Там, где заканчивается бегство

Но в голове вовремя вспыхнуло строгое отцовское напутствие, вдолбленное годами: «Не влезай в неприятности, Оливия. Будь невидимой. Не привлекай внимания».

Я сделала один глубокий, выравнивающий дыхание вдох, молча поднялась, забрала свой рюкзак и пересела за соседний стол. Подальше от него.

Сдержись. Просто сдержись. Это всего лишь школа.

Вот только, кажется, неприятности в этом городке плевать хотели на мои планы. И они нашли меня в первый же день.

Первый урок прошел на удивление спокойно.

Если не считать, конечно, постоянного, назойливого внимания этого клоуна из парка.

Каждый раз, когда я отрывала взгляд от тетради, он уже смотрел на меня. Не скрываясь, не отводя глаз, без малейшего смущения. На его лице застыла ленивая, сканирующая уверенность — парень словно пытался препарировать меня взглядом, разгадать, из какого теста слеплена эта дерзкая новенькая.

А на переменах он откровенно и филигранно выводил меня из себя.

То проходил в узком коридоре слишком близко, задевая мое плечо своим, отчего в воздух поднимался тот самый знакомый аромат сандала и бергамота. То бросал через плечо какую-нибудь ядовитую колкость, понятную только нам двоим. То специально, слишком громко и демонстративно хохотал с друзьями, стоит мне пройти мимо.

К концу первой половины дня у меня сложилось четкое ощущение, что этот парень существует в этой школе исключительно ради одной цели — разрушить мое нервное равновесие.

Но если этот павлин рассчитывал увидеть в моих глазах испуг, дрожь или слёзы, то он катастрофически просчитался. Мы с отцом слишком долго жили в бегах, на грани выживания, чтобы какой-то самодовольный школьный красавчик смог меня сломать.

Отец утром сказал, что здесь наш дом. И если это хотя бы на четверть правда… значит, пора перестать убегать. С меня хватит.

Следующим по расписанию значился урок химии.

Когда я вошла в кабинет, наполненный душным светом полуденного солнца, «клоун» уже вальяжно восседал за последней партой возле окна. Один. Место рядом с ним демонстративно пустовало, словно было зарезервировано. Еще один свободный стул находился рядом с его вчерашним приятелем.

— Эмма, присаживайся на любое свободное место, — бросила учительница, не отрываясь от классного журнала.

Я прекрасно видела, как он лениво откинулся на спинку стула и заложил руки за голову. На его лице расцвела едва заметная, торжествующая усмешка. Он был на сто процентов уверен, что под тяжестью его авторитета и чужих взглядов я капитулирую и сяду с ним.

Я даже не удостоила его взглядом.

Спокойно, чеканя каждый шаг на виду у замершего класса, я прошла вдоль рядов и опустилась за парту рядом с его другом.

Краем глаза я уловила, как на его лице что-то дрогнуло. Улыбка мгновенно слетела, а темно-карие глаза сузились. Совсем чуть-чуть, на долю секунды — но мне этого хватило с лихвой. Маленькая, но чертовски приятная победа: осознавать, что застать врасплох можно не только меня.

Парень рядом со мной тут же повернул голову и снисходительно улыбнулся.

— Лиам, — протянул он ладонь, обтянутую кожаным браслетом.

Я сдержанно пожала его пальцы:

— Эмма.

— Рад знакомству, Эмма.

Лиам беззаботно закинул руку на спинку моего стула. Он не касался моих волос или плеч, но сам жест выглядел слишком показным, намеренно развязным. Словно он играл не для меня, а для зрителя на заднем ряду.

Я скосила взгляд на этого павлина. Тот не спускал с нас глаз. В его взгляде уже не было прежнего глумливого ребячества — там залегла тяжелая, вязкая и очень опасная внимательность.

«В игры играете?» — подумала я про себя, ощущая, как в жилах закипает чистый азарт.

Ну что ж… Посмотрим, кто из нас в итоге вылетит с поля.

В этот момент учительница прочистила горло и начала громко зачитывать список класса:

— …Фостер, Харрис, Хьюз… Эмма Уилсон?

Каждый раз, когда вслух произносили это имя, внутри меня всё привычно протестовало и сжималось.

Эмма.

Оно казалось чужим, холодным, абсолютно безликим ярлыком, наклеенным поверх моей настоящей жизни. Мама назвала меня Оливией. В редких детских воспоминаниях, хранящих тепло ее рук и запах сухой лаванды, мама шептала, что Оливия означает «оливковая ветвь» — древний символ мира и спокойствия.

Жаль только, что настоящего мира в моей жизни не было ни единого дня.

— Эмма Уилсон здесь? — строго повторила учительница.

Я резко подняла голову:

— Здесь.

Нужно привыкать к этой фальшивке. Хотя бы ради отца. Хотя бы на какое-то время.

Лиам слегка наклонился ко мне, обжигая ухо теплым дыханием:

— Кстати, Эмма… Сегодня вечером у меня дома намечается вечеринка. Собирается вся параллель. Приходи.

Я даже не повернула головы в его сторону, продолжая аккуратно конспектировать тему в тетради:

— Не люблю такие мероприятия.

— Что, правильная девочка? — в его голосе проскользнула легкая насмешка.

Теперь я повернулась и посмотрела ему прямо в глаза — твердо, без тени кокетства или смущения:

— Нет. Просто делать там нечего.

Я специально подалась чуть вперед, сокращая дистанцию, чтобы он четко понял: меня не получится смутить или запугать дешевыми уловками. Хотя под кожаной курткой сердце отсчитывало безумные ритмы, а кончики пальцев леденели от напряжения.

Лиам неожиданно коротко, искренне рассмеялся:

— А ты интересная. С характером.

Я боковым зрением видела, с каким откровенным жжением «клоун» въедался в наш диалог. Воздух вокруг его парты, казалось, можно было резать ножом.

— Как его полное имя? — вполголоса спросила я у Лиама, кивнув в сторону окна.

Лиам даже не стал уточнять, о ком речь. Он выдержал паузу и тихо ответил:

— Кристофер. Крис Блейк.

Он перевел взгляд на друга, а затем снова на меня:

— Только мой тебе совет, новенькая: не стоит с ним играть. Крис этого не любит.

— И почему же?

— Он до сих пор отлично помнит, как ты вчера в парке плеснула ему ядом прямо в лицо.

Я не удержалась и уголками губ зацепила легкую, торжествующую улыбку:

— Заслужил. Каждым своим словом.

Лиам хмыкнул, качая головой:

— Смело. Честно говоря, в этой школе еще никто и никогда не позволял себе ничего подобного в его адрес.

— Значит, давно пора было разбавить его идеальную жизнь, — отрезала я.

— Так это реально была ты?! — неожиданно раздался звонкий, эмоциональный шепот из-за соседнего прохода.

Я обернулась. На ряду наискосок сидела симпатичная девушка: волнистые темные волосы, карие глаза и яркая кофта. А на краю ее стола лежал тот самый изящный розовый смартфон, из-за которого вчера и разгорелся весь сыр-бор.

Это была она. Девушка из парка.

Она посмотрела на меня и искренне, тепло улыбнулась:

— Спасибо тебе огромнейшее!

Я смутилась, не ожидая такой бурной реакции:

— Да за что? За телефон?

— Если бы не ты и твоя сумасшедшая ветка… я даже не знаю, чем бы всё закончилось. Крис и Лиам вчера совсем берега попутали.

Я лишь небрежно пожала плечами:

— На моем месте любой поступил бы так же.

Девушка тихо, с горькой иронией рассмеялась:

— Ох, поверь мне… Далеко не любой. Здесь его все боятся.

В этот момент шепотки вокруг нас начали разрастаться, словно круги по воде. В классе мгновенно стало слишком тихо, а затем по рядам пополз гул. Я физически ощутила, как на меня направились десятки любопытных, шокированных взглядов. Кто-то шушукался за открытыми учебниками, кто-то переводил ошарашенные глаза с меня на заднюю парту.

— Слышь, она реально говорит про вчерашнее? — донесся чей-то въедливый шепот с передних рядов.

— Серьезно? Кто-то реально умыл Блейка?!

Кто-то из парней сбоку не выдержал и тихо, прыская в кулак, засмеялся.

Я медленно повернула голову к окну.

Крис сидел абсолютно неподвижно. На его выточенном лице не проступило ни капли злости, ни тени привычной надменной ухмылки. Только звенящее, пронизывающее насквозь холодное спокойствие.

Он встретился со мной взглядом. И впервые за весь день заговорил — громко, гулко, перекрывая шепот класса:

— Знаешь, новенькая…

Разговоры мгновенно стихли. Класс замер, боясь пропустить хоть единое слово.

— Обычно люди очень быстро жалеют, когда становятся моими врагами, — чеканя каждую букву, произнес Крис.

Я выдержала его тяжелый, давящий взгляд, не позволив себе даже моргнуть:

— Значит, тебе придется стать первым, кто пожалеет сам.

В кабинете истории повисла настолько оглушительная, мертвая тишина, что стало слышно, как за окном легкий сентябрьский ветер шумно треплет пышные листья кленов.

А через секунду над коридором пронзительно зазвенел звонок на перемену. Но никто в классе — ни ученики, ни мы с Крисом — даже не шелохнулся.

Глава 5. Цена чужого благородства

— Я хоть и сволочь, новенькая… — тихо, почти не размыкая губ, произнес Лиам, проходя мимо меня на выходе из кабинета истории. — Но мой тебе совет: теперь ходи и оглядывайся.

Он бросил это едва слышным шепотом, проскользнув мимо так умело, чтобы ни один из одноклассников, со смехом застегивающих рюкзаки, ничего не заметили. А затем быстро растворился в дверном проеме.

Я замлела с ручкой в руке, чувствуя, как внутри медленно оседает липкая тревога. Медленно перевела взгляд на конец класса.

Крис даже не собирался уходить. Он стоял у высокого окна, прислонившись спиной к прохладному подоконнику и скрестив руки на груди. В его темно-карих, почти черных глазах не было ни прежней глумливой улыбки, ни показной насмешки, которой он щедро одаривал всех вокруг. Только ровная, вязкая, пугающая глубина. Он просто смотрел на меня. Долго. Не моргая.

«Кажется… игра действительно началась. И правила в ней буду устанавливать не я», — пронеслась в голове холодящая мысль.

Следующая перемена оказалась шумной и хаотичной.

Школьные коридоры заполнились гулом сотен голосов, громким смехом, стуком каблуков и металлическим грохотом хлопающих дверок индивидуальных шкафчиков. Я пробиралась сквозь эту пеструю, чужую толпу, крепче сжимая в пальцах листок с расписанием и пытаясь сориентироваться в бесконечном переплетении этажей. После спокойной жизни в глуши этот улей казался мне диким и враждебным.

Внезапно правое плечо обожгла острая, пронизывающая боль.

Чьи-то пальцы стальной хваткой въелись в мое предплечье через плотную ткань кожаной куртки. Сжали так сильно, что на кости наверняка останутся синяки. От неожиданности и вспыхнувшего прострела в мышцах я невольно вскрикнула, потеряв равновесие:

— Отпусти! Ты сошел с ума?!

Ответа не последовало.

Крис даже не удостоил меня взглядом. Молча, с каменно-застывшим, почти хищным лицом он волок меня за собой по длинному коридору, расталкивая толпу учеников с той непринужденной, опасной властностью, будто весь этот школьный корпус принадлежал его семье.

Подростки вокруг мгновенно расступались, образуя живой коридор. Кто-то удивленно охал, кто-то со злорадным смешком переглядывался, а парочка особо прытких парней из старших классов уже вытащила телефоны, наводя камеры на разворачивающуюся драму.

Я пыталась вырваться. Извивалась, упиралась ногами в глянцевый линолеум, пробовала ударить его свободной рукой по локтю — все безрезультатно. Его хватка была из литого железа. Было видно: этот парень привык добиваться своего силой.

— Крис, черт тебя дери, отпусти! — прошипела я, чуя недоброе и чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный волчий страх.

Вместо ответа он рывком распахнул тяжелую деревянную дверь узкой хозяйственной подсобки, куда обычно складывали инвентарь для уборки. И с отвратительной, холодной силой толкнул меня внутрь.

Я отлетела в глубину помещения, больно ударившись бедром о какую-то полку, и еле удержалась на ногах. Дверь тут же с оглушительным треском захлопнулась.

Щелк.

По ту сторону повернулся тяжелый металлический засов.

И на меня обрушилась темнота. Густая, непроницаемая, абсолютная темнота без единого лучика света.

Я замерла, боясь сделать даже полувдох. В груди всё оборвалось.

«Нет. Пожалуйста… Только не это. Только не замкнутая темнота…»

Я медленно, на негнущихся, деревянных ногах отступала назад, пока лопатки не уткнулись в холодную, шершавую штукатурку стены. Кончики пальцев судорожно цеплялись за неровности стены, пытаясь найти хотя бы какую-то опору в мире, потерявшем горизонт.

«Это всего лишь школьная подсобка, — отчаянно шептал разум, пытаясь пробиться сквозь подступающий шум в ушах. — Ты уже не маленькая девочка. Тебе шестнадцать. Успокойся. Сделай вдох. Это просто Крис. Просто глупая школьная месть».

Но тело разорвало этот приказ на куски. Древний, животный панический страх оказался сильнее взрослой логики. Сердце заколотилось о грудную клетку с такой безумной, разрывающей силой, будто пыталось сломать ребра. Воздух в тесной каморке мгновенно стал тяжелым, раскаленным, непригодным для дыхания — он пах старой пылью, хлоркой и мокрыми тряпками, выжигая легкие. В ушах со звоном пульсировала кровь.

А перед глазами — яркими, клейкими, отвратительными вспышками — проступили картины, которые я годами сжигала в самых глубоких колодцах своей памяти.

Ночь. Пронзительный, разрезающий темноту женский крик. Звон выбитого оконного стекла.

Грубые, тяжелые ботинки, ломающие паркет в нашем старом доме.

Мама… Напуганная, бледная, закрывающая меня своим телом в углу детской.

Глухой, тошнотворный удар. Отец, который орет на каких-то чужих, тёмных мужчин, а они рычат ему в ответ:

— Деньги! Где деньги, сука?!

Еще один удар. Грохот выстрела. Яркая, ослепительная вспышка порохового огня, разрезающая мрак.

Кровь. Тёплая, липкая, пахнущая железом... И слабеющие мамины пальцы, которые медленно соскальзывают с моей детской ладони.

— Мама… — сорвался с моих губ беспомощный, детский хрип.

Я резко прижала ладонь к рту, давя судорожный, рвущий горло всхлип.

«Нет. Этого больше нет. Это было одиннадцать лет назад. Это прошло. Ты выжила. Ты здесь».

Но фантомная паника уже полностью завладела разумом. Ноги окончательно подкосились, потеряв опору, и я сползла по стене на пыльный пол, сжавшись в тугой комок и прижав колени к подбородку. Крупные, горячие слезы сами собой покатились по щекам, застревая в волосах.

Я не плакала много лет. Отец жестко вбивал в меня с самого детства: слезы — это слабость, а слабых в нашем мире ломают и выбрасывают, как мусор. Но сейчас, в этой непроглядной тьме, заменяющей воздух памятью о крови, некому было показывать силу.

Я теряла счет времени. Сколько я просидела там, задыхаясь, цепенея и судорожно глотая ртом сухой воздух? Пять минут? Десять? Вечность?

Внезапно за дверью донеслись быстрые, тяжелые шаги. Кто-то решительно, без колебаний дернул внешнюю защелку.

Щелк.

В щель распахнувшейся двери хлынул яркий, болезненной полосой дневной свет. Я невольно зажмурилась, закрывая лицо руками, а в образовавшемся проеме обрисовался высокий, широкоплечий силуэт.

Парень.

Он не стал с ходу задавать глупых вопросов. Не бросился ко мне с паническими расспросами и шумным сочувствием. Он просто сделал шаг внутрь и тихо, очень плавно прикрыл за собой дверь, оставив лишь узкую, мягкую щелочку света.

В помещение снова воцарился полумрак. Наверное, он интуитивно мгновенно всё понял — взглянув на мою сжатую на полу фигуру. Я боялась не столько самого тесного пространства, сколько резкого всплеска света и шума, за которым в моем подсознании всегда следовал кошмар.

— Ты в порядке? — раздался в тишине его спокойный, глубокий и удивительно бархатистый голос. В нем не было фальши.

Я быстро, судорожно вытерла влажные щеки рукавом косухи, пытаясь вернуть голосу хоть какую-то твердость и привычную колючесть:

— Да. В полном.

Парень в темноте тихо, без злого сарказма или насмешки усмехнулся:

— Самая неправдоподобная ложь из всех, что я слышал за последнюю неделю.

Несколько секунд он молчал, давая мне время прийти в себя и привыкнуть к его присутствию. Затем послышался шелест плотной ткани, и он бесшумно опустился на пол неподалеку. Не рядом — он оставил между нами почти метр дистанции, уважая мои границы и не пытаясь вторгнуться в личное пространство.

— Держи.

В полумраке я почувствовала, как его теплые пальцы осторожно коснулись моих и вложили в ладонь чисто выстиранный, аккуратно сложенный тканевый платок.

— Спасибо… — шепнула я, вытирая мокрые дорожки на лице и чувствуя, как стыд смешивается с облегчением.

— Не за что.

Мы сидели в тишине. Он не расспрашивал, что произошло. Не пытался жалеть. Не произносил тошнотворных дежурных фраз вроде «всё будет хорошо, успокойся». И именно эта молчаливая, надежная отстраненность почему-то подействовала лучше любого лекарства. Внутренний колотун начал отступать. Сердце снизило свой сумасшедший ритм.

Через пару минут мое дыхание наконец выровнялось, стало ровным и глубоким.

— Лучше? — тихо спросил он.

Я кивнула. А потом сообразила, что в полутьме подсобки он этого не увидит, и прочистила горло:

— Да. Намного.

Парень поднялся первым — легко, бесшумно, с непринужденной грацией спортсмена. И только после этого протянул мне широкую ладонь:

— Пойдем отсюда. Тебе нужен свежий воздух.

Я воззрилась на его руку. Внутри все еще боролись остатки привычной настороженности и недоверия ко всему миру — ведь в этой школе каждый второй казался врагом. Но в итоге я вложила свои пальцы в его ладонь.

Его рука оказалась сухой, очень теплой и уверенной. Он без видимых усилий потянул меня вверх, помогая подняться на ноги, а затем шире распахнул дверь.

Я невольно зажмурилась от яркого света, ударившего по глазам.

В коридоре возле подсобки уже собралась внушительная толпа учеников — слухи в школах распространяются со скоростью пожара. В первых рядах, застыв каменными изваяниями, стояли Лиам, напуганная девушка из парка, которая вчера так странно смотрела на меня и сам Крис.

Парень, выведший меня из темноты, даже не думал отпускать мою руку. Напротив — он сжал мои пальцы чуть крепче, словно давая понять, что я под защитой и бежать некуда.

Он спокойно, без тени страха или суеты перевел свой прямой взгляд прямо на Криса:

— Еще раз хоть кто-нибудь из вас тронет её… — его голос прозвучал тихо, но в нем пролегла такая сталь, что коридор мгновенно вымер, погрузившись в мертвую тишину. — Будете иметь дело со мной. Лично.

Никто не посмел засмеяться. Никто не выкрикнул едкую колкость.

Я медленно подняла голову и впервые смогла как следует рассмотреть своего спасителя при нормальном освещении.

Высокий. Темноволосый, с аккуратной короткой стрижкой. Широкоплечий, спортивного телосложения — судя по осанке и развороту плеч, из местной баскетбольной команды. У него были удивительно серые, спокойные глаза и открытое, честное выражение лица. В нем не было ни капли желания красоваться перед толпой или строить из себя «крутого парня». Он выглядел человеком, который просто не привык проходить мимо чужой беды.

— Ты как, Эмма? — тихо пробормотал Лиам, переступая с ноги на ногу и избегая смотреть ему прямо в глаза.

Но я полностью проигнорировала его. Лишь перевела взгляд на Криса. Впервые за все время на его лице не осталось и следа привычной, царапающей улыбки. Он стоял, сжав челюсти до желваков, и молча, с какой-то дикой, затаенной яростью смотрел на наши сцепившиеся руки.

Мы отошли от шумящей толпы только тогда, когда гул школьного коридора остался далеко позади, сменившись прохладной тишиной рекреации возле библиотечного крыла.

Едва мы оказались в относительном одиночестве, я резко выдернула свою руку из его ладони, ощущая, как кожу в месте контакта всё еще обжигает чужое тепло.

— И зачем ты устроил весь этот публичный спектакль? — выпалила я, скрестив руки на груди и упрямо вздернув подбородок.

Парень остановился и спокойно посмотрел на меня. В его серых глазах не проскользнуло ни тени обиды или удивления, будто он заранее знал, что я отреагирую именно так — с ежовыми иголками наружу.

— Правильно, — ровно произнес он, слегка качнув головой. — Не благодари.

Я нахмурилась, чувствуя, как внутри снова закипает привычное защитное раздражение:

— Я серьезно. Зачем нужно было устраивать эту драму на весь коридор? Что это за сцены защиты?

— А я тоже серьезно, — он неспешно засунул руки в карманы спортивных брюк. — Просто запомни одну простую вещь, новенькая. Никогда и никого не благодари за то, что тебя защитили.

Я недоверчиво хмыкнула:

— Это еще почему?

— Потому что однажды человек может решить, что за эту защиту ты ему теперь что-то должна. А должников никто не любит.

Я на несколько секунд замялась, переваривая его слова. Странная философия. Очень жесткая, прагматичная и явно выстраданная на собственном горьком опыте. Хотя… если подумать о мире, в котором я прожила последние годы с отцом, в его словах крылась чертовски правдивая доля истины. В нашей жизни бесплатно не помогал никто.

— Меня Ол… Эммой зовут, — запнулась я, мысленно отругав себя за опасную оговорку (мое настоящее имя едва не сорвалось с языка из-за стресса). — Эмма.

Он едва заметно повел уголком губ:

— Мэйсон.

— Ты вроде не из нашего класса, — я окинула взглядом его высокие плечи и уверенную станку. — Старше?

— На год.

— Тогда почему вообще вмешался? Тебе-то какое дело до новенькой, которую закрыли в подсобке?

Мэйсон слегка пожал плечами, посмотрев куда-то в сторону арочного окна:

— Потому что терпеть не могу, когда толпой нападают на одного. Особенно когда этот «кто-то» считает себя хозяином школы.

Я хотела жестко ответить, что прекрасно могу постоять за себя сама и в няньках не нуждаюсь, но Мэйсон неожиданно сделал шаг ближе и негромко произнес:

— Кстати. Будь готова к тому, что теперь абсолютно весь корпус будет свято уверен, что ты моя девушка.

Я резко застыла, уставившись на него во все глаза:

— Что?!

— Ты прекрасно слышала.

— Нет, подожди… — я даже руками всплеснула от абсурдности ситуации. — Я не собираюсь быть ничьей фальшивой девушкой! Тем более твоей. Я тебя знаю ровно пять минут!

Мэйсон абсолютно спокойно снес мой всплеск эмоций:

— Я тоже, поверь, не горю желанием встречаться с первой попавшейся незнакомкой, у которой проблемы с нервами.

Я растерянно моргнула, отпевая остатки логики в этом разговоре:

— Тогда зачем ты выкинул это перед всей школой?!

— Затем, что статус рядом со мной снизит градус внимания к твоей персоне процентов на восемьдесят. К тебе просто перестанут лезть мелкие сопляки вроде Лиама и его компании.

Я упрямо скрестила руки на груди:

— А если всё-таки полезут?

— Тогда они будут иметь дело со мной.

— Меня это категорически не устраивает! Я не привыкла прятаться за чужие спины!

— Зато меня это устраивает. Так проще удерживать порядок, — сухо отрезал он.

Я недовольно фыркнула, взъерошив темные пряди волос:

— Слушай… Спасибо, конечно, за то, что вытащил из той чертовой каморки. Правда, спасибо. Но изображать твою девушку я не собираюсь. Пусть задирают. Пусть хоть войну объявят. Я как-нибудь переживу. И не с таким справлялась.

Мэйсон остановился и внимательно, оценивающе въелся взглядом в мое лицо, будто видя меня насквозь — со всеми моими страхами, слезами и глупой гордостью:

— Ты действительно настолько упрямая?

— Нет, Мэйсон, — улыбнулась я самой ядовитой из своих улыбок. — Я еще хуже.

Он тихо усмехнулся.

И именно в этот момент за нашими спинами раздался знакомый, ледяной голос, от звука которого по коже прошел мороз:

— Мэйсон.

Мы одновременно обернулись.

По пустому коридору к нам неспешно шел Крис. Медленно, чеканя каждый шаг тяжелыми ботинками, с руками, глубоко засунутыми в карманы потертых джинсов. Его темно-карие глаза намертво прилипли к Мэйсону, игнорируя всё остальное пространство.

Кристофер остановился буквально в шаге от нас. Между ними ощутимо искрило — напряжение было настолько плотным и густым, что воздух казался тяжелым, словно перед первой летней грозой.

— Что за дешевый цирк ты устроил у всех на глазах? — с порога прошипел Крис.

Мэйсон даже в лице не изменился. Ни один мускул не дрогнул на его обычно непроницаемом лице:

— Никакого цирка.

— Тогда объясни мне, какого черта ты вмешиваешься в мои дела? — Крис подался вперед, сжимая кулаки в карманах.

— Затем, что мне до тошноты надоело смотреть, как ты в очередной раз самоутверждаешься за счет тех, кто не может ответить тем же, — ровно и четко проговорил Мэйсон.