После зверя

Юлия Мош

После зверя

Глава 1

Нюта

Запах фермы — это мой воздух. Смесь затхлого сена, прогретой солнцем соломы, влажной земли и еще чего-то неуловимо живого, первобытного. Для других это лишь грязь и тяжелый, малооплачиваемый труд, но для меня — единственное место, где я чувствую себя в безопасности. Здесь, среди коров и телят, не нужно было подбирать слова, не нужно было оправдываться или пытаться казаться лучше, чем я есть. Животные не просили сделать работу за них, не взваливали на мои слабые плечи свои проблемы и не смотрели тем оценивающим, вечно недовольным взглядом, но с примесью жалости, который я видела в глазах местных жителей.

Я поправила сползающий на глаза платок, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба. Руки были в навозе и пыли, кожа грубая, потрескавшаяся, с въевшейся чернотой под ногтями, которую ничем не отмыть. Я старалась как можно реже смотреться в зеркало — там всегда отражалось что-то несуразное, сгорбленное и виноватое. В деревне меня все знали как Нюту странную сиротку. Это было моим достижением. Если ты странный, тебя стараются не замечать. Если тебя не замечают, тебя не попросят по-соседски перетаскать тонну дров, не заставят выслушивать нравоучения о том, как мне нужно жить, и не будут пытаться использовать мою мягкость, чтобы получить свое. Моя жизнь была цепью из избеганий, маленьких отступлений и стремления стать абсолютно прозрачной для чужих глаз.

— Ну чего ты, Малыш? — тихо пробормотала я, ощущая, как маленький теленок ткнулся влажным носом в мою куртку, пахнущую силосом. — Сейчас, сейчас, принесу воды, потерпи немножко.

Я подхватила тяжелые ведра, которые врезались в ладони, оставляя красные полосы. Спина привычно отозвалась ноющей, тягучей болью под лопатками, но я почти не обращала внимания. В этом физическом изнурении была хоть какая-то честная определенность: я работала, я была нужна этим существам, и они не требовали от меня того, чего я не могла дать. Слишком часто в моей жизни было так, что люди, увидев мою забитость и неспособность сказать «нет», высасывали из меня все силы до капли, оставляя лишь опустошение. Поэтому здесь, за покосившимся забором, я чувствовала себя в своем праве на тишину.

Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в тревожные ржавые тона, пришло время идти в сельмаг. Хлеб, крупа — обычный набор. Дорога до магазина была для меня каждый раз испытанием. Я натянула старую куртку, которая давно потеряла форму, пониже, чтобы скрыть пятна на кофте, и спрятала лицо в воротник сильнее обычного, просто чтобы не встречаться с людьми взглядами. Мне казалось, что если я буду смотреть под ноги, то окружающий мир просто просочится сквозь меня, не задев.

Деревня к вечеру всегда наполнялась шумом: кто-то ругался, где-то гремело радио, кто-то обсуждал чужие жизни. Я шла, втянув голову в плечи, внимательно изучая свои ботинки, покрытые засохшей грязью. В ушах звенела тишина, которую я так лелеяла. Вся моя жизнь была сжата в этот маленький мир: ферма, дом, редкие вылазки в магазин. Я была уверена, что эта предсказуемость — лучшее, что может со мной случиться.

Я дошла до крыльца магазина, сердце привычно сжалось от страха, что придется с кем-то заговаривать. Весь путь был посвящен тому, чтобы никого не увидеть, не быть замеченной, просто тихо выполнить свою задачу и вернуться в свой хлев, к запаху соломы и теплу коровьих боков. Каждый раз, когда на меня смотрели, мне хотелось провалиться сквозь землю; это было болезненное ощущение собственной неправильности, которое преследовало меня еще со школы. Я была для всех удобным фоном, серой мышью, которую никто не принимал всерьез.

Я остановилась у двери, дожидаясь, пока выйдет местная сплетница, чтобы не сталкиваться с ней на пороге. Деревенский воздух, обычно спокойный, вдруг показался мне наэлектризованным, как перед большой грозой. Я поежилась, хотя вечер был довольно теплым, и покрепче перехватила пустую сумку. Мне было невдомек, почему привычная дорога домой кажется сегодня такой длинной и тяжелой, словно судьба решила сгустить краски перед чем-то, чего я еще не могла осознать, но уже чувствовала каждой клеткой кожи — смутное, пульсирующее беспокойство, похожее на предчувствие непоправимых перемен.

К зданию сельсовета стягивалась вся деревня. Атмосфера была накаленной, тяжелой, как перед грозой. Люди кучковались мелкими группами, то и дело бросая злобные взгляды на черную машину, припаркованную прямо на газоне у крыльца. Это был символ нашего неминуемого краха. Если он выкупит ферму, мы все останемся без работы — единственный источник дохода здесь был связан либо с полем, либо с животными. Большинство мужиков уже грозились спустить этого столичного с лестницы, если он только заикнется о сносе.

— Приехал, ирод, — ворчала тетя Валя, сжимая в руках авоську. — Видала, какое у него лицо? Сразу видно — нарцисс столичный. У него на лбу написано, что мы для него — пустое место.

Я стояла в самом конце толпы, стараясь максимально слиться с облупившейся кирпичной стеной сельсовета. Хотелось исчезнуть. Я не любила конфликты, не любила шум, а сейчас вокруг кипела настоящая буря.

Наконец, дверь машины открылась. Взорам всей деревни предстал он — Родион Дмитриевич Бондаренко. Высокий, широкоплечий, в безупречном темном пиджаке, который здесь выглядел вызывающе дорого и неуместно. Он выбрался из салона, даже не глянув на тех, кто с ненавистью разглядывал его машину. Его походка была хищной и уверенной, какой-то вольготной, будто он был здесь хозяином, а мы — досадными помехами на пути. Он не обращал внимания на тихий гул недовольства, лишь брезгливо поморщился, когда подошва его ботинка ступила в грязь.

Надменный, холодный, пугающе уверенный в своей правоте. Было очевидно, что ему плевать на наши судьбы. Он смотрел перед собой, прямо на потрепанную табличку «Сельсовет», словно это уже была его частная собственность.

Он медленно шел по дорожке, люди невольно расступались, чувствуя исходящую от него подавляющую энергию. Он подошел к крыльцу и уже взялся за ручку двери, как вдруг по площади пронесся резкий, холодный порыв ветра. Родион замер.

Его фигура мгновенно напряглась, словно он превратился в статую. Он не зашел внутрь. Он чуть приподнял голову, его ноздри едва заметно, но жадно затрепетали, втягивая воздух. Он принюхался. Движение было коротким, почти звериным. Казалось, ветер принес ему какой-то запах, который застал его врасплох.

Он резко развернулся, обводя толпу своим пронзительным, сканирующим взглядом. Его глаза, холодные всего мгновение назад, сейчас странно расширились, в них промелькнуло что-то дикое, будто бы даже поменяли цвет на желтый на мгновение, но я уверена, что это просто солнце так отразилось, не могут же на самом деле у людей глаза за секунду менять цвет. Он смотрел в сторону, где стояла я. Спина покрылась мурашками, я едва не выронила сумку, вжимаясь в кирпич. Казалось, он видит меня через десятки людей, видит мою панику, мою дрожь.

Секунда пролетела в гробовой тишине. Родион словно искал что-то, не в силах сфокусироваться, но потом вдруг досадливо мотнул головой, будто сбрасывая наваждение. В его глазах снова зажглось то самое холодное высокомерие. Развернувшись на каблуках, он с силой дернул дверь и скрылся в кабинете председателя.

Толпа зашумела вдвойне громче.

— Вы видели? Глянул на нас как на грязь!

— Снести все хочет, а сам смотрит, будто мы его оскорбили своим присутствием!

Я не слушала. Я стояла, прижав руку к груди, пытаясь унять бешеный стук сердца. Это было так странно… Этот взгляд, этот вдох. В ту секунду, когда он принюхался, он искал что-то совсем другое. И этот факт пугал меня до дрожи больше, чем потеря работы.

Глава 2

Нюта

На следующее утро, едва рассвело, фермерский двор превратился в центр сбора нашего деревенского ополчения. Никто толком не знал, зачем нас созвали, но в воздухе висело вязкое, липкое напряжение. Люди стояли группами, перешептываясь и постоянно поглядывая на главный вход, откуда должна была появиться угроза. Кто-то нервно курил, кто-то поправлял вилы, словно надеясь, что вид сельскохозяйственного инструмента добавит им уверенности.

Я пришла одной из последних, стараясь остаться за спинами остальных. Мои руки, сухие от работы с сеном, мелко дрожали. Я чувствовала себя мышью, которую загнали в угол и теперь ждут, когда она начнет метаться.

— Говорят, он теперь здесь хозяин, — шепнула у меня за ухом тетя Валя, чей голос дрожал от злости. — Скупает все, до последнего гвоздя. Кому теперь нужны наши коровы, когда он планирует тут бетонные площадки заливать?

Я не отвечала. Я просто смотрела на пустую площадку перед конюшней, чувствуя, как внутри нарастает тошнотворное предчувствие.

И вот он появился.

Родион вышел из черного внедорожника, который выглядел здесь еще более вызывающе, чем вчера. На фоне наших покосившихся досок он казался пришельцем из другой, пугающе яркой реальности. Он был высокий — выше любого из наших мужиков, статный, с той особой статью, которую невозможно имитировать. Его фигура была воплощением силы, словно он был высечен из камня, крепкий, широкоплечий, уверенный в каждом движении.

Он был красив — это было невозможно отрицать. Четкие линии лица, почти хищный разрез глаз, безупречно уложенные волосы, которые даже здесь, в этой пыли, казались частью идеального образа. Но эта красота не вызывала у меня ни восхищения, ни желания подойти ближе. Напротив, она пугала меня своей опасностью. В нем чувствовалась такая дерзость, такой внутренний напор, который подавляет волю окружающих.

Он не просто шел — он словно владел пространством, раздвигая воздух своим присутствием. Я смотрела на него и ежилась: таким, как он, не нужны люди, им нужны площадки для игры. Он был хищником, для которого мы — не личности, а досадные препятствия в его проектах.

Мне такие мужчины никогда не нравились. Всю жизнь я бежала от тех, кто привык доминировать, кто считает, что мир вращается вокруг их желаний. В нем не было ничего уютного или предсказуемого, только холодная расчетливость и высокомерие, скрытое за маской ослепительного благополучия.

Родион остановился в центре двора, небрежно сунув руки в карманы дорогих брюк. Он не спешил говорить. Он молчал, медленно обводя нас взглядом, словно оценивая стоимость каждой головы скота и каждой души, стоящей перед ним.

— Итак, — его голос, низкий и властный, прокатился по двору, как раскат грома. — Давайте перейдем к делу. Я не люблю терять время, и вы, полагаю, тоже.

Он казался воплощением угрозы, и с каждой секундой его присутствия мне хотелось раствориться в воздухе, исчезнуть, стать частью этих грязных стен, лишь бы он не перевел взгляд на меня. Но, как назло, он вновь начал медленно водить глазами по толпе, словно ища в этом скопище людей ту единственную деталь, которая вчера так встревожила его у сельсовета.

Я затаила дыхание, молясь, чтобы воротник, закрывающий пол-лица, и старая куртка спасли меня в очередной раз.

Родион не спешил начинать собрание. Он словно смаковал наше ожидание, эту неловкую тишину, в которой отчетливо слышалось только дыхание коров из ближайшего загона да испуганное блеяние молодняка. Его взгляд, холодный и сканирующий, медленно перемещался по лицам местных работяг. Он смотрел на них так, как инспектор смотрит на неисправное оборудование: с долей брезгливости и скуки.

— Мне доложили, что здесь задержки по зарплатам, и инфраструктура фермы давно пришла в негодность, — произнес он, и в его голосе слышалась сталь. — Вы держитесь за это место, как за спасательный круг, но это не ферма. Это руины.

В толпе послышался приглушенный гул. Дядя Коля, наш старший конюх, сделал шаг вперед, сжимая в руках кривой черенок вил.

— Руины — не руины, а кормимся мы тут, — басисто отозвался он. — И сносить тут ничего не дадим.

Родион даже не вздрогнул. Он лишь слегка склонил голову набок, и на его губах заиграла опасная, едва заметная усмешка. Он выглядел настолько уверенным в своей безнаказанности, что это вызывало у меня зуд под кожей. Такая дерзость обычно сулила беду. Он был тем типом мужчин, которые сжигают мосты, просто чтобы посмотреть на огонь.

— Выбор за вами, — продолжал он, игнорируя угрозу. — Либо вы принимаете условия моего фонда и получаете компенсации, либо через к зиме вы останетесь здесь без работы и без копейки. Я приехал сюда не договариваться, я приехал утвердить план.

Я чувствовала, как внутри всё переворачивается от негодования. Какой же высокомерный тип! Стоит здесь в туфлях, которые стоят дороже, чем вся моя жизнь, и решает за людей, как им дальше существовать. Меня всегда раздражала эта порода людей — победителей по жизни, которые приходят в твой уютный мирок и переворачивают всё вверх дном, искренне полагая, что делают одолжение.

Вдруг его речь оборвалась на полуслове. Его резкие, хищные движения снова замерли. В воздухе, густом от запаха прелого сена, что-то изменилось. Родион снова повел головой, втягивая носом воздух, как будто улавливая аромат, недоступный остальным.

Я замерла, вцепившись в край своей кофты. Его взгляд, который только что лениво прохаживался по толпе, внезапно стал тяжелым и сфокусированным. Он прочертил линию через весь двор, прямо в ту точку, где за спиной тети Вали пряталась я.

У меня сердце ушло в пятки. «Нет, нет, нет, только не смотри сюда», — внутренне взмолилась я, вжимая подбородок в воротник куртки.

Но он смотрел. Его глаза, темные и пронзительные, казалось, прожигали мне дыру в груди. Он не знал, кто я, не мог знать, но в его прищуре появилась какая-то странная, лихорадочная искра. Он сделал шаг в сторону толпы, словно собираясь прорваться сквозь людей, чтобы подойти ближе.

Все вокруг замерли, чувствуя исходящее от него напряжение. Тетя Валя, заметив, куда он пялится, обернулась и с подозрением глянула на меня.

— Нютка, чего это он? — прошипела она.

Я не могла дышать. Его присутствие стало почти физически осязаемым, тяжелым, как пресс. Он был здесь — такой опасный, такой чужой, в своем безупречном облике — и, казалось, весь мир вокруг нас должен был рухнуть, как только он решит подойти ко мне вплотную. Ощущение того, что я — лишь досадная помеха в его идеально выверенном мире, сменилось ледяным страхом перед тем, что он вдруг решил сделать меня своей целью.

Родион больше не смотрел на толпу. Он сделал шаг. Потом еще один. Медленно, властно, словно он был единственным хищником в этом загоне. Люди, еще секунду назад готовые спорить и доказывать свою правоту, непроизвольно подались назад, расступаясь перед ним, как вода перед ледоколом. Он шел уверенно, не глядя под ноги, и его взгляд был прикован к одной-единственной цели — ко мне.

У меня подкосились колени. Я попыталась отступить назад, туда, где за моей спиной была груда старых мешков, но путь был отрезан. Мое сердце колотилось где-то в горле, мешая нормально дышать. Почему он идет ко мне? Почему он смотрит так, будто я — единственная, кто существует в этом дворе?

Он остановился всего в паре шагов. Теперь я могла рассмотреть его близко: безупречная кожа, легкая тень щетины, холодный, пронзительный блеск в темных глазах. От него пахло чем-то дорогим, тонким парфюмом, в котором угадывались нотки кожи и хвои, — запах, который здесь, среди навоза и сена, казался неестественным и потому пугающе чужим.

Он возвышался надо мной горой, заставляя задирать голову. Мне хотелось зажмуриться, стать невидимкой, исчезнуть, лишь бы не быть в центре этого давящего внимания.

— Ты идешь со мной, — произнес он.

В его голосе не было вопроса. Там был только приказ, холодный и не терпящий возражений. У меня внутри все похолодело. Я вздрогнула, чувствуя, как от ужаса немеют пальцы рук.

— Нет, — прошептала я. Мой голос сорвался, прозвучав жалко и тихо, но в этой тишине его услышали все.

Родион на секунду замер. Его взгляд стал острым, почти злым. Он медленно наклонил голову, глядя на меня сверху вниз, и его бровь медленно поползла вверх — жест, выражающий предельное недоумение, смешанное с оскорбленным самолюбием.

— Что? — переспросил он, и в этом тихом слове прозвучала угроза.

Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боже, только не плакать. Не сейчас.

— Я с вами не пойду, — повторила я, на этот раз чуть громче, хотя ноги продолжали предательски дрожать.

Родион выпрямился, став еще выше, еще внушительнее. Его губы дрогнули, но улыбки не было — только холодный, опасный прищур.

— Я не спрашивал, — отрезал он, делая еще один шаг в мое личное пространство, так близко, что я ощутила жар, исходящий от его тела. — И не приглашал. Это приказ.

Глава 3

Нюта

В одно мгновение его ладонь, горячая и тяжелая, сомкнулась на моем запястье. Я не успела даже охнуть — он действовал с пугающей скоростью. Моя кожа, привыкшая к холодной воде и грубой работе, обожглась от контакта с его неожиданно горячей кожей. Я дернулась, пытаясь вырваться, но его пальцы были явно сильнее меня — ни грамма лишнего нажима, но движение стало невозможным.

— Пустите! — выдохнула я, почти срываясь на крик. — Вы что творите?!

Вокруг нас взметнулся ропот.

— Эй, мил человек, ты руки-то убери! — крикнул дядя Коля, сделав неуверенный шаг вперед. Его вилы дрожали в руках, а голос, обычно громовой, сейчас звучал сипло и сбивчиво. Остальные мужики переминались с ноги на ногу. Они смотрели на Родиона и на его машину, на его дорогую одежду, и в их глазах читался страх перед властью, перед деньгами, перед тем, что он может сделать с их жизнями в один щелчок пальцев.

Родион даже не обернулся. Он лишь слегка склонил голову, и по толпе пронеслось молчаливое предостережение. В его осанке, в том, как он напрягся, чувствовалась звериная мощь — он был готов к любому сопротивлению и, казалось, даже жаждал его. Деревенские, помявшись на месте, один за другим начали опускать глаза, отступая назад. Никто не хотел идти против сильных мира сего.

— Не вмешивайтесь, — бросил он через плечо, не удостоив их даже взглядом.

Меня потащили к старому административному зданию фермы. Я упиралась, волоча ноги по земле, но он двигался легко, словно я ничего не весила. Мое сбивчивое дыхание, мои всхлипы — все это тонуло в гуле ветра.

— Вы не имеете права! — твердила я, чувствуя, как внутри нарастает паника. — Я работница, а не вещь!

— В данный момент ты моя единственная забота, — холодно ответил он, не замедляя шага.

Мы взлетели на крыльцо. Дверь кабинета председателя, еще вчера казавшаяся мне самым недоступным местом в мире, распахнулась с грохотом. Родион впихнул меня внутрь и тут же захлопнул дверь, отрезая шум деревни, осуждающие взгляды соседей и спасительный воздух улицы.

В кабинете пахло старой бумагой и его резким, тревожащим парфюмом. Он не отпускал мою руку, пока не завел меня в самый центр комнаты. Он отпустил меня лишь тогда, когда убедился, что я осталась в ловушке.

Я отпрянула к стене, судорожно потирая саднящее запястье. Родион медленно развернулся ко мне, снимая пиджак и отбрасывая его на покосившийся стул. Он был огромен в этой крошечной комнате. Его взгляд, теперь лишенный свидетелей, казался еще более пристальным, голодным и пугающим.

— Ну вот, — произнес он, делая шаг в мою сторону и преграждая путь к выходу. — Теперь мы можем поговорить без этого лишнего шума. И поверь мне, девочка, тебе лучше слушать меня очень внимательно.

Я дрожала, глядя на него снизу вверх, и впервые в жизни поняла, что все мои попытки стать невидимой оказались бесполезны. Он меня не просто заметил — он меня выделил. И это пугало меня куда сильнее, чем потеря работы.

Он смотрел на меня так, будто я была экспонатом, который он только что извлек из пыльной кладовки для личной коллекции. В этом кабинете, окутанном густой тишиной, его самоуверенность казалась осязаемой, почти давящей на грудь. А что скажут другие? Что скажут деревенские? Это же клеймо на всю жизнь. Теперь не получится оставаться невидимкой.

— Меня зовут Родион Бондаренко, — произнес он, и в этом представлении не было вежливости — только констатация факта, словно он объявлял свой титул. — И с этого момента, девочка, ты официально принадлежишь мне.

Я замерла, чувствуя, как внутри все холодеет. Мир качнулся. «Принадлежу?» Какое-то дикое, нелепое слово, совершенно не укладывающееся в голове в двадцать первом веке.

— Что… что вы имеете в виду? — мой голос едва не сорвался на писк. Я вцепилась пальцами в подоконник за спиной, чтобы не упасть.

Родион слегка наклонил голову, и в его глазах блеснуло холодное удовлетворение.

— Именно то, что я сказал. Ты принадлежишь мне. Вся, без остатка.

Внутри меня вспыхнул протест, перекрывающий даже страх. Он был всем тем, что я ненавидела: надменным, жестким, самовлюбленным тираном, привыкшим, что люди для него — лишь разменная монета или ресурс. Он не внушал доверия, он вызывал лишь желание бежать куда подальше.

— Это бред, — выпалила я, чувствуя, как от возмущения к лицу приливает кровь. — Какой век на дворе? Вы не можете просто так прийти и забрать человека! Я работаю на ферме, а не в рабстве. Я не ваша собственность, и я никуда с вами не поеду.

— Как раз я таки могу и мне за это ничего не будет. Да и кто меня остановит? Что-то я не видел защитников.

Я попыталась прошмыгнуть мимо него к двери, но он оказался быстрее. Один резкий шаг — и он снова перегородил мне путь, нависая сверху огромной, пугающей тенью. Его присутствие было удушающим. Он заполнил собой все пространство, вытесняя кислород.

Я пятилась до тех пор, пока спина не уперлась в холодную, запертую на засов дверь. Родион был так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его груди. Он поднял руку — медленно, властно — и его пальцы потянулись к моему лицу, словно он собирался провести ими по щеке.

Я вжала голову в плечи, зажмурившись, ожидая удара или грубого прикосновения. Мое сердце забилось в агонии, а тело покрылось холодным потом.

Но прикосновения не было.

В самый последний момент он остановился. Я открыла глаза и увидела, что его пальцы замерли в воздухе, в паре сантиметров от моей кожи. Он смотрел на меня так, словно боролся с чем-то внутри себя — с каким-то инстинктом, который был куда сильнее его надменности.

Затем он совершил то, чего я совсем не ожидала: он резко отступил на два шага назад.

Он дал мне пространство. Его лицо снова стало маской, но в глубине глаз все еще сверкало то самое странное, лихорадочное пламя.

— У тебя будет время осознать это, — глухо сказал он, поправляя манжеты рубашки. — Я не буду торопить тебя до того момента, пока ты сама не поймешь, что другой судьбы для тебя просто не существует. Теперь можешь идти. Но помни: ты никуда от меня не денешься. Это не просьба. Это неизбежность.

Я стояла, не в силах пошевелиться, глядя на него с нескрываемым ужасом, пока он с деланным спокойствием отвернулся, давая мне понять, что разговор окончен.

Глава 4

Родион

Машина лениво ползла по разбитой деревенской дороге, а я раздраженно постукивал пальцами по кожаной обивке руля. Эта поездка изначально была ошибкой. Я не должен был тратить время на эти богом забытые руины, но контракт требовал моего присутствия. И тут, прямо у вонючего сельпо, воздух взорвался.

Я замер, едва заглушив мотор и выйдя из машины. Это было невозможно. Чистый, глубокий, почти одурманивающий аромат лесной жимолости и ранней росы, пробившийся сквозь тошнотворный смрад гнилой соломы и навоза. Зверь внутри меня вскочил, ударив в ребра, требуя одного: найти. Я оглянулся, пытаясь расщепить этот запах среди сотни других, деревенских, грубых. Но толпа была слишком плотной, слишком шумной. А дела… бизнес не ждет. Я сжал кулаки, подавляя рык, который рвался из горла, и ушел в здание, чувствуя, как внутри закипает ярость от собственных ограничений.

Ночь стала по-настоящему незабываемой. Я метался по постели, а кровать ходила ходуном. Кости ныли, выворачиваясь в суставах, мышцы сокращались так, словно меня разрывали стальные прутья. Зверь рычал, скребся, требовал свободы, требуя немедленно сорваться с места, найти свою пару и пометить её, чтобы никогда больше не выпускать из поля зрения. Этот голос крови был громче любых контрактов. Я едва удерживал контроль, сжимая простыни так, что они рвались в клочья под моими пальцами.

Утро принесло холодную расчетливость. Я не позволю инстинктам управлять собой, но я позволю им привести меня к цели.

Собрание на ферме было лишь предлогом, чтобы выгнать всех на свет. Я стоял, демонстративно расслабленный, скрывая под маской высокомерия пульсирующую в висках потребность. Я сканировал лица, одно за другим. Глупые, напуганные, потные людишки, от которых несло нищетой и навозом. Я не собирался устраивать это выступление, мне нет дела до этих людей и их проблем. Но я должен был найти ее.