут деревенские. Я просто смотрела на город, и мне казалось, что он обещает мне что-то новое. Что-то, чего я до сих пор боялась даже пожелать.

Мы остановились у высотного дома, который уходил вершиной прямо в облака. Фасад переливался стеклом и сталью, во дворе всё было идеально чисто, а по дорожкам прогуливались люди в такой одежде, какую в деревне видели только по телевизору.

Родион помог мне выйти, протянув руку. Я взглянула на свои пальцы — обкусанные, в въевшейся грязи, с короткими, неровными ногтями — и, вспыхнув от острого приступа стыда, спрятала их в рукава куртки. Я знала, как плохо я выгляжу. Я чувствовала себя грязным пятном на холсте этого безупречного мира.

— Не переживай, я не брезгливый, — он усмехнулся, и в его глазах блеснуло что-то понимающее. — Да и приведем тебя в порядок быстро.

Я шла за ним, стараясь ступать неслышно, хотя мои тяжелые ботинки казались мне невыносимо громкими на идеальном гранитном полу подъезда. Здесь пахло дорого, прохладой и какими-то цветами. Я постоянно оглядывалась, ожидая, что кто-то сейчас выйдет, посмотрит на меня и закричит: «Тебе здесь не место!».

Лифт напугал меня своей тишиной и скоростью. Когда двери плавно разошлись на нужном этаже, я замерла, боясь сделать шаг. Его квартира была огромной, обставленной без выделяющегося богатства, никакой лепнины или золота, которые я видела по телевизору, но видно было, что вещи дорогие . Столько свободного места я видела только в журналах из сельской библиотеки. Огромные панорамные окна выходили на город, который сейчас сиял миллионами огней. Здесь всё было из стекла, мрамора и холодного металла.

Я зашла внутрь, и пространство будто начало давить на меня своей стерильностью. Куда бы я ни посмотрела, я видела несоответствие: мои грязные подошвы на светлом паркете, мой взлохмаченный вид на фоне строгих геометрических линий дизайна. Я казалась себе замарашкой из сказки, которая случайно попала в замок к принцу, только принцем здесь был хищник, а сказка отдавала чем-то тревожным.

Я остановилась посреди гостиной, не смея присесть на белоснежный диван. Мне хотелось съежиться, стать меньше, чтобы не так сильно портить этот безупречный интерьер своей изможденной фигурой.

— Тут так… светло, — прошептала я, чувствуя, как внутри нарастает паническое желание спрятаться в самый темный угол.

Я остро ощущала каждое пятнышко на своей одежде, каждый волосок, выбившийся из прически. Я была абсолютно, катастрофически не на своем месте. И мне было до боли обидно: неужели я всегда настолько жалко выгляжу, когда выхожу за пределы своего хлева? В этот момент я впервые по-настоящему осознала, насколько огромен мир, где живут нормальные люди, и как далеко я от них находилась.

Родион подошел чуть ближе, и я невольно сделала шаг назад, вжимаясь в спинку стула. Он выглядел смущенным, что было мне совсем не свойственно видеть в человеке, который еще час назад вел себя как хозяин мира.

— Нюта, — начал он, глядя куда-то в сторону, — я не хочу тебя обидеть. Поверь, это… просто гигиена. Тебе нужно в душ. Оля скоро принесет одежду, и вряд ли ты захочешь надевать чистое на… себя немытую.

Я опустила глаза, чувствуя, как лицо заливает жар. От осознания того, что чужой мужчина, пусть и пугающий, обсуждает со мной такие интимные вещи, мне хотелось провалиться сквозь пол. В моей жизни никто никогда не говорил со мной о чистоте, никто не заботился о том, удобно ли мне. Я всегда была чем-то вроде элемента декора фермы — невидимая, грязная, привычная. А тут…

— Да, хорошо, — выдавила я, боясь поднять взгляд.

Он откашлялся, явно понимая мое состояние, и добавил:

— Не переживай. Я не буду подглядывать. И приставать — тоже... Хотя и хочется.

Он провел меня в ванную, которая сияла так, что я боялась дышать, чтобы не оставить след на зеркале. Выдал стопку полотенец, шампуни в тяжелых флаконах, гель… Все это пахло чем-то неестественно роскошным. Каждая вещь здесь кричала о том, что я здесь лишняя. Чужой человек в чужом мире.

— Пользуйся всем и не стесняйся, — бросил он, уже отворачиваясь.

Я осталась одна, дрожащими пальцами касаясь дверной ручки. В этот момент раздался звонок в дверь.

— А вот и Оля, — послышался голос Родиона. Я испугалась, что сейчас войдет кто-то еще, что мне придется объясняться, почему я не моюсь, почему я такая несуразная.

В прихожей послышался женский смех и цокот каблуков. На пороге возникла женщина — стильная, яркая, пахнущая так, как пахнут только люди из рекламы. Она перевела взгляд на меня, и я, съежившись, попыталась прикрыть руками дыру на локте своей старой куртки.

— Ого, — протянула она, внимательно рассматривая меня. — Тут, конечно, много работы, но уже вижу, что она очаровашка.

Ее тон был покровительственным, и мне стало еще неуютнее. Я чувствовала себя лабораторной мышкой, которую обсуждают при мне.

— Хорошо, займись ей, — сказал Родион, глядя на меня с какой-то странной мягкостью, которая меня скорее пугала. — У вас час. Не переживай и не бойся её, она суетливая, но добрая.

Он улыбнулся — впервые я видела у него такую улыбку, почти человеческую, — и вышел. Щелчок входной двери прозвучал для меня как удар гонга. Я осталась наедине с чужой, красивой женщиной в стерильно-белой квартире, и мне было безумно страшно от того, что она будет со мной делать дальше.

Глава 11

Нюта

Дверь за Олей закрылась, и я осталась одна в этом кафельном королевстве. Тишина здесь была какой-то особенной, глубокой, прерываемой лишь далеким гулом города за окном.

Я подошла к ванне — огромной, белоснежной, похожей на фарфоровую чашу. В деревне мы мылись в бане: тазик, ковшик, скользкий пол и постоянная спешка. А тут… я осторожно открыла кран, и вода, прозрачная и горячая, с приятным журчанием наполняла ванну.

Я начала рассматривать флаконы, которые выставил для меня Родион. Их было так много! Я взяла один — с голубой жидкостью. Открутила крышку и осторожно потянула носом. О, господи! Это был запах морского бриза, так на нем было написано. Я зажмурилась. Он пах свежестью, такой чистой, какой в природе, кажется, не бывает вообще. Потом был гель с ароматом чего-то сладкого, похожего на ваниль и лесные ягоды. Я нюхала их, закрыв глаза, и чувствовала, как внутри расправляются какие-то зажатые узлы. Впервые в жизни мне не нужно было экономить. Я могла использовать всё, что захочу.

Когда я наконец забралась в воду, я не сразу решилась лечь. Я сидела, слушая, как горячая струя продолжает наполнять ванну, и вода касалась моих коленей — мягкая, шелковистая, совсем не жесткая, как у нас из колодца. Я погрузилась в неё полностью.

Это было похоже на волшебство. Каждая клеточка моего тела, привыкшая к холоду, сырости и тяжелой работе, начала оттаивать. Я закрыла ладонями лицо, ощущая, как горячая влага смывает с меня дорожную пыль и запах фермы. Я намылила кожу — пена росла, пышная, белая-белая, и она пахла так вкусно, что мне хотелось смеяться от счастья. Я терла себя мочалкой, которая была как мягкое облако, а не как обычный грубый веник или тряпка.

Я чувствовала себя маленькой королевой. От этой чистоты, от ароматов, от своего отражения в зеркале, на которое я теперь боялась смотреть, но знала, что там — я, только совсем другая. Я была так поглощена этим процессом, что забыла, кто ждет меня за дверью и где я нахожусь. Я просто наслаждалась тем, что вода была горячей, что её было сколько угодно, и что впервые за почти двадцать один год я чувствовала себя не рабочей единицей, а обычным человеком. Я зачерпнула рукой пену, наблюдая, как пузырьки переливаются в свете люстры, и тихо улыбнулась. Если это была часть лучшей жизни, то мне безумно, до слез, хотелось, чтобы этот час длился бесконечно.

Я окончательно потеряла счет времени, растворившись в этой блаженной истоме. Мысли о том, что я в чужой квартире и жду какого-то преображения, казались чем-то далеким и почти нереальным. Но тут тишину нарушил аккуратный, но настойчивый стук в дверь.

— Нюта, милая, как ты там? — голос Оли звучал мягко, но с легкой ноткой нетерпения. — У нас осталось всего лишь пятнадцать минут до прихода Роди, а я столько всего приготовила! Давай, выходи, будем превращать тебя из Золушки в принцессу.

Я вздрогнула, как будто меня застали за чем-то запретным. Вспомнив, где я нахожусь, я почувствовала укол неловкости.

— Да… сейчас! Извините, я сейчас! — мой голос прозвучал как-то слишком звонко в кафельной комнате.

Я поспешно вытерлась невероятно мягким и огромным полотенцем, укутавшись в него как в кокон. В зеркале я увидела себя — распаренную, с розовыми щеками, с волосами, которые раньше были как солома, а теперь стали мягкими и послушными после шампуня. Я впервые за долгое время не узнала саму себя, но на этот раз — в хорошем смысле.

Я приоткрыла дверь, чувствуя себя невероятно уязвимой. Оля стояла в коридоре, окруженная горой чехлов, пакетов и коробок. Увидев меня, она просияла.

— О, ну посмотри на тебя! Кожа просто светится, — она подмигнула мне и, не теряя времени, начала распаковывать вещи. — Так, забудь про ту старую лохмотья, что была на тебе. Родик просил что-то простое, но я взяла и кое-что для души. Давай, примеряй вот это первым.

Она протянула мне легкое платье из нежно-голубого трикотажа. Ткань казалась такой деликатной, что я боялась порвать её даже грубыми мозолями на пальцах.

— Но это… наверное, дорого? — прошептала я, опасливо оглядываясь.

— Ой, брось, — отмахнулась она, весело раскладывая на кровати стопки белья, джинсов и уютных свитеров. — Родиону это обошлось в сущие пустяки, зато ты будешь выглядеть как человек, а не как перепуганный зверек. Давай, не стесняйся, я же женщина, я тебя не съем. Примеряй, нужно понять, как сидит по фигуре.

Я робко взяла платье, чувствуя, как сердце снова начинает учащенно биться. Впереди меня ждал целый парад примерок, к которому я была абсолютно не готова, и эта уверенность Оли пугала меня почти так же сильно, как и сам Родион.

Я натянула платье, зажмурившись от страха, что оно окажется «не на меня» — слишком тесным, слишком коротким или просто нелепо подчеркивающим все мои недостатки. Но когда я открыла глаза и посмотрела в огромное зеркало в полный рост, у меня перехватило дыхание.

Платье мягко облегало фигуру, скрывая угловатость, которую я в себе ненавидела. Светло-голубой цвет делал мои глаза ярче, а кожу — чище. Я неуверенно повертелась из стороны в сторону.

— Ну вот, видишь? — Оля довольно щелкнула пальцами, наблюдая за моим отражением. — Ты прячешься в своих мешковатых куртках, а у тебя, оказывается, отличная фигура. Давай, не стой, здесь еще джинсы, кардиганы… Мы сейчас переберем всё.

Она начала настоящую атаку стилем. Я и опомниться не успела, как меня облачили в джинсы, которые сели как вторая кожа, в мягкий кашемировый свитер, в котором не хотелось переставать дышать. Каждая вещь была приятной телу, не вызывала зуда, не давила — я чувствовала себя так, будто с меня сняли старую броню, в которой я жила годами.

— Господи, — прошептала я, трогая край свитера. — Это… это все мне?

— Конечно, тебе, — Оля уже рылась в косметичке, выуживая кисти и палетки. — Слушай, Нюта, не принимай всё близко к сердцу. Родион… он сложный, но если он решил сделать что-то хорошее, он горы свернет. Просто расслабься и получай удовольствие. Ты ведь никогда раньше не позволяла себе быть красивой, я права?

Я опустила глаза, чувствуя, как внутри ворочается что-то теплое и болезненное одновременно.

— В деревне… там не до этого было, — тихо ответила я.

— В деревне вообще мало до чего есть дело, кроме работы, — с легким вздохом отозвалась она. — Садись вот сюда, сейчас мы чуть подчеркнем твои глаза. Ты должна увидеть себя такой, какой тебя видит он.

Я послушно села на пуфик перед туалетным столиком. Оля действовала профессионально: ее кисти едва касались лица, прохладными мазками она убирала следы усталости и моих вечных недосыпов. Я смотрела в зеркало и видела, как преображаюсь. Это была все еще я — та же Нюта, с теми же чертами лица, — но какая-то умытая, живая, будто кто-то стер с меня многолетнюю серую пыль.

— Знаешь, — Оля вдруг посмотрела мне прямо в глаза через зеркало, её голос стал серьезнее, — ты не просто пару нашла. Ты нашла человека, который выведет тебя из клетки. Не бойся его. Бойся остаться там, где ты была до встречи с ним.

Эти слова ударили по мне сильнее, чем любое зеркальное отражение. Я посмотрела на свои руки, теперь чистые, с ухоженными ногтями, на свое отражение в модной одежде, и вдруг поняла: я больше не хочу возвращаться назад. Страх перед Родионом никуда не делся, но сейчас, в этой светлой комнате, он казался мне не палачом, а тем, кто захлопнул за моей спиной дверь в мой старый, разрушенный мир. И это было пугающее, но странно манящее чувство свободы.

Время пролетело незаметно, словно в тумане. Оля закончила с волосами, уложив их мягкими волнами, и отошла в сторону, давая мне возможность увидеть результат. В зеркале отразилась девушка, которую я едва узнала: чистая, с легким блеском на губах и глазами, в которых стало меньше той постоянной тревоги.

— Ну вот, — Оля довольно кивнула. — Теперь ты выглядишь именно так, как и должна была выглядеть всегда.

В этот момент в прихожей щелкнул замок. Родион вернулся. Сердце тут же болезненно сжалось — я вдруг остро почувствовала, что этот новый вид делает меня еще более беззащитной перед ним.

Я робко поправила мягкий кашемировый свитер и приготовилась к критике. Родион вошел в комнату, стягивая куртку. Он остановился, заметив меня, и на несколько секунд в квартире стало совсем тихо. Его взгляд медленно прошелся по мне — от уложенных волос до светлых джинсов. В его янтарных глазах промелькнуло удивление, а потом в уголках губ появилась сдержанная, но очень отчетливая улыбка.

— Ну вот, — негромко произнес он, опуская руки в карманы. — Так гораздо лучше. Тебе идет.

В его голосе не было того напора, которого я опасалась. Скорее, прозвучало искреннее одобрение, от которого у меня внутри разлилось странное тепло. Он подошел чуть ближе, внимательно разглядывая детали, и я невольно затаила дыхание.

— Спасибо, Оль, — добавил он, не отводя от меня взгляда. — Отличная работа.

Оля, которая всё это время наблюдала за нами с легкой ироничной улыбкой, лишь потянулась за своей сумкой.

— Я знала, что ей подойдет этот цвет. Ладно, я пойду, дел еще полно. Будьте паиньками, — бросила она на прощание, весело подмигнув мне у самой двери.

Когда за ней закрылась дверь, мы остались одни. Родион прошел мимо меня к окну, но, поравнявшись, задержался на мгновение. Он не пытался меня коснуться, лишь на секунду остановился, изучая мою реакцию.

— Ты выглядишь спокойнее, — заметил он, глядя на город за стеклом. — Этот образ… он тебе подходит куда больше, чем та куртка.

Я лишь тихо кивнула, не зная, что ответить. Мне было странно, что он не стал говорить громких слов, не стал требовать признания — он просто принял это преображение как должное. И эта его сдержанность странным образом успокоила мой страх, позволив мне наконец выдохнуть.

Глава 12

Родион

Я вошел в квартиру и сразу почувствовал, как изменился воздух. Он больше не был пропитан запахом старой пыли, сырости и страха, который шел от нее в лесу. Теперь здесь пахло чем-то свежим, чуть сладковатым — отголосками шампуня и того аромата, который выбрала Оля.

Когда я увидел Аню, я на секунду замер. Она стояла у зеркала, неловко теребя край свитера, и выглядела так, будто до сих пор не верила, что это она. Я ожидал увидеть что-то яркое, вызывающее, но Оля сработала тонко: простая одежда лишь подчеркнула то, что я видел с самой первой минуты — ее хрупкость, скрытую за годами тяжелой работы, и этот удивительный, почти болезненный свет в глазах, который теперь не был затуманен паникой.

— Ну вот, — сказал я, стараясь, чтобы голос не выдал, насколько сильно меня ударило увиденное. — Так гораздо лучше. Тебе идет.

Я видел, как она напряглась, ожидая подвоха или новой порции давления, но мне было достаточно просто видеть ее такой. В этот момент я впервые осознал, насколько сильно она была спрятана от самой себя. Я почувствовал странное удовлетворение: я смог сделать для нее что-то, что не вызывало боли.

Оля, как обычно, всё поняла без слов и быстро ретировалась. Когда дверь за ней закрылась, я прошел к окну, чувствуя, как внутри ворочается зверь. Он был доволен. Она была чистой, она была спокойной, и она была здесь, в моем доме.

Я остановился рядом, почти касаясь ее плечом. Я видел, как она дрожит, как ее пальцы судорожно сжимают ткань свитера. Она все еще боялась меня, но этот страх перестал быть парализующим.

— Ты выглядишь спокойнее, — заметил я, глядя на город, который отражался в стекле. — Этот образ… он тебе подходит куда больше, чем та куртка.