После зверя

И вдруг — удар. Тот самый запах, только теперь концентрированный, чистый, сводящий с ума.

Я замедлил шаг, втягивая воздух. Мой взгляд упал на неё. Она пряталась за спинами, сгорбив плечи, замотанная в нелепую куртку. Сначала мозг отказывался верить: худая, нескладная пацанка, почти ребенок, в засаленной куртке, от которой разило фермой и навозом. Забитая колхозница, которая боялась даже поднять взгляд.

Зверь внутри недовольно взвыл, разочарованный таким контрастом между идеальным ароматом и этой… нелепой оболочкой. Мое самомнение, привыкшее к блеску элитных приемов и утонченным красавицам, на секунду споткнулось. Это — моя пара? Эта испуганная девчонка, которая выглядела так, будто развалится от одного моего громкого слова?

Я сделал шаг в её сторону, чувствуя, как внутри меня сталкиваются два мира: ледяная расчетливость бизнесмена и первобытный голод хищника. Она выглядела как загнанный зверек. Грязные руки, опущенная голова, нелепая одежда, скрывающий лицо. Она пахла тяжелым, въевшимся запахом силоса и коровьего навоза, но сквозь весь этот сельский шлейф пробивался он — мой зов. Моя истинная суть.

Я присмотрелся внимательнее, пропуская мимо ушей гул толпы. Под слоем этой деревенской неухоженности скрывалась тонкая, почти эфирная хрупкость. Она не была колхозницей по природе — она была забита этой жизнью, спрятана, законсервирована в нищете. И это возбуждало азарт.

Решение пришло мгновенно, отчетливо, как пункт в бизнес-плане. Я не могу привести её в свой мир в таком виде. Но я исправлю это. Я сниму с неё эту шкуру запуганного существа, отмою, одену, заставлю расцвести, как самый дорогой цветок в моей оранжерее. Она будет блистать, она будет знать, что принадлежит Альфе, и со временем она сама будет искать защиты в моих руках, даже не подозревая, что это была моя воля изначально.

Когда я заговорил, мой голос прозвучал жестче, чем нужно, — я все еще боролся с внутренним рыком.

— Ты идешь со мной.

Ее реакция была ожидаемой — страх. Она вздрогнула, как будто её ударили, и прошептала этот свой нелепый отказ. «Нет». Внутри меня что-то щелкнуло. Упрямая. Я люблю, когда добыча сопротивляется — это добавляет вкуса победе.

Когда я схватил её за руку, по моей коже прошел разряд электричества. Мой зверь затих, удовлетворенный тем, что она теперь в моем контакте, в моем поле влияния. Она была хрупкой, почти невесомой под моими пальцами, и это вызывало странное, почти болезненное желание одновременно сжать сильнее и защитить.

В кабинете, когда я закрыл за нами дверь, этот запах стал еще сильнее. Он сводил с ума, наполняя легкие дурманом. Она снова пятилась, испуганная, готовая сбежать, и мне стоило колоссальных усилий не наброситься на неё прямо сейчас, не прижать к стене и не заявить права окончательно. Мои пальцы, потянувшиеся к её лицу, горели огнем. Я хотел стереть эту грязь с её щек, увидеть её глаза без этого животного ужаса.

Но я заставил себя отступить.

Я сделал шаг назад, давая ей воздух, хотя всё внутри меня кричало о том, что это моя территория, моя женщина и мой приз. Пусть боится. Пусть пытается сопротивляться. Сейчас она видит во мне надменного дельца, который пришел забрать её дом. Скоро она увидит того, кто действительно владеет её судьбой. Я никуда не спешу. Моя пара никуда не денется. Я приручу её постепенно, слой за слоем, и в конце она сама придет ко мне, умоляя забрать её из этой дыры навсегда.

Когда дверь кабинета затворилась, отрезая нас от остального мира, я впервые за сутки смог дышать ровно. Внутри меня бушевал ураган. Зверь бешено метался, скребся когтями о ребра, требуя одного — прижать её к себе, лишить возможности сопротивляться, вдохнуть этот аромат полной грудью, прямо у основания её шеи.

Я смотрел, как она пятится, и внутри меня боролись холодная рассудительность и первобытный инстинкт. Она дрожала. Каждая её клеточка была пропитана страхом, и этот ужас, исходящий от неё, действовал на меня как красная тряпка на быка, одновременно раздражая и дико возбуждая.

Боже, какая она маленькая.

Мой внутренний зверь недовольно рычал: «Почему она так пахнет страхом? Почему она не видит, что мы — её единственное спасение?» Я заставил его замолчать своей волей. Я — не дикарь, хоть кровь и требует того. Я — Альфа, и мой метод — контроль, а не насилие. Не сейчас.

Когда я протянул руку к её лицу, я едва сдержал дрожь в пальцах. Я хотел почувствовать её кожу, проверить, настолько ли она нежная, насколько кажется. Но стоило мне приблизиться, как её глаза расширились, в них плескалась такая искренняя, почти детская мольба о пощаде, что я замер.

Шаг назад дался мне с трудом, словно я разрывал связь, только что установленную.

— У тебя будет время осознать это, — произнес я, голос звучал хрипло, выдавая моё состояние.

Я отвернулся, чтобы она не видела моих глаз. В них сейчас горел золотистый отблеск, который трудно было скрыть. Мой зверь бесновался. Его бесило, что его пара, его истинная, стоит в трех метрах и боится его, как огня. Он хотел подчинения, хотел рычать, хотел доминировать! Но мой человеческий разум, закаленный годами в бизнесе, понимал: если я надавлю сейчас, я сломаю её окончательно. А мне нужна не сломленная кукла, не имеющая собственной воли. Мне нужна она — живая, настоящая, осознающая, что я — её мир.

Я запер её страх, как запер бы в сейф важный документ.

«Она не понимает, что происходит, — думал я, глядя в мутное окно, за которым колыхались верхушки деревьев. — Она видит надменного богача, который приехал за её грядками».

Смешно. Она даже не догадывается, что через пару недель этот богач будет единственным, кто вообще будет иметь значение в её жизни. Я буду её единственным миром. Я вычищу из её памяти все эти запахи навоза, её жалкую работу, её нищету.

Зверь внутри успокоился, перейдя на низкое, утробное урчание удовольствия. Он дождался. Она найдена. Она здесь. Она никуда не денется. Моя рука, все еще помнившая тепло её запястья, сжалась в кулак.

Я дождусь. Я покажу ей, что значит принадлежать Альфе. И в тот день, когда она сама, добровольно, сделает ко мне шаг, я возьму то, что принадлежит мне по праву крови.

Я обернулся, чтобы убедиться, что она все еще здесь, в моей реальности. Она стояла у двери, прижавшись к ней, как напуганный птенец. Какое убожество — и какое же сокровище одновременно. Я усмехнулся своим мыслям. Ничего, девочка. Мы еще посмотрим, кто кого приручит.

Мой зверь довольно заурчал в груди. Игра только началась.

Глава 5

Нюта

Я стояла за старыми сараями, пытаясь выровнять дыхание. В груди клокотало что-то среднее между запоздалым испугом и глухой, злой обидой.

— Больной засранец, — пробормотала я, вытирая лицо тыльной стороной ладони, что бы никто не видел слезы. Что он себе возомнил? Что мир — это его личный кабинет, где он вправе раздавать приказы и назначать людей своим имуществом?

Я глубоко вдохнула, чувствуя запах навоза и прелой соломы. Господи, как же я мечтала сейчас оказаться в стойле, где все ясно: если животное голодно — его нужно накормить, если оно больно — помочь. Никаких игр, никакой двусмысленности, никакого абсурда.

Я развернулась и поплелась обратно к ферме. С каждым шагом пульс в висках замедлялся, но мысли продолжали крутиться вокруг одного и того же. Что значили его слова? В них не было иронии или насмешки. В них была ледяная, абсолютная уверенность. Это пугало до дрожи в коленях, но вместе с тем рождало внутри какое-то странное, колючее сопротивление. Я привыкла, что меня используют, привыкла быть удобной, но внутри сейчас что-то словно сломалось. Хватит.

Когда я вышла на открытое пространство фермерского двора, я почувствовала на себе десятки взглядов. Люди стояли кучками, лениво переговариваясь, но стоило мне показаться, как разговоры смолкли. На меня косились с подозрением, кто-то — с неприкрытым любопытством, а кто-то — с жалостью, будто я уже была приговорена.

— Нют, ну чего там? — окликнула меня тетя Валя. Её глаза прищурились, пытаясь высмотреть на моем лице следы допроса или чего похуже. — Он тебя не обидел? Не орал?

Я молча покачала головой, не останавливаясь. Мне не хотелось ничего обсуждать. Не хотелось быть предметом их деревенских сплетен, которыми они будут смаковать каждый вечер у телевизора. Их взгляды, колючие и назойливые, впивались в спину, словно иглы. Я чувствовала себя так, будто на мне теперь висело невидимое клеймо. Этот мужчина — этот Родион — одним своим появлением и своим приказом выставил меня на всеобщее обозрение.

Я зашла в коровник, и меня тут же окутало привычное тепло. Животные заворочались, послышалось тихое мычание. Я взяла вилы, чувствуя, как привычная тяжесть дерева успокаивает.

— Ну чего вы, чего, — тихо прошептала я, подходя к дальнему стойлу.

Я старалась сосредоточиться на работе. «Я просто Нюта. Я просто работница. Он уедет, и всё вернется на свои места», — уговаривала я себя, перекидывая солому. Но пальцы на левой руке — там, где он держал меня за запястье минуту назад — продолжали жечь, как будто я получила серьезный ожог.

Я работала, стараясь не думать о том, что он сейчас делает. Может, он уже уехал? Может, этот фарс с принадлежностью — просто способ сломить меня перед покупкой фермы? Но зачем? Почему я? Но внутри, там, где обычно жила только тишина, теперь поселилось беспокойство. Я чувствовала себя так, словно к моей одежде прицепился невидимый крючок, за который он мог дернуть в любой момент. И от этого осознания работать становилось с каждой минутой всё тяжелее.

Весь остаток дня прошел как в тумане. Я работала на автопилоте, механически чистила стойла, таскала воду и задавала корм, стараясь не попадаться никому на глаза. Но спрятаться не получалось. Стоило мне выйти из коровника, как тут же находились желающие узнать «правду».

— Нют, ну чего он хотел-то? — донимал меня дядя Коля, пытаясь заглянуть мне в лицо. — Чего таскал тебя в кабинет? Сказал, когда ферму сносить будут?

— Да ничего он не сказал, — бросала я, не поднимая головы и пряча руки в карманы. — Посмотрел на меня и отпустил. Я сама не поняла, чего он меня дернул, даже не говорил ничего. Наверное, просто поиздеваться хотел.

Врать было неловко — щеки тут же вспыхнули, — но признаться в том, ЧТО именно он сказал, я не могла. Как произнести вслух, что какой-то чокнутый богач заявил, будто я принадлежу ему? Это звучало как бред сумасшедшего или начало какого-то дешевого фильма ужасов. От осознания того, что слова, произнесенные в том кабинете, не исчезли, а повисли в воздухе тяжелым грузом, ладони начинали нестерпимо потеть, а сердце сбивалось с ритма.

Я старалась не выдавать своего страха, но пальцы предательски дрожали, когда я пыталась удержать ручку лопаты. Деревенские шептались за спиной, их взгляды были то сочувствующими, то подозрительными, будто я в чем-то виновата. Мне хотелось провалиться сквозь землю.

Хуже всего было то, что я чувствовала этот взгляд физически. Даже когда я была занята делом, когда копалась в навозе или носила тяжелые ведра, в затылке покалывало. Я оборачивалась и неизменно видела одно и то же: в отдалении, возле административного корпуса или у припаркованного внедорожника, стоял Родион.

Он не подходил. Он просто наблюдал.

Он стоял, скрестив руки на груди, высокий, неподвижный, как хищник, который уже наметил жертву и не видит смысла торопиться. Его фигура выделялась среди деревенской серости, как черное пятно на чистом листе. Каждый раз, заметив его, я замирала. У меня перехватывало дыхание, и я чувствовала себя кроликом под прицелом удава.

Глава 6

Нюта

Ночь тянулась бесконечно. Я ворочалась с боку на бок, пытаясь отогнать от себя образ его лица и те невозможные слова, которые он бросил мне в кабинете. В комнате было душно, постельное белье казалось колючим, а тишина давила на уши сильнее, чем любой шум. В конце концов, я не выдержала, встала и, накинув старую шаль на плечи, вышла на крыльцо.

Ночной воздух ударил в лицо прохладой, принося с собой запахи влажной травы и спящей земли. Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, которая никак не проходила с самого утра. Здесь, под бездонным, усыпанным звездами небом, все казалось менее реальным, почти сказочным.

Тишину разорвал звук. Сначала я подумала, что это где-то в соседнем дворе завыла собака — протяжно, надрывно, с каким-то странным переливом. Но через секунду вой повторился, став глубже, мощнее и опаснее. Это не было собачьим скулежом. Это был звук дикого зверя. Волк. Близко.

Холодный пот мгновенно выступил на спине. В наших краях волки иногда забредали к деревне, но обычно держались подальше от жилья. Я попятилась, едва не запутавшись в собственной шали, и поспешно юркнула в дом. Дверь захлопнулась с глухим стуком, я тут же задвинула щеколду.

Прижавшись щекой к прохладному стеклу окна, я вглядывалась в чернильную тьму двора. Сердце колотилось в ребра так, будто хотело пробить грудную клетку. Сначала — ничего. Только тени от кустов сирени, походившие на костлявые пальцы.

А потом я их увидела.

В паре десятков метров от дома, у соседнего участка, в абсолютной темноте вспыхнули два огонька. Они были неестественно яркими, желто-красными, как две тлеющие в ночи сигареты, зависшие на уровне человеческого роста. Зверь не рычал, не двигался — он просто смотрел прямо на мое окно.

Я затаила дыхание, боясь даже вздохнуть. Глаза смотрели на меня с такой осознанной, почти пугающей сосредоточенностью, что у меня пересохло в горле. В этом взгляде не было животной дикости — в нем была холодная, расчетливая сила.

Воспоминание накрыло меня с силой удара под дых. Четыре года. Четыре года назад лес, который я всю жизнь считала своим вторым домом, стал местом, где оборвалась моя жизнь. Я видела их тогда — обрывки одежды, кровавые следы на траве, пустые глаза отца и матери. И я знала, кто это сделал. Волки.

С того дня само слово хищник вызывало у меня приступ рвоты и неконтролируемой дрожи. Теперь, глядя на эти два светящихся в ночи огонька, я чувствовала, как пол уходит из-под ног. Паника, липкая и холодная, заполнила всё внутри. Это не просто зверь. Смерть пришла ко мне сама, прямо к порогу моего дома. Она хочет забрать меня так же, как забрала моих родителей.

Я вцепилась в подоконник, буквально впиваясь ногтями в дерево. Мое дыхание стало рваным, со свистом вырываясь из груди. В глазах начало темнеть. «Бежать, надо бежать», — кричал разум, но ноги были как налитые свинцом. Эти желто-красные глаза не мигали. Они не были похожи на светлячков или отблеск луны. В них читалась такая холодная, жуткая разумность, которой не должно быть у обычного дикого зверя.

Глаза чуть сместились влево, будто существо оценивало расстояние до моей двери. Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать. В голове метались обрывки мыслей: «Откуда он здесь? Почему он смотрит на меня именно так?».

Мое сознание подбросило безумную параллель: этот взгляд, этот странный прищур… он был пугающе похож на взгляд Родиона. То же самое ожидание, то же самое ощущение, что ты — добыча, которая уже находится в ловушке.

— Уходи, — прошептала я, надеясь, что мой голос хоть немного звучит уверенно, хотя на самом деле это был едва слышный всхлип. — Пожалуйста… уходи.

Фигура во дворе пошевелилась. Я видела лишь темный, мощный силуэт, который казался неестественно крупным для обычного волка. Зверь сделал короткий шаг в сторону дома, и лунный свет на секунду упал на его шерсть. А затем снова завыл. Этот вой — низкий, рокочущий, вибрирующий в самой груди — был не просто призывом стаи. Он звучал как хозяин, который пришел проверить свои владения.

Я соскользнула на пол, прижав колени к груди. Я не могла больше смотреть. Я закрыла лицо руками, пытаясь отгородиться от этого гипнотического взгляда, от этого ночного кошмара, который настигал меня спустя годы. Я знала, что как только солнце взойдет, я увижу следы. И я молилась — не Богу, нет, я молилась самой тьме, чтобы утром, когда я открою дверь, я не обнаружила, что этот зверь все еще находится у дома, ожидая когда я выйду.

Я сидела в темноте, а за окном тишину разрывало тяжелое, ровное дыхание — или мне только казалось? — и мне казалось, что эта ночь для меня больше никогда не закончится.

До рассвета я просидела на полу у окна, сгорбившись и обхватив себя руками. Сон так и не пришел — он обходил меня стороной, словно чуя тот ледяной страх, что поселился внутри. Я смотрела, как ночная мгла медленно редеет, как тени в саду становятся короче, но глаза зверя не пропадали из памяти. Они жгли меня изнутри, напоминая о том, как хрупок мой маленький, выстроенный по кирпичику мирок.

В двадцать лет моя жизнь была не столько жизнью, сколько выживанием. С тех памятных событий, когда лес забрал у меня самое дорогое, я привыкла полагаться только на себя. Бабушка… она была лишь строчкой в документах, формальностью, которая позволила мне не оказаться в казенных стенах приюта. Мы не были близки — она жила на другом конце деревни, иногда присылала какие-то копейки или что-то из еды на праздники, но большего участия не принимала. А я и не просила.

После того как я бросила школу, получив из жалости учителей свой аттестат, ферма стала моим всем. Я привыкла к тяжести ведер, к боли в спине, к запахам, которые въедались в кожу навсегда. Копейки, которые выдавали с задержками, улетали в два счета: на дрова, на электричество, на самую простую еду. Огород был моим единственным спасением. В августе и сентябре я проводила там все вечера, крутя банки с соленьями, чтобы зимой не голодать.

Я оглядела свою комнату — старую, с облупившейся краской на окнах и выцветшими обоями. Это было все, что у меня осталось. Уехать? Я много раз мечтала об этом, до слез, до удушья, закрываясь в подушку по ночам. Но чтобы уехать, нужны деньги, уверенность, какой-то план. А у меня была только бесконечная усталость и привычка быть невидимой.

Мой дом стоял на самом краю деревни, ближе всего к лесу, и теперь это осознание давило на психику сильнее, чем прежде.

Когда небо начало окрашиваться в бледный, холодный розовый цвет, я наконец поднялась с пола. Ноги затекли, тело было словно разбито. Я подошла к зеркалу и устало выдохнула: на меня смотрела бледная, испуганная девушка с впалыми щеками и глазами, в которых застыл немой вопрос. В двадцать лет я выглядела на все тридцать, измотанная трудом и вечным дефицитом сна.

Я умылась ледяной водой из колонки, стараясь отбросить мысли о волке. «Это был просто зверь. С голодухи пришел, может, бежал откуда-то», — твердила я себе, хотя сердце отказывалось верить в эту логику.

Я натянула свою рабочую одежду, проверила щеколду и вышла во двор. В воздухе пахло росой. Я прошла по тропинке, огибая дом, и замерла. В высокой, примятой траве прямо у окна, где я сидела всю ночь, отчетливо виднелись следы. Огромные, тяжелые, явно не собачьи. И они не уходили в лес. Они вели прочь от моего дома, в сторону администрации фермы, туда, где вчера парковалась черная машина Родиона.

Глава 7

Нюта

Когда я вышла на улицу, солнце уже окрасило горизонт в нежно-розовый цвет. Холодная утренняя свежесть немного отрезвила, вытесняя ночной ужас. «Надо работать», — твердила я себе, подхватывая ведра с крыльца. Ферма не терпит промедления, коровы не будут ждать, пока я приду в себя после бессонной ночи.

Я только успела выйти за калитку, как услышала быстрые шаги за спиной. Кто-то подхватил меня под руку, и я вздрогнула от неожиданности.

— Нютка, привет! Чего такая сонная? Опять всю ночь банки крутила? — звонкий голос Светки сразу заполнил утреннюю тишину.

Я слабо улыбнулась. Светка была моей одноклассницей, и мы всегда ладили, хотя близкими подругами я бы нас не назвала. Она была полной моей противоположностью: яркая, открытая, с вечно сияющими глазами. Глядя на неё, я каждый раз испытывала странное, щемящее чувство, похожее на глухую тоску. Я не злилась на неё, нет, но мне было больно видеть, как легко складывается её жизнь. У неё были родители, которые гордились каждым её успехом, уютные вечера в кругу семьи и, что самое главное, — перспективы.

— Да нет, не спалось просто, — ответила я, стараясь не отнимать руку. Мне было приятно это простое, человеческое тепло, которого в моей жизни было катастрофически мало.

— Ну, скоро выспишься, когда сезон закончится! — Светка сияла. — Месяц остался, и я в город! Представляешь? Учёба, общежитие, новая жизнь! А пока — подработаю тут немного, надо же хоть какие-то деньги на шмотки собрать, а то в деревне совсем скучно стало.

Она без умолку болтала о будущем, о том, какие платья она себе купит, как будет гулять по городским паркам. Каждое её слово больно отдавалось внутри. У неё был шанс на побег, билет в другую жизнь, о которой я смела только мечтать в своих самых тайных снах. У меня не было такой удачи: ни поддержки, ни денег, ни хоть малейшей надежды на то, что за забором этой деревни меня кто-то ждет. Моим «городом» была только очередная конюшня, а моим «будущим» — ещё один огород, засаженный картошкой.

Мы шли по пыльной дороге к ферме, и Светка, сама того не ведая, лишь сильнее подчеркивала пропасть между нами.

— Слушай, а ты не думала куда-нибудь податься? — вдруг спросила она, заглядывая мне в лицо. — Слышала, этот богач ферму выкупить хочет? Может, дадут хорошие компенсации, и ты сможешь уехать?

Я лишь горько усмехнулась, стараясь увести тему в сторону.

— Не дождемся мы никаких компенсаций, Свет. Да и куда мне ехать? Кто меня где ждет?

Светка похлопала меня по плечу, видимо, решив, что я просто прибедняюсь. Она искренне верила, что мир открыт для всех, кто достаточно сильно хочет, и мне было жаль разрушать её иллюзии своей реальностью. Мы подошли к воротам фермы, где уже начинал собираться народ. Впереди, у самого входа в административный корпус, я увидела знакомый черный силуэт — Родион. Он стоял к нам спиной, разговаривая с председателем, и даже на расстоянии от него исходила та самая давящая, тяжелая энергия, которая вчера заставила меня дрожать.

Я непроизвольно замедлила шаг, чувствуя, как внутри снова разгорается тот самый холодный страх. Светка, ничего не заметив, потянула меня вперёд, прямо навстречу мужчине, который решил, что я теперь — его собственность.

Мы почти поравнялись с административным корпусом, когда Родион, словно почувствовав моё приближение, резко обернулся. Его глаза, холодные и цепкие, сразу нашли меня в толпе. Он даже не договорил с председателем. Отрывисто кивнув тому, он направился прямо к нам.

Моё сердце рухнуло куда-то в желудок. Светка, заметив его, на секунду замолчала, её глаза расширились от любопытства.

— Нют, это что, тот самый? Я пропустила собрание, но родители рассказывали... — восторженно зашептала она, но я не успела ответить.

Родион оказался рядом в два счета. Он не удостоил Светку даже взглядом, а его рука властно легла мне на плечо, заставляя вздрогнуть.

— Пошли со мной, — отчеканил он, игнорируя всё вокруг. — Мы уезжаем.

— Пустите! — я попыталась вывернуться, но его хватка была непреклонной. — У меня смена! Животные не кормлены, у меня куча дел… Вы не имеете права меня похищать!

— У нас есть дела поважнее, чем твои коровы, — отрезал он.

Он почти волоком потащил меня к машине. Я упиралась ногами, пытаясь зацепиться за пыль, за воздух, за что угодно, но он был слишком силен. Люди вокруг замерли, наблюдая за этой сценой с жутким безразличием — никто не рискнул вмешаться в дела хозяина жизни.

Я обернулась на Светку, ища хоть какой-то поддержки в её глазах. Но та лишь одарила меня странной, ехидной улыбкой. Она стояла, скрестив руки на груди, и с каким-то болезненным удовольствием наблюдала за моей беспомощностью, даже приподняв руку в прощальном жесте. Она не собиралась помогать, ей было явно интересно, чем закончится этот аттракцион.

Родион распахнул дверцу своего внедорожника и буквально втиснул меня на кожаное сиденье. Прежде чем я успела выскочить, он сам пристегнул меня ремнем, и щелчок замка прозвучал в моих ушах как приговор.

Затем он с захлопнул дверь, оставив меня в тишине салона, пропахшего дорогим табаком и его парфюмом. Я была настолько ошеломлена, настолько раздавлена этой наглостью, что даже не попыталась дернуться, когда он обходил машину. Через секунду водительская дверь открылась, и он сел за руль.

Машина бесшумно взревела, срываясь с места и поднимая облако дорожной пыли. Я сидела, вцепившись пальцами в край сиденья, и смотрела, как ферма, мой единственный мир, отдаляется, превращаясь в маленькую точку. Внутри была пустота. Я была настолько напугана и растеряна, что не могла даже кричать. Я просто ждала, когда этот безумный сон наконец закончится, хотя где-то в глубине души понимала: настоящий кошмар только начинается.

Мы неслись по шоссе, и придорожные столбы сливались в сплошную серую полосу. Мои руки, спрятанные в складках штанов, превратились в одну сплошную боль: я так сильно впивалась ногтями в ладони, что чувствовала, как на коже проступают капли крови. Я тряслась, не в силах даже повернуть голову, чтобы посмотреть на него. В салоне стояла такая тишина, что я слышала собственное сбивчивое дыхание и то, как колотилось сердце.