Внуки Характерников

— Да запросто! — затем, слегка понизив голос, добавил с ухмылкой: — Иван Никанорович, а может, мы его ещё разок в плен возьмём, чтоб не зазнавался? Вот смеху-то будет.

— Да нет, не нужен он нам. Но «успокоить» его надо. А то ведь начнёт на наших пленных отыгрываться. Не зря же он сказал, что ничего теперь мне не должен.

— Хрен с ним. А можно я с собою Грицко возьму для верности. Мы с ним из одной станицы.

— Нет, Игнат. Никто, окромя нас с тобой, про это дело знать не должон. Только не попадись опять, иначе уже мне придётся идти тебя выручать.

— Да ну. То ж я приснул малость, а они и рады — набросились на сонного. Теперь другое дело. Пройду так, что никто и не почует. Найду этого Ямамото. Знаю, где искать. Только ты, командир, ему письмо напиши. Я письмо передам, а его переводчик, крыса жёлтая, ему же и переведёт. Ну и ответа дождусь. Да всё будет нормально. Как там по-японски «стой»? «Мацэ»?

— «Мацэ, мацэ». Ну иди собирайся. Я пока письмо напишу.

Игнат ушёл к себе в палатку, а Иван, присев на поваленное взрывом дерево, достал огрызок карандаша и написал крупными печатными буквами на клочке курительной бумаги: «Не ищи меня. Назначь встречу. Приду сам, один». Затем он свернул бумагу трубочкой и обмотал бечевой, заменявшей в походе нитки. Получился свиток. «Ну вот. Теперь слово за тобой, господин Ямамото. Не захотел ты сам себя прикончить — придётся тебе помочь».

Ближе к ночи, провожая Игната в опасный путь, Иван приобнял его:

— Только вернись. Как брата прошу.

— Не боись, командир, сделаю всё как надо и домой.

Сказав это, «пластун» растворился в темноте маньчжурского леса.

Ямамото сидел в своей палатке, пытаясь успокоить нервы то зелёным китайским чаем, то японским саке. Прошло уже три дня с момента его освобождения из плена, но злость и обида на самого себя только усилились. Уж лучше бы тот казак убил его или бросил бы ему кинжал для харакири. Хорошо, что офицер и солдат, освободившие его из ямы, погибли. Теперь о его позоре знал только отец. Но легче от этого не становилось. Честь Ямамото-самурая была поругана каким-то дикарём. Ну что ж, он найдёт его, где бы тот ни спрятался.

Выйдя из палатки, лейтенант, чтоб как-то отвлечься, пошёл проверить посты. Уже на обратном пути он отчётливо услышал из темноты ночного леса:

— Ямамото. Ямамото-о-о. Мацэ.

Лейтенант замер на месте, не веря своим ушам. Это был голос того русского, которого он отпустил вчера. Прямо под нос японцу из темноты сунули бумажный свиток. На миг показалось лицо казака. Громким шёпотом тот произнёс:

— Табе пакет. Иди читай. Ответ принесёшь сюда, — он красноречиво ткнул пальцем в землю, — я буду ждать.

Схватившийся было за пистолет Ямамото наконец понял, чего от него хотят, и, взяв из рук казака свиток, быстро пошёл к палатке переводчика. Тот не спал и, переведя содержание письма, вопросительно уставился на лейтенанта.

— Пиши на обратной стороне, — приказал Ямамото. — Встреча послезавтра в полдень на Малой горе, — он улыбался. Русский сам шёл к нему в руки. Малая гора — один из двух холмов, разделяющих воюющие стороны, — была хорошо видна отовсюду. Послезавтра он пойдёт на неё и отрубит голову своему обидчику. Эту голову он принесёт своему отцу как доказательство того, что честь фамилии Ямамото восстановлена.

Схватив свиток, самурай вновь вернулся на то место, где встретил нашего Игната. Тот появился из темноты так же неожиданно, как и в первый раз, и, выхватив из рук японца послание, вновь растворился в ночной мгле. Постояв некоторое время в замешательстве, Ямамото медленно побрёл к своей палатке. Войдя в неё, он спокойно разделся, с аппетитом поужинал своими любимыми суши, затем выкурил английскую сигару и в полном удовлетворении лёг и уснул глубоким сном человека, уверенного в себе и в своём ближайшем будущем.

ПОЕДИНОК

Дождавшись возвращения Игната, Иван прочитал ответ японца, после чего сходил к привязи, где стоял его конь, и принёс в палатку кожаную скрутку, из которой достал две старинные казацкие сабли. Они были в отличном состоянии, не раз проверенные в бою его дедом и отцом. Изогнутые на конце лезвия сверкнули заточенной как бритва сталью, едва Иван извлёк их из ножен. Добытые в бою с поляками почти сто лет назад, они верой и правдой служили роду Татаренко. Польские, турецкие, а теперь и японские захватчики уже узнали магическую силу этого оружия, когда оно находится в руках настоящего воина — воина-мага, воина-Характерника.

Осмотрев сабли, сотник приложился к ним губами, потом коснулся ими головы и, взяв в каждую руку по сабле, скрестив перед собой, произнёс одному ему известную молитву, начитанную ему ещё дедом Иваном. Это было заклинание, передававшееся из поколения в поколение из глубины веков ещё от волхвов, пришедших когда-то из древней Руси в Дикое Поле будущей Запорожской Сечи.

Затем, поместив сабли обратно в ножны, Иван вновь уложил их в скрутку. Завтра ему предстоял смертный бой с опытным противником. Но он уже познал силу духа Характерников. Он накажет надменного злобного японца, считающего себя непобедимым. А пока нужно отдохнуть перед поединком. Нельзя недооценивать самурая, имеющего большой военный опыт.

Утром, прежде чем отправиться на Малую горку, Иван дал наказ Игнату:

— Смотри, никому ни слова. Если к вечеру не вернусь, поедешь за мной, заберёшь что останется.

— Да брось, командир. Шо за шутки? Возьми меня с собой. Вдруг этот гад не один придёт. А я тихэнько в кусточках посижу, да за вами погляжу. Если что, подмогну тебе трохи.

— Нет, нет, нельзя. Я сказал буду один, значит один.

Опустив глаза, Игнат обиженно промямлил:

— Ну шо ж, нельзя так нельзя.

— Бывай покудова, — Иван дружески хлопнул его по плечу. — Авось вечером увидимся.

Сказав это, сотник лихо вскочил на коня и скрылся в утреннем тумане.

Этим же утром Цукиро Ямамото, стоя перед зеркалом в своей палатке, любовался собой, держа в руках доставшийся ему от деда самурайский меч-катану, изготовленный сто лет назад одним из лучших мастеров Японии из клана Саматоши. Кузнецы этого клана на протяжении восьмисот лет создавали свои чудо-мечи, крепость которых в несколько раз превосходила любое холодное оружие Европы. Сразу после изготовления мечи Саматоши опробовали на живых людях — на преступниках. Кому-то отрубали руку, кому-то голову, но особо ценилось разрубить человека пополам с одного удара — только тогда меч считался полностью готовым к применению. В недавней войне с Китаем Ямамото лично срубил сотню голов. Правда, это были в основном гражданские — крестьяне, ремесленники и члены их семей. Но для японского лейтенанта это были не люди, а существа, которых следовало уничтожать, и чем больше, тем лучше, захватывая их земли для увеличения жизненного пространства маленькой Японии. На задней поверхности лезвия катаны имелись множественные зазубрины, оставленные ударами других, вражеских мечей и сабель, что говорило об участии бывших его владельцев во многих настоящих смертельных схватках. Но с появлением эффективного огнестрельного оружия всё больше предпочтение отдавалось винтовкам и пистолетам, даже в ближнем бою. Поэтому сам Ямамото, хоть и был потомком древнего самурайского рода, но уже не обладал таким искусством владения мечом, как его предшественники-родственники. К тому же ещё болела рука, задетая пулей казачьего сотника. Он приказал часовому позвать к нему переводчика. Когда тот, блеснув очками, вошёл в палатку, Ямамото, не глядя на него, приказал:

— Пойдёшь со мной. Возьми винтовку. Заляжешь в кустах. Если что, убьёшь русского.

— Слушаюсь, Ямамото-сан, — немного помолчав, человек-крыса спросил: — Может, сразу?

— Нет. Хочу сам срубить ему голову. Стреляй только в крайнем случае, по обстоятельствам.

— Как прикажете.

— Всё. Пойдём, — и, резко повернувшись, Ямамото решительно вышел из палатки.

Переводчик, стоя в почтительном поклоне, пропустил лейтенанта вперёд, затем засеменил за ним следом на расстоянии пяти шагов.

Тёплый майский ветерок чуть покачивал маньчжурские сосны на Малой горе. К полудню назначенного дня Иван добрался до вершины, где самой природой была создана поляна, на которой должен был состояться поединок. Ждать пришлось недолго. Ямамото появился из чащи, молча снял китель и бросил его на траву, оставшись в белой как снег рубахе. Вынув из ножен катану, он начал медленно двигаться по кругу. Лицо японца с узкими, как две черты, глазами казалось окаменевшим. Боевая стойка на чуть согнутых ногах и выставленный вперёд меч, который он держал двумя руками, говорили о его готовности биться. Иван, сняв форменную рубаху, оголил могучий торс. Держа в каждой руке по сабле, он скрестил их перед собой и медленно поворачивался на месте лицом к японцу.

Первым удар нанёс Ямамото. Он сразу вложил в него всю силу, пытаясь ошеломить соперника, но казак с лёгкостью ушёл в сторону. Самурай, подумав, что русский боится, бросился вперёд, часто нанося рубящие удары. Но все они были в пустоту. Иван, зная, что японская сталь намного крепче той, из которой выкованы его сабли, старался уйти из-под ударов катаны, одновременно выматывая бросавшегося на него в бессильной ярости японца. Это ему удалось, и вскоре противник начал слабеть. К тому же давала о себе знать раненая рука японца. Он стал медленно отходить к краю поляны, где притаился его помощник, заранее спрятавшийся в кустах с винтовкой, готовый выстрелить в русского в любой момент. Вот уже и само место засады, но выстрела нет. «Да что же он не стреляет», — подумал теряющий силы Ямамото.

Вдруг Иван, зажав в клещи между саблями самурайский меч, рванул его на себя. Тот, пролетев в воздухе добрый десяток метров, воткнулся в землю за его спиной. Обезоруженный Ямамото в растерянности медленно отступал к месту, где должен был находиться в засаде его переводчик. Наконец он обернулся и увидел его... лежащего с перерезанным горлом. Рядом с трупом сидел тот самый казак, которого Ямамото отпустил из плена. Казак виновато улыбался, пожимая плечами, вытирая о мундир убитого им японца свой кинжал.

Ещё не поняв до конца, что произошло, потомок самураев лейтенант японской армии Цукиро Ямамото сначала ускорил шаги, а затем, повернувшись к Ивану спиной, бросился бежать, перепрыгнув через труп переводчика и едва не сбив с ног опешившего Игната. Тот поправил папаху и проводил беглеца залихватским свистом, до сих пор не слыханным в этих местах. Только перепуганные птицы шумно вспорхнули над деревьями, да лесное зверьё шарахнулось кто куда, подальше от людей, затеявших здесь войну. А непонятный ужас всё гнал и гнал потомка самураев от этого проклятого места, от этих проклятых русских, опозоривших его дважды. Теперь он не будет делать себе харакири, пока не отомстит, чего бы это ему ни стоило, пусть даже на это уйдёт вся жизнь...

Когда Ямамото, ломая ветки и кусты, наконец скрылся в чаще, Иван удивлённо уставился на «пластуна»:

— Ты откель взялся, рыжий чёрт? Я ж тебе приказал дома сидеть?

— Звиняйте, ваш бродь, не мог я вас одного отпустить. Шут их знает, этих узкоглазых, на чё они способны?

Подойдя к Игнату, Иван положил ему руку на плечо:

— Ну раз так, мы теперь с тобой братья навек. Никуда тебя не отпущу. Вместе будем до конца.

— Добро, Иван Никанорович. Ведь если подумать, я вам тоже жизнью обязан. Японец-то меня из плена к вам послал. Вот я и живой. А вот мы его зря не кокнули. Чует моё сердце, увидимся с ним ещё.

— Да хрен с ним, с этим японцем. Меч его себе забирай. Это тебе подарок от меня. Представил бы я тебя к награде, да не могу, поскольку операция наша с тобой секретная, и никто о ней знать не должон.

— Не надо награды, Иван Никанорович. Не ради неё я за тобой пошёл, а потому пошёл, что наш ты человек и любят тебя казаки за отношение твоё к простому солдату, за то что не давал ты труса в смертельном бою и делишь с нами все тяготы службы на войне. А за меч спасибо. Я его после войны продам. Небось немало денег стоит. Глядишь, и на свадьбу с какой-нибудь красавицей хватит.

— Конечно хватит. А не хватит — я добавлю.

К ночи они вернулись в расположение своей части. Иван пошёл проверять посты, Игнат же, встретившись с земляками, не удержался, чтоб не похвастаться трофеем. Со временем рассказал он и про поединок с японцем. Есаул, случайно узнав об их приключении, вызвал сотника Татаренко к себе на допрос, и тот без утайки рассказал всё как было.

— Ты сильно рисковал. А вдруг бы это была ловушка? — хмурился пожилой есаул. — Скажи спасибо своему новому ординарцу. Как его?

— Игнат Степура. «Пластун» с Кубани. Мы с ним теперь как братья.

— Все мы тут братья, но дисциплина в армии — превыше всего. Что теперь прикажешь с вами делать?

— Виноват! Больше не повторится, только Степура ни при чём, — Иван стоял навытяжку, готовый ко всему, но только не к тому, что последовало дальше.

После долгой паузы седой есаул, повернувшись к сотнику, строго произнёс:

— За самовольство и за отлучку из части — тебе строжайший выговор с предупреждением.

— Есть выговор!

— А за то, что честь казацкую не уронил, за то что на реке Ялу тревогу вовремя поднял, за храбрость твою и умение биться, нанося противнику большой урон — Крест Георгиевский. Любо, казак! Порадовал ты меня. Иди с богом.

Не ожидавший такого поворота Иван, вытянувшись ещё больше, гаркнул:

— Рад стараться! — затем, немного смутившись, спросил: — А как же Степура, господин есаул?

— Ему тоже «Георгия». За твоё спасение, — и, вспомнив, добавил: — ну и выговор, конечно.

— Благодарю. Рады стараться!

— Это я вас благодарю. Служите, молодцы. Впереди ещё сражения. Японцы высадили в Корее дополнительные силы. Они движутся сюда. Так что предстоит большая драка.

Выйдя из палатки есаула, Иван пошёл, чтоб обрадовать Игната, но одна мысль всё же не покидала его: «Угораздило же меня опять упустить этого япошку. Как бы не пришлось с ним снова встретиться».

Слова его оказались пророческими. Они действительно встретились через много лет. Встретились как смертельные враги, но уже на другой войне — России и Германии.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

В январе 1905 года нашими войсками был сдан Порт-Артур. За время его героической осады японцы потеряли 110 тысяч убитыми и ранеными. Наш гарнизон, состоявший из 48 тысяч человек, включая экипажи моряков стоявших на рейде судов, понёс потери в количестве 18 тысяч.

Генерал Стессель, испугавшись уничтожения крепости японскими орудиями с превосходящих высот, подписал капитуляцию, предварительно приказав затопить оставшиеся корабли, за что впоследствии в Петербурге был осуждён и приговорён к смертной казни, но помилован Николаем Вторым.

К этому времени, после кровавого сражения при Ляояне (китайский городок), состоявшегося ещё в августе 1904 года, где обе стороны понесли одинаково большие потери, генерал Куропаткин отвёл войска к реке Шахэ, куда впоследствии на помощь японцам подошла их армия с юга, освободившаяся после осады Порт-Артура. В сентябре на реке Шахэ состоялась ещё одна битва. Потери со стороны японцев составили 30 тысяч человек, с нашей — 40 тысяч. После этого Куропаткин опять отвёл войска, уже к городу Мукдену, где наши войска стояли аж до февраля 1905 года. В январе же этого года в России началась Первая революция. В Петербурге расстреляли шествие народа к царю. По всей стране шли стачки и вооружённые бои рабочих с полицией. Крестьянские бунты охватили все губернии Российской империи. И вот, наконец, в феврале 1905 года состоялось самое крупное сухопутное сражение Русско-японской войны — Мукденское. Со стороны Японии выступало 270 тысяч человек, со стороны русских — 280 тысяч. В ходе сражения потери составили 72 тысячи японских солдат и более 90 тысяч русских, после чего наши войска отошли на хорошо укреплённые позиции Сыпингайских высот, где и держались уже до конца войны.

В мае 1905 года, после разгрома нашей эскадры в Цусимском проливе, обе армии, истощённые большими потерями, перешли к позиционным боям, и в конце концов, в сентябре 1905 года, обе стороны заключили мирный договор. Корея, часть острова Сахалин, Порт-Артур и контроль над Китайской Восточной железной дорогой (КВЖД) в Маньчжурии достались Японии. Помимо всего прочего, Россия выплатила ей 150 миллионов рублей золотом за содержание своих военнопленных. Сама ничего не получив, потеряла всё же минимум владений на Дальнем Востоке благодаря отставному министру внешней политики Витте. Умело проведённые им переговоры с японцами минимизировали наш ущерб от практически проигранной войны. Израненные, прошедшие пекло боёв русские солдаты возвращались домой, где их ждала непонятная им революция, взорвавшая Россию изнутри.

Казаки Второй сотни Второго Оренбургского полка. В центре — Иван Никанорович Татаренко, сотник. Госпиталь, Мукден, Маньчжурия, 1905 год.

Возвращался домой и Иван Татаренко. Довелось ему поучаствовать во многих сражениях. Много раз ходил он в разведку со своими казаками. И везде рядом с ним безотлучно был его ординарец и друг, кубанский казак Игнат Степура. Уже не раз стояли они спина к спине в рукопашных схватках. Уже по два «Георгия» блестели у каждого на груди, не считая медалей. Трёх коней потерял каждый убитыми за время войны. И вот наконец железный конь — паровоз — несёт их домой через бескрайние сибирские просторы, оглашая окрестности рёвом гудков, черня дымом голубое небо.

— Вот же чёрт, — вздыхал Иван, стоя у открытого проёма створки товарного вагона, дымя самокруткой, наблюдая за пролетавшими мимо речушками, сопками и таёжными кедрами матушки Сибири. — Почитай, три месяца ни весточки от домашних.

— Ничего, ничего. Не журись, командир. Ты теперь есаул. Как нагрянешь домой, вот радости-то будет, — успокаивал друга Игнат. — А вот у меня никого. Сам себе и голова, и ноги, и живот.

— Да молод ты ещё. Тебе сколько лет-то?

— Да уж четверть века прожил.

— Фу ты ну ты. Юноша!

— Юноша не юноша, а повидали мы с тобой. И кровушки немало пролили. И своей, и чужой. А пока мы воевали за царя нашего батюшку, в России большая смута поднялась. Слыхал? Революция. Народ бунтует. Войну считай проиграли. В деревнях разор. На заводах — стачки. Мы на краю света жизни кладём за древесину маньчжурскую да за рыбу морскую, чтоб богатеи мошну свою набивали, а приедем домой — пошлют народ нагайками стегать.

— Тише ты. Я смотрю, ты последнее время сильно властью возмущаешься. Болтаешь лишнее. Ой смотри, Игнат, доведёт тебя твой язык до цугундера, али ещё до чего похуже.

— Да я что? Я ничего. Только обидно мне, Иван Никанорович, что такие, как мы с тобой, и пашут, и воюют, и сами себя погоняют, а толстые дяди пузо набивают и за людей нас не считают.

— У нас с тобой служба. Мы присягу дали. И хватит об этом. Давай спать. Утром мои края начнутся. В гости ко мне заедешь? Глядишь, женим тебя. Девки у нас цепкие. Схватят — не отпустят.

— Не-е-е, командир. Я ещё погулять хочу. Годков так десять-пятнадцать. До твоих лет.

— Да у меня уж трое, дурья голова. Я как раз в твои года и женился.

— Не-е-е. Я ещё погляжу, что в мире деется. А там видно будет.

Казаки устроились спать на соломенных подстилках, думая кто о предстоящих встречах, кто о тревожном будущем, а поезд всё выстукивал колёсами, как будто знал об испытаниях, что ждали наших героев впереди: «Ну-ну, ну-ну. Ну-ну».

Не зря беспокоился Иван, думая о семье. Не зря ныло его сердце в предчувствии беды.

Ровно за три месяца до того дня, как они с Игнатом отправились в обратную дорогу домой, крестьянские волнения достигли поместья Куриловых. В то июньское утро толпа разъярённых, озлобленных на весь белый свет мужиков, подстрекаемых тремя неизвестно откуда взявшимися чужаками, окружила поместье Куриловых.

— Долой богатеев! Пора им с нами поделиться! А ну, мужики, на вилы их! На вилы! — кричал чернявый мужичонка с кольцом в левом ухе.

— Бей их! Всех под корень! Ишь разжирели на нашем горбу! — вторили ему двое других его товарищей, потрясая топорами.

Толпа медленно приближалась к дому, где укрылись все Куриловы и Марьяна с детьми. Когда оставалось пройти метров тридцать, все вдруг остановились. Перед ними, подняв вверх руки, стояла жена ушедшего на войну сотника Ивана Татаренко. Это была Настя.

— Люди, опомнитесь! Что вы делаете?! — закричала она. — Не трогайте их! Они никому не причинили зла! Оставьте их! Расходитесь по домам! Не слушайте этих пришлых!

Чернявый вдруг выхватил из-за пазухи наган:

— Ах ты, зараза! За богатеев заступаешься! Все они кровососы! И ты с ними заодно! — проорал он с пеной у рта и, прицелившись, выстрелил.

Пуля попала Насте прямо в сердце. Она медленно опустилась на траву.

— За мной, братва! — продолжал орать низкорослый, рванувшись к крыльцу дома. — Круши гадов! Бей жидов, спасай Россию! — это был клич черносотенцев, бандитов, прикрывавших свои кровавые налёты политическими лозунгами.

И тут из окон второго этажа грянули сразу три оружейных выстрела, слившись в один залп. Двое из черносотенцев упали замертво. Стреляли старый помещик Алексей Митрофанович, его сын Александр Алексеевич и Марьяна, успевшие забаррикадироваться в доме. Увидев смерть Насти, они открыли огонь по зачинщикам бунта, но чернявый главарь всё же успел бросить зажжённый факел под входные двери усадьбы, прежде чем упал с простреленной головой после второго выстрела Марьяны. Огонь полз вверх по стенам, окутывая подходы к дому чёрным дымом. Несмотря на смерть трёх зачинщиков бунта, толпа мужиков, среди которых было много пьяных и пришлых, по-прежнему пыталась приблизиться к дому.

— Марьяна, уводи детей и мамашу! Мы их задержим! — прокричал жене Александр Алексеевич, продолжая отпугивать нападавших выстрелами.

— Нет, я вас не брошу!

— Уводи! Сейчас весь дом загорится! — и уже тише, приобняв её за плечи: — Умоляю, спасай детей. Беги на хутор, к Иванову дому. Там вас не тронут. А мы позднее подойдём. Правда, отец? — повернулся он к Алексею Митрофановичу.

— Конечно, конечно. Беги, дочка, спасай внуков. И старуху мою захвати. А мы потом придём.

Марьяна, медленно отставив ружьё к стене, глядя мужу в глаза, произнесла:

— Прощай, Алёша. Чует моё сердце, не увидимся больше.

— Да бог с тобой, Марьянушка. Не бойся за нас. Ну что ты? — он крепко обнял её и, поцеловав в губы, приказал: — Иди. Спасай детей. Скорее.

Марьяна бросилась к дальней комнате, где находились её трое детей и свекровь. Вместе они спустились на первый этаж, в торце дома, к единственному ещё не объятому огнём окну. Наталья Николаевна помогла невестке с внуками выбраться наружу, но сама осталась внутри горящего дома, успев крикнуть:

— Беги, милая! Спасай детей!

— А вы, мама?! Как же вы?!

— Я к Алексею Митрофановичу и Сашеньке! Прощай, Марьяночка! Береги внуков!

Она широко перекрестила их и пошла наверх, откуда раздавались выстрелы. Марьяна с детьми побежала к лесу. Наконец, оказавшись среди деревьев, они оглянулись назад. Вся усадьба и дом пылали в огне. И из этого огня уже не суждено было спастись никому...

Сойдя с поезда в Николаевской, Иван попрощался со своим другом:

— Прощевай, Игнат. Даст бог, увидимся ещё в этой жизни. Тебе на Кубань, а я уж приехал. Скорее всего, уйду в отставку. Буду крестьянствовать.

— Да брось, Иван Никанорович, ты ж казак, да не простой. Твоё дело — служба. Опять же молодняк обучать надо.

— Возраст у меня, Игнаша. И ран многовато накопилось. Теперь точно в запас спишут. А у тебя вся жизнь впереди. Может, письмишко когда черкнёшь.

— Да я не грамотный. Но я выучусь, командир, слово даю.

— Давай, давай, ты парень смышлёный. Давай что ли обнимемся по-братски.

Они крепко обнялись, как обнимаются родные люди. Иван вскочил на коня и сразу, пустив его в галоп, вскоре скрылся в облаке дорожной пыли. Игнат остался стоять, глядя ему вслед, подумав про себя: «Где б я ни был, буду помнить тебя, командир».

Весь путь от станции до родной станицы сердце есаула сжимали клещи тревоги. Почему ни Алёна, ни мать не писали ему целых три месяца? Хорошо, если почта виновата. А вдруг эта самая революция вмешалась в их жизнь? Вдруг опалила огнём их покой, пока он воевал?

Доскакав до поворота, где была усадьба Куриловых, он вгляделся в утренний туман, пытаясь найти знакомые очертания помещичьего дома. Но что это? На холме, где раньше красовался двухэтажный особняк с колоннами, теперь торчали обгоревшие руины, да стаи воронья изредка оглашали своим зловещим криком округу.

Пришпорив коня, есаул помчался к отчему дому. Кровь стучала в висках, зубы скрежетали от ярости. Кто посмел это сделать? Что с его семьёй? Живы ли?

Вихрем ворвавшись на хутор, он наконец увидел, что его дом стоит как раньше, цел и невредим. Возле крыльца Иван соскочил с коня и бросился внутрь. С силой распахнул дверь в сени, затем в горницу... В грудь ему упёрлись острые зубья крестьянских вил. Иван замер на месте. Перед ним, держа наперевес своё оружие, стояла Марьяна. Позади неё, сбившись вместе в дальнем углу хаты, испуганно глядели несколько пар детских глаз. Старушка мать закрывала собой шестерых подростков. Так стояли они несколько мгновений, поражённые неожиданной встречей. Марьяна медленно опустила вилы, а затем вдруг упала, потеряв сознание, прямо на руки едва успевшего подхватить её Ивана.