Там, где заканчивается бегство

— Соседка заходила час назад. Принесла, пока ты спала. Сказала, у них в Милл-Крике так принято — встречать новых жителей домашней выпечкой.

Я подошла ближе и опустила взгляд на пирог. Тонкие, идеально уложенные ломтики яблок под прозрачной сахарной глазурью смотрелись как на картинке из кулинарного журнала. Желудок тут же предательски заурчал, напомнив, что вчера я осталась без ужина.

Но вместо благодарности в груди вспыхнуло уродливое, липкое чувство. Недоверие.

Та самая рыжеволосая женщина, от взгляда которой вчера у отца перекосило лицо. Она принесла пирог? Зачем? Это попытка наладить контакт или способ проверить, реально ли мы обосновались здесь? Слишком давно никто не сделал для нас абсолютно ничего просто так. В моем мире за каждым проявлением бескорыстной доброты всегда крылся подвох, скрытый мотив или банальная попытка выведать, кто мы такие и откуда пришли.

— Не хочешь попробовать? — тихо спросил отец, наливая в кружку крепкий черный чай.

— Позже, — отрезала я, натягивая длинные рукава кофты на пальцы и наливая себе прохладной воды из-под крана.

Отец ничего не ответил. Лишь понимающе опустил взгляд в свою кружку. Мы слишком долго жили в режиме беспрерывной паранойи, чтобы любое проявление чужого тепла не казалось нам тщательно продуманной ловушкой.

Несколько минут мы «завтракали» в тяжелом молчании, нарушаемом лишь тиканьем старых ходиков на стене. Внезапно отец поднялся, ничего не сказав, и вышел в прихожую. Вернулся он спустя минуту, держа в руках тугую пачку банкнот, перетянутых потертой аптечной резинкой.

Он просто положил ее на деревянный стол передо мной.

Я удивленно воззрилась на зеленые купюры, а затем насупилась:

— Что это?

— Купи себе одежду. И все, что понадобится к школе. Тетради, рюкзак… в общем, сама разберешься.

Я осторожно коснулась пальцами денег, на ощупь оценивая толщину пачки. Там было не меньше тысячи долларов. Все наличными.

— Пап… здесь слишком много. Нам нужны наличные на… крайний случай. Вдруг опять придется уезжать?

Он улыбнулся. Редкое, почти забытое зрелище — уголки его губ дрогнули, а вокруг глаз собрались лучики глубоких морщинок. Отец подошел ближе, выдвинул соседний стул и опустил тяжелую, мозолистую ладонь мне на плечо.

— Светлячок…

Я замлела, замерев на месте. Он не называл меня так с глубокого детства. Когда-то давно, когда мама еще была не просто туманным силуэтом из полузабытых снов, отец часто говорил, что я освещаю ему путь, даже если вокруг царит беспросветная тьма. Наверное, тогда он еще искренне верил, что сможет уберечь меня от своего прошлого.

— Светлячок… — повторил он уже тише, и его голос едва ощутимо дрогнул. — Мы дома. Больше бежать не нужно.

Это слово — «дома» — прозвучало из его уст настолько неуверенно, фальшиво и хрупко, словно он сам пытался убедить себя в невероятной сказке.

Дома.

Странное, совершенно чужое для меня слово. Я никогда не понимала его истинного смысла. Разве дом — это четыре стены, крыша и палисадник с гортензиями? Или это конкретная точка на карте? Для меня дом всегда умещался в паре потертых сумок, брошенных на заднее сиденье «Форда».

Я молча кивнула, не желая разрушать его хрустальную иллюзию. Сгребла деньги, спрятала их в глубокий карман джинсов и подхватила с вешалки ключи от дома.

— Я пройдусь по городу. Куплю все к учебе.

— Будь осторожна, — бросил он вслед привычную инструкцию. — Не задерживайся. И не разговаривай с незнакомцами.

Утренний воздух Милл-Крика встретил меня оглушительной, кристальной свежестью. Пахло росой, скошенной клевером травой и нагретой древесиной. Где-то в верхушках кленов задорно перекликались птицы, а легкий ветерок лениво гонял по асфальту первые опавшие листья. Город изо всех сил старался казаться райским уголком, уверяя меня, что здесь мне ничего не угрожает.

Но я слишком хорошо успела изучить жизнь. Безопасных мест в этом мире просто не существует. Бывают лишь территории, где опасность еще не успела сбросить маску.

Возле соседского дома кипела работа. Та самая рыжеволосая женщина в широкой соломенной шляпе и плотных садовых перчатках аккуратно подрезала пышные розовые кусты. Заметив меня, выходящую за калитку, она отложила секатор, распрямилась и тепло, совершенно искренне улыбнулась:

— Доброе утро, милочка!

Я невольно сжала кулаки в карманах и неловко кивнула, замкнувшись:

— Доброе.

— Пирог-то понравился? — прищурилась она, утирала лоб тыльной стороной ладони. — Яблоки свежие, из собственного сада! Я Нора, кстати.

Внутри меня кольнула острая, жгучая совесть. Я ведь даже не притронулась к ее угощению.

— Очень вкусный, — соврала я, и ложь далась неожиданно легко, прямо-таки отскочила от зубов. — Спасибо вам большое, Нора. Это наш любимый сорт.

Женщина просияла еще ярче, отчего мелкие веснушки на ее переносице собрались в забавный узор. Но в глубине ее светлых глаз на секунду опять мелькнула та самая въедливая цепкость.

— Ох, ну и славно! Если что-то понадобится — соль там, стремянка или просто совет по городку — не стесняйся, заходи. Я почти всегда в саду.

— Спасибо… — тихо выдавила я и поспешила прибавить шаг.

Я бежала от нее не потому, что она казалась опасной. Совсем наоборот. Она выглядела слишком настоящей. Слишком доброй. А к хорошим, открытым людям привязываешься мгновенно, даже не замечая этого. Я давно научилась возводить между собой и окружающими глухие стены — так гораздо проще уезжать, когда приходит время.

Центральная улица Милл-Крика выглядела точь-в-точь как на страницах глянцевых журналов. Старинные двухэтажные здания из красного кирпича, вымощенные тротуары, яркие маркизы над витринами. Вот пекарня с выставленными в окне плетеными корзинами, вот небольшая винная лавка, а чуть дальше — крошечный кинотеатр с винтажной вывеской.

Прохожие неспешно гуляли, здоровались друг с другом по именам, останавливались посудачить прямо посреди улицы. Никто не оглядывался через плечо. Никто не вглядывался в тонированные стекла проезжающих машин.

Я поймала себя на том, что мои плечи постепенно расправляются, а на губах появляется робкая, непривычная улыбка. Может быть, в этот раз всё действительно будет иначе? Может, мы сможем…

Я заставила себя оборвать эту мысль. Мечтать — смертельно опасно.

Первый магазин одежды, куда я зашла, абсолютно не попал в мое настроение. Продавщица с натянутой улыбкой предлагала мне кружевные блузки, пышные юбки и правильные, скучные джинсы. Я примеряла одну вещь за другой, но, глядя в зеркало примерочной, видела лишь ряженую куклу. Это была красивая одежда, но она принадлежала какой-то другой, правильной девушке, живущей нормальной, сытой жизнью.

В итоге я извинилась и быстро выскочила на улицу.

Через дорогу уютно расположилась маленькая кофейня. Оттуда доносился божественный, глубокий запах свежемолотой арабики. Потратив пару долларов из отцовской пачки, я взяла большой стакан латте с карамельным сиропом. Первый же обжигающий глоток отозвался приятным теплом внутри, и настроение моментально поползло вверх.

Со стаканом в руках я побрела дальше по улице и у самого ее конца наткнулась на неприметную витрину с надписью «Винтаж и Кэжуал».

Стоило мне переступить порог и услышать меланхоличный звон колокольчика, как я сразу увидела его.

На манекене висел белый сарафан из легкой, почти невесомой ткани, ниспадающий мягкими волнами. А прямо поверх него была накинута потертая черная кожаная косуха с тяжелыми металлическими молниями. Дикое, абсурдное сочетание. Нежность и агрессия. Защита и уязвимость.

Но именно в этом комплекте я узнала себя.

Когда я переоделась в примерочной и взглянула в ростовое зеркало, у меня перехватило дыхание. На меня смотрела не беглянка без прошлого, скрывающаяся под блеклыми балахонами отца. Из зеркала смотрела настоящая Оливия — живая, дерзкая, немного сломанная, но настоящая.

Я купила этот наряд не раздумывая, сразу надев косуху на себя.

Остаток денег ушел на канцелярию в местном книжном магазине. Я набрала строгих тетрадей в плотных обложках, гелевых ручек и выбрала простой черный рюкзак из плотного канваса.

Когда все тяжелые пакеты оказались у меня в руках, возвращаться в пустой, давящий дом катастрофически не хотелось. Я свернула с оживленной улицы и ушла в глубину городского парка.

Здесь было прохладно и тихо. Вековые дубы и клены смыкали кроны высоко над головой, создавая спасительную тень. На аккуратных дорожках резвились дети, на скамейках дремали старики с газетами. Идиллия.

Пока эту тишину не разрезал резкий, возмущенный девичий голос:

— Эй! Отдай! Это совершенно не смешно, Крис!

Я замерла на дорожке. Первая реакция была автоматической, вдолбленной годами отцовских инструкций: Иди мимо. Не твое дело. Пройди стороной.

«Не вмешивайся, Лив. Держись в тени», — звучал в голове сухой голос отца.

Но следом за девичьим возгласом раздался гогочущий, надменный мужской смех, от которого внутри меня всё перевернулось.

Я осторожно сошла с асфальтовой тропинки и прикрылась пышным кустом гортензии. На небольшой поляне под тенистым дубом стояли трое. Растерянная заплаканная девушка и два парня. Один из них — высокий, в распахнутой рубашке — небрежно перекидывал из руки в руку изящный розовый смартфон, явно наслаждаясь своей властью над чужим отчаянием.

Я набрала в грудь воздуха и, сама от себя не ожидая такой прыти, громко и отчетливо произнесла:

— Эй. Верни ей телефон.

Реакция оказалась нулевой. Парни даже не соизволили обернуться, продолжая подшучивать над своей жертвой.

Я быстро огляделась по сторонам. На траве у моих ног лежала увесистая, сухая дубовая ветка длиной почти с мою руку. Не бог весть какое оружие, но лучше, чем ничего. Я нагнулась, перехватила дерево поудобнее и сделала шаг вперед:

— Я не привыкла повторять. Вернули телефон. Быстро.

На этот раз меня услышали.

Высокий парень с телефоном медленно, с ленивой грацией развернулся. У него оказались густые темные волосы, правильные, словно выточенные из камня черты лица и совершенно невыносимая, самодовольная ухмылка.

— Ого, — протянул он, смерив меня наглым взглядом с головы до ног, задержавшись на моей новой кожаной куртке. — А ты еще что за местный мститель?

Я сжала палку с такой силой, что деревянные заусенцы больно въелись в ладонь.

— Твой худший ночной кошмар, если не отдашь вещь.

Он снова глухо усмехнулся, явно не воспринимая меня всерьез:

— Забавно.

— Телефон верни, клоун, — отрезала я, чеканя каждое слово.

Улыбка на его лице слегка замерла, а в темных глазах вспыхнул опасный, хищный огонёк. Он неторопливо, раскачиваясь с пятки на носок, пошел прямо на меня.

С каждым его шагом расстояние между нами таяло. Я осознавала одну простую, паршивую вещь: драться я не умела от слова «совсем». Моим главным навыком всегда был побег. Но отступать прямо сейчас, на глазах у плачущей незнакомки, было поздно и унизительно.

— Это ты меня сейчас клоуном назвала, новенькая? — тихо переспросил он, остановившись в паре шагов.

— Тебя, — я гордо вскинула подбородок. — Или ты вдобавок к плохому воспитанию еще и глухой?

Парень сделал еще шаг вплотную ко мне. Я невольно отступила назад, потом еще на шаг, пока спина с размаху не уперлась в шероховатую, твердую кору старого дуба. Пути отхода были отрезаны.

— Смелая, значит? — он наклонился ближе, внимательно вглядываясь в мои глаза, а затем его взгляд медленно скользнул ниже, к моим рукам.

Я ненавидела этот липкий, сканирующий взгляд.

— Боишься? — шепнул он.

— С чего бы это?

— У тебя руки дрожат, «кошмар».

Черт. Он был прав. Дубовая ветка в моих пальцах ходила ходуном, выдавая с потрохами весь мой первобытный страх.

Он наклонился еще ближе — так, что я почувствовала дорогой, терпкий запах его парфюма с нотками бергамота, табака и сандала.

— Или, может быть… — уголок его губ пополз вверх, — я тебе просто чертовски нравлюсь?

Несколько секунд я смотрела прямо в его темные, уверенные в собственной безнаказанности глаза. Внутри меня закипала сумасшедшая, слепая ярость — на него, на отца, на всю мою нелепую жизнь в постоянных бегах и унижениях.

А потом…

Я прищурилась и со всей силы, с отвращением плюнула ему прямо в лицо.

Парень отшатнулся с диким, ошалевшим выдохом, утирая щеку рукавом:

— Какого хера?!

Но договорить он не успел. Я не стала ждать расплаты. Выронив палку и сжав пакеты с покупками так, что затрещали пластиковые ручки, я рванула с места.

Я бежала так, как не бегала, кажется, никогда в жизни. Ноги несли меня по парковым дорожкам, мимо изумленных прохожих, мимо витрин и заборчиков. Я не оглядывалась. Я не останавливалась, даже когда легкие начали жечь, как раскаленный огонь, а в боку кололо острой иглой.

Лишь прибежав на свою улицу и с размаху захлопнув за собой тяжелую входную дверь нашего дома, я наконец позволила себе опуститься на деревянный пол в прихожей и сделать первый глубокий, судорожный вдох.

Внутри была звенящая, мертвая тишина.

Отца снова не было. Его пикап отсутствовал на засыпанной гравием дорожке перед домом.

Впрочем… к этому мне было не привыкать.

Глава 4. Чужое имя и открытый вызов

Отец вернулся далеко за полночь.

Я не спала. Лежала на жестком, чужом матрасе с широко открытыми глазами и гипнотизировала темные, паутинистые трещины на потолке своей новой комнаты. Воздух казался слишком густым, напитанным запахом сырой древесины и старой краски. Сквозь приоткрытое окно доносился ровный, убаюкивающий стрекот цикад, а где-то на дальнем шоссе изредка пролетали одинокие автомобили, разрезая внутреннюю тишину шумом шин по асфальту.

А потом снизу донесся звук, от которого внутри всё привычно сжалось в тугой узел.

Хлопнула тяжелая входная дверь.

Едва слышные, осторожные шаги по скрипучим половицам прихожей.

Сухой шелест плотной куртки.

И наконец — сухой, металлический звон ключей. Отец всегда — с дотошной, почти болезненной педантичностью — бросал их в одну и ту же деревянную миску возле входа.

Он вернулся. Живой. Один.

Я затаила дыхание, слушая, как он еще добрых минут десять ходил по первому этажу. В темноте, без света. Проверял задвижки на окнах. Проверял массивный засов на задней двери. На несколько минут замирал у жалюзи, всматриваясь сквозь узкие щели на пустую, залитую бледным лунным светом улицу.

Это был его ежедневный, въевшийся в кровь ритуал ночного параноика. И только убедившись, что наша хрупкая временная крепость заперта на все замки, отец тяжело поднялся к себе на второй этаж и затих.

«Мы дома», — его утренняя фраза снова и снова крутилась у меня в голове, отдаваясь тупой, пульсирующей болью в висках.

Дом… Что это вообще такое?

Я перевернулась на другой бок, сжимая в кулаке холодный край простыни. Если это действительно наш дом, если мы правда приплыли к тихой гавани, почему отец до сих пор каждую ночь проверяет засовы, будто ждет вооруженного штурма? Почему вздрагивает от каждого резкого звука чужого мотора за окном? Почему судорожно прячет свою дешевую «раскладушку» с одноразовой сим-картой, стоит мне лишь переступить порог его кабинета?

Нет. Что-то здесь было катастрофически, невыносимо не так. С этой тревожной, липкой мыслью я в конце концов и провалилась в беспокойный, рваный сон.

Будильник на телефоне взвизгнул ровно в семь утра.

Первый учебный день. Снова новая школа. Снова чужие, откровенно оценивающие лица. Снова невыносимая роль «новенькой», которую каждый встречный разглядывает под микроскопом, словно диковинный экспонат в кунсткамере.

Я лениво поднялась с кровати, ощущая свинец в веках и тяжесть во всем теле. На спинке стула уже висел вчерашний улов: легкий белый сарафан и поверх него — тяжелая, потертая черная косуха. Контраст нежности и брони.

Странно… Впервые за много лет мне действительно хотелось выглядеть красиво. Не спрятаться за бессмысленным серым оверсайзом, не раствориться в безликой толпе, а стать заметной. Хотя бы для самой себя. Или… для того, чтобы показать этому городу: я не жертва.

Быстро собравшись и ополоснув лицо ледяной водой, я спустилась на первый этаж. Из кухни плыл божественный, уютный аромат свежемолотого кофе и поджаренных тостов. Отец стоял у плиты в обычной футболке, колдуя над сковородой.

За последние шестнадцать лет подобная картина разворачивалась настолько редко, что я невольно застыла в дверном проеме, недоверчиво нахмурившись.

— Доброе утро, пап.

Он повернулся, вытирая руки кухонным полотенцем. На его усталом, изрезанном ранними морщинами лице проступила теплая, мягкая улыбка:

— Доброе утро, Светлячок.

Опять. Это забытое детское прозвище шаг за шагом возвращалось в наш обиход, словно отец изо всех сил пытался склеить давно разбитую чашку нашего прошлого.

Я осторожно опустилась на стул, подтянув к себе кружку с обжигающим напитком. Несколько секунд между нами висела плотная тишина, разбавляемая только перекаливание масла на сковороде. Наконец я не выдержала и тихо, с затаенной надеждой спросила:

— Мы правда остаемся? По-настоящему?

Отец замер с лопаткой в руке. На этот раз он не отвел взгляд, как делал обычно, а посмотрел мне прямо в глаза:

— Да.

Этот ответ прозвучал удивительно твердо. Уверенно. Так, словно он сам окончательно поверил в произнесенное слово.

Но мое внутреннее чутье, натренированное годами бесконечных побегов, отчаянно бунтовало. Инстинкт самосохранения буквально орал внутри: «Не привыкай! Не раскладывай вещи по полкам! Не заводи друзей! Не смей мечтать! Очень скоро прошлое снова догонит нас, и придется бежать без оглядки, бросив всё!»

Я молча сделала глоток кофе, обжигая язык и пытаясь заглушить этот внутренний крик.

— Кстати, — как бы между прочим проговорил отец, раскладывая яичницу по тарелкам. — Я вчера заскочил в центр. Записал тебя в местную автошколу. Занятия по вечерам, один раз в неделю.

Я чуть не поперхнулась горячим глотком:

— Что? В автошколу?

— Будешь получать водительские права. Тебе шестнадцать, самое время. Машину мы тебе, конечно, сразу не купим, но навык лишним не будет.

Я несколько секунд молча переваривала услышанное. Права? Серьезно? Нам никогда не удавалось задержаться на одном месте дольше, чем на пару месяцев. Зачем тратить деньги и время на автошколу, если завтра мы можем мчаться на предельной скорости в другой штат под новыми именами?

Неужели… он действительно намеревается пустить здесь корни?

— Хорошо, — тихо пробормотала я, опустив взгляд в кружку. — Спасибо, пап.

Больше слов у меня не нашлось.

До школы Милл-Крик оказалась всего пятнадцать минут неспешного шага.

Городок постепенно пробуждался от ночной прохлады. Владельцы кофеен с тихим поскрипыванием подкручивали яркие полосатые маркизы, на свежевымытых тротуарах появлялись первые прохожие с собаками, а мимо меня по проезжей части со смехом проносились стайки школьников на велосипедах.

Милл-Крик казался настолько безмятежным, пряничным и отутюженным, что вчерашний инцидент в парке в какой-то момент показался мне глупым, дурным сном.

Почти сном.

Стоило мне вспомнить наглую ухмылку того парня с темными волосами и его развязный, самоуверенный тон — «Или я тебе просто чертовски нравлюсь?» — как кулаки в карманах косухи сжимались сами собой. Напыщенный, самодовольный идиот. Наверняка привык, что все местные девчонки смотрят ему в рот и пресмыкаются за один только взгляд.

Я невольно хмыкнула про себя. Интересно, сколько времени он вчера оттирал с лица мое отчаянное «приветствие»? И понял ли он хотя бы со второй попытки, что забраться в чужой телефон и издеваться над девчонкой — это не круто, а низко?

В административном корпусе старшей школы Милл-Крик меня первым делом проводили в кабинет директора. Стандартный, усыпляющий ритуал: формальные вопросы про прошлую школу, проверка поддельной выписки оценок, росписи на бланках, шаблонные напутствия и пожелания удачи в новом коллективе. Я прошла через это с автоматической, вежливой улыбкой, будто отыгрывала эту роль уже в сотый раз.

Впрочем… так оно и было.

Когда над длинными коридорами гулко прозвенел первый звонок, директор лично проводил меня до нужного кабинета на втором этаже.

— Не волнуйся, Эмма, — добродушно улыбнулся он, взявшись за дверную ручку. — Ребята у нас отзывчивые, быстро адаптируешься.

Если бы он только знал, сколько раз в жизни я слышала эту чушь.

За дверью мгновенно смолк гул десятков голосов. Десятки пар глаз одновременно уставились на меня, моментально считывая и оценивая каждый сантиметр моего внешнего вида.

— Доброе утро, класс, — произнес учитель литературы, поднимаясь из-за стола. — Сегодня к нашему коллективу присоединилась новая ученица.

Я сделала глубокий вдох, выпрямила спину и шагнула через порог, чувствуя, как кожа на затылке горит под чужими пытливыми взглядами.

— Эмма. Проходи, не стесняйся.

Эмма.

Каждый раз, когда меня наказывали этим именем, внутри всё болезненно сжималось. Почти всю свою жизнь для самой себя я оставалась Оливией. Но пару месяцев назад отец в очередной раз сменил наши метрики, паспорта и страховки. Новая фамилия, новое имя, новый фасад. Вот только под этим чужим чучелом имени внутри я всё равно оставалась той же сломанной, никому не доверяющей Оливией.

— Эмма переехала к нам из штата Огайо, — продолжал вещать учитель, сверяясь с распечатанной карточкой.

Если бы они только знали… Сколькими штатами мне приходилось представляться за последние годы. Огайо, Колорадо, Невада, Канзас. Я могла бы составить целую личную географическую карту из одной только ложи.

— Можешь занять любое свободное место, — кивнул учитель.

Я быстро окинула взглядом ряды парт. Самый дальний стол у окна. Свободно. Идеально — оттуда отлично просматривается и весь класс, и школьный двор на случай, если придется уходить через окно.

Я подошла, сбросила сумку на стул и уже собиралась опуститься на деревянную скамью, как вдруг тяжелая дверь кабинета с грохотом распахнулась, заставив половину класса вздрогнуть.

— Извиняться за опоздание сегодня опять не входит в ваши планы, мистер Блейк? — утомленно вздохнул учитель, даже не поднимая головы от журнала.

В кабинет вальяжно вошли двое парней. Входили громко, с той особой, наглой уверенностью хозяев жизни, которые абсолютно убеждены, что школьные правила писаны для кого угодно, только не для них.

Я подняла глаза… и сердце мгновенно упало куда-то в область желудка.

Тот самый.

Парень из парка. Темные растрепанные волосы, расстегнутая на пару пуговиц верхняя рубашка и та же самая грация сытого хищника. Вслед за ним плелся его приятель — второй участник вчерашней экзекуции над чужим телефоном.

Взгляд брюнета скользнул по рядам и намертво зафиксировался на мне. На какую-то долю секунды на его породистом, холеном лице промелькнуло искреннее замешательство. Но уже в следующий миг уголок его губ медленно пополз вверх, превращаясь в знакомую, бесячую ухмылку.

— Надо же… Какая встреча, — тихо протянул он бархатным голосом, абсолютно игнорируя учителя, и шагнул прямо к моей парте. — Вообще-то, «кошмар», это наше постоянное место.

Я сжала края деревянной столешницы так, что побелели костяшки, и снизу вверх посмотрела в его темные, глумливые глаза:

— Место бывает у собаки. А эта парта была свободной, когда я сюда села.

По классу пронесся тихий, изумленный вздох.

Второй парень, подошедший следом, наконец разглядел мое лицо вблизи. Его глаза комично округлились, а челюсть слегка отвисла:

— Черт… Бро, это же она! Та сумасшедшая с веткой из парка!

— Да ты что, — с ленивым ядом отозвался парень, не сводя с меня въедливого взгляда. — А я и не заметил.

Учитель за столом тяжело, мученически вздохнул и постучал ручкой по столу:

— Я очень рад, мистер Блейк, что вы уже успели сойтись с Эммой, но не могли бы вы перенести свои светские беседы на перемену? Быстро заняли свободные места!

Несколько секунд в классе царила звенящая, напряженная тишина. Никто не шевелился. Парень продолжал гипнотизировать меня сверху вниз, словно проверяя, насколько быстро у меня сдадут нервы и я закачу истерику.

А затем он неожиданно наклонился, бесцеремонно схватил мой рюкзак за лямку и молча переставил его на соседний ряд.

— Теперь твое место там, новенькая, — произнес он с такой откровенной провокацией в голосе, будто только и ждал, когда я сорвусь.

Внутри всё закипело от ярости. Мне безумно хотелось подскочить, забрать свой рюкзак и высказать этому павлину всё, что я думала о нем, его дружке и его раздутом эго.