Внуки Характерников

Скрытно переправиться через реку было практически невозможно. Все попытки разведчиков заканчивались трагически. Их расстреливали ещё в воде или убивали уже на берегу, дав переправиться, а отрубленные головы выставляли на всеобщее обозрение на кольях. Сами же японцы засылали к нам для диверсий специально подготовленных фанатиков-камикадзе, готовых при угрозе плена совершить харакири.

Поэтому было решено устроить ночную засаду на берегу реки, чтобы попытаться взять хотя бы одного диверсанта живым. На задание Иван решил пойти сам, взяв с собой трёх казаков-пластунов из кубанской сотни, умеющих подкрасться к врагу незамеченными и мастерски владеющих любым холодным оружием.

Кубанские казаки-пластуны.

— Вот что, хлопцы, — обратился Иван к «пластунам», — задание у нас сложное. Нужен «язык». И язык хороший, чтоб было за что ордена получать. На берегу в камышах сядем тихо. Ничем себя не выдавать. Если повезёт, если лазутчики появятся — ждать команды. Нужен хотя бы один, но живой, до того как он себя вскроет. Поэтому первого пропускаете, остальных — в расход. Первый у них обычно старший. Я его возьму на мушку и, если что, слегка подстрелю, а уж вы тогда вяжите его, но аккуратно. Всё ясно?

— Ясно, командир. А сигнал от вас какой будет?

— Свистну, вот так, — Иван резко и коротко свистнул.

— Дозвольте спросить, ваш бродь, — выступил вперёд коренастый молодой казак.

— Спрашивай.

— Как же вы в потьмах стрелять будете? Нас не зацепите?

— Как звать тебя?

— Игнат Степура.

— Не боись, Игнат, при такой луне, какая ночью будет, да с близкого расстояния я не промахнусь. Все — пошли.

Укрывшись в прибрежных камышах, казаки прождали всю ночь. От злости и холода уже скрипели зубами, когда перед рассветом четыре камышинки, чуть торчавшие над водой, сначала приблизились к берегу, а затем превратились в человеческие головы. Четверо лазутчиков тихо, как тени, вышли из воды. Полуголые, в грязи и тине, они были почти невидимы в предрассветных сумерках. Присев на корточки, диверсанты начали развязывать свои небольшие брезентовые скрутки с одеждой и оружием. В этот момент раздался резкий короткий свист. Три тени из ниоткуда метнулись к японцам, сверкнув лезвиями ножей. Трое из приплывших самураев ткнулись головами в землю, поливая её своей кровью из перерезанных глоток. Четвёртый, вышедший на берег первым, оглянулся и, увидев, что произошло, тут же выхватил нож, намереваясь полоснуть себя по животу, но раздался выстрел, и нож отлетел в сторону, а японец схватился за раненую кисть руки. Ему на голову накинули брезент и, спеленав как куклу, взвалив на чьи-то могучие плечи, понесли куда-то, переговариваясь друг с другом.

— Шо ж вы всех-то перерезали, надо было ещё кого-нибудь прихватить для разговору. Хорошо хоть этого успел зацепить, — сетовал Иван.

— Не сердись, командир, оставили самого главного, как ты и просил. Чую — важная птица. А метко ты у него нож выбил. У нас в сотне так никто бы не смог. Да пожалуй, и во всём полку. Верно, хлопцы?

— Верно, Гнат, такого выстрела мы отродясь не видали.

— Ладно, ладно, тащи своего «главного». Там посмотрим, захочет ли он вообще говорить, — вздохнул Иван.

Дальше шли молча до самого лагеря. Пройдя посты, доставили языка лично командиру полка.

— Ай любо, братцы! Ай молодцы, казачки! Всех к медалям представлю. А тебя, Иван Никанорович, к «Георгию», — радовался тот, увидев японца.

— Рады стараться! — дружно гаркнули разведчики.

— Свободны. Отдыхайте.

Казаки направились к своим палаткам. Прощаясь, Иван обнял каждого:

— Спасибо, братцы. Не подвели. Сработали как надо.

— Да брось, Иван Никанорович, подумаешь, зарезали троих. Давай лучше к нам в землянку. У нас на такой случай горилка припасена.

— Нет, братцы, увольте. Я спать. А вы идите, выпейте, если хочется. Я разрешаю. Заслужили.

На том и расстались. «Пластуны» пошли в свою сотню, Иван вернулся в свою. Умывшись, переоделся в сухое. Есть не хотелось. Перед глазами всё ещё виделось, как заливаются кровью зарезанные японцы. Он уже убивал врагов, но только издали, из винтовки, а чтоб вот так, как «пластуны» — не доводилось. А ведь рано или поздно придётся. Это война, и если не убьёшь ты — убьют тебя. А дома ждут любимые родные. И надо вернуться. Вернуться с честью, как вернулся когда-то его отец, как возвращались его предки-Характерники. Ну что ж, он готов. Никому не будет стыдно за него ни на этом, ни на том свете.

Он уснул глубоким солдатским сном, и только слышно было, как потрескивают в маленькой чугунной печке дрова из чужого маньчжурского леса.

Утром следующего дня в землянку к Ивану пришёл его непосредственный начальник есаул Кутепов:

— Здорово, Иван, как ты тут, отдохнул?

— Здравия желаю, господин есаул. Отдохнул. Можно снова в разведку идти, — бодро ответил сотник, ожидая похвалы за вчерашнее.

Есаул нахмурился и, вздохнув, продолжил:

— А ведь и придётся. Не сказал твой япошка ни чёрта. Офицер, мать его... Или молчит как рыба, или ругается. Да так, что переводчик переводить боится. Нужен другой. Какой-нибудь трусливый. Чтоб боялся и чтоб с ним поговорить можно было.

— Вот гад, а мы уж медали примерили, — полушутя, с досадой возмутился Иван. — Ну ничего, поймаем разговорчивого. Сам пойду. Только мне бы пару слов пострашней на их языке выучить, чтоб сразу напугать психически.

— О-о-о, это я тебе обеспечу. Твой «язык» так ругается — лучше любого учителя. Попросишь нашего маньчжура, он переведёт. Ну готовься, сегодня ночью и пойдёшь. Бери с собой кого хочешь.

— Есть! А самурай-то где?

— Да вон в яме сидит. Может, обменяем потом на кого-нибудь из наших.

— Так я с ним побеседую?

— Давай-давай. Действуй.

Есаул ушёл, а Иван направился к палатке, где находился переводчик-маньчжур. Войдя внутрь, приказал молоденькому раскосому парнишке, сидевшему в углу на топчане, одетому как китаец, в просторную рубаху и штаны-балахоны:

— Ким, пошли со мной. Надо с пленным погутарить. Есаул разрешил.

Тот быстро вскочил и засеменил за сотником из палатки.

Подойдя к яме, где на соломенной подстилке сидел, поджав ноги, пойманный им японский офицер, Иван задумался: «Как же тебя разговорить?»

Пленный японец в Русско-японской войне 1904–1905 годов.

— А ну, спроси его, хочет на свободу? Если хочет, то пусть обзовёт меня самым страшным ругательством, какое у них есть.

Маньчжур произнёс несколько резких фраз по-японски, обращаясь к сидевшему в яме пленнику. Тот лишь поднял голову и молча смотрел на своих врагов. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Он ничего не скажет. Он самурай. Для них лучше смерть, чем позор. А плен — это позор. Ему бы сейчас кинжал — сразу бы зарезался. Зря вы его поймали, надо было убить. Теперь, если живой останется, мстить будет.

— Ну и хрен с ним. Пусть молчит. Найдём других, не самураев.

— Они тоже не скажут. Для них лучше смерть, чем предательство.

Иван задумался. Как же быть, вот чёртовы фанатики.

— Слушай, а спроси его, за кинжал скажет?

— А что надо узнать?

— Да всё равно, хоть что-нибудь. Ну там сколько их войск на том берегу, какое у них вооружение.

Маньчжур задал вопрос. Пленник вскочил на ноги, произнёс несколько отрывистых слов.

— Сказал, если кинжал дашь, скажет.

Иван смотрел на японца. Глаза их встретились. Жгучая ненависть во взгляде врага на миг пробудила в сотнике ответную ярость. Он медленно потянул из ножен кинжал. Но в последний момент взял себя в руки, успокоился:

— Нет. Обойдётся. Да и я не возьму грех на душу, — затем резко повернулся и быстро пошёл прочь. Маньчжур было засеменил за ним, но вдруг из ямы раздался резкий выкрик. Иван замер на месте:

— Переведи, — приказал он.

— Очень нехорошие слова, вам лучше не знать.

— Переведи.

— Проклинает вас. Клянётся отомстить.

— Даже так. Ладно, пошли, обойдёмся без его помощи. Ты ж меня научишь, что им кричать при встрече? А, Кимоша-сан? — он, смеясь, потрепал маленького переводчика по голове.

— Научу, Ваня-сан, — весело отвечал тот, — обязательно научу.

Весь день Иван ломал голову, как добыть нужные командованию сведения. Наконец план созрел. Нужно подслушать, о чём японцы говорят между собой. То есть их должно быть несколько, ну хотя бы трое. Один уже есть, а двоих-то Иван уж как-нибудь да добудет. Приняв решение, Иван к вечеру собрался в рейд. С собой решил никого не брать, а исправить вчерашнюю неудачу самолично. Перед тем как уйти, зашёл в палатку к маньчжуру:

— Слышь, Кимоша-сан, как будет по-японски «Сдавайтесь, а то убью нахрен!»?

— Если без «нахрен», то «Кохкэ, митава сибит э но си» — «Сдавайтесь, или всем смерть!»

— О-о-о, годится. Это я запомню. Ну всё, я пошёл. Двоих точно приведу.

Иван вышел из палатки в ночь. Глядя ему вслед, переводчик произнёс вслух сам себе:

— Совсем один пошёл. Совсем с ума сошёл.

Но сам Иван так не считал. «Раз они ходят по четверо, то двоих в расход, двоих в плен. В крайнем случае, троих в расход, одного в плен. Глядишь, за пару дней насобираю, сколько надо», — так думал наш сотник, устраиваясь поближе к воде, возле удобного, как ему казалось, для вылазки японцев места. Пролежав всю ночь в укрытии, уже под утро он наконец услышал явный всплеск воды. Сотник напряжённо вглядывался в поверхность водной глади, но никаких признаков появления лазутчиков не было. Всплеск же явно усилился. И вдруг из тумана, прямо напротив места, где сидел в засаде Иван, появилась лодка средних размеров. Она сходу врезалась в берег, и из неё начали выскакивать японцы в полном вооружении, явно не шпионы, а солдаты регулярной армии. Всего шестеро. Они быстро растянулись в цепь и, примкнув штыки, готовы были вот-вот двинуться на Ивана.

— Ах мать вашу. Совсем обнаглели. Ну держитесь, гады, — удивлённо и зло произнёс сотник, взяв на прицел крайнего из них. Быстро, как когда-то на ученьях в казачьих лагерях, произвёл четыре выстрела из винтовки Мосина, оставив в живых только двоих самураев.

Те попятились к воде, испуганно озираясь по сторонам. Они явно не ожидали такого поворота событий. А из камышей, дико вопя, с выпученными глазами, на них уже бежал, держа наизготовку своё ружьё, огромный казак:

— Кохкэ, митава сибит э но си!!! — дико проорал он одним словом. И добавил уже по-русски: — На колени, собаки узкоглазые! Всех убью нахрен!!

Двое оставшихся в живых японцев пятились к воде, но винтовки не бросали. Когда до них оставалось каких-нибудь метров десять, Иван и сам остановился в изумлении.

— Вы чё, совсем сдурели от страха?! А ну кидай винтовки на землю! — закричал он, передёрнув затвор.

Но те продолжали стоять уже по колено в воде, переглядываясь между собой, как бы спрашивая друг друга: «Кто этот сумасшедший, что осмелился напасть на них?»

И вдруг за спинами перепуганных, но не желавших сдаваться японцев, из тумана, скрывавшего поверхность водной глади, появилась ещё одна лодка. Затем ещё одна, и ещё, и ещё. Много лодок с сидевшими в них японскими солдатами. Они медленно выплывали из темноты, надвигаясь на берег, где их встречал одинокий казак Иван Татаренко с винтовкой наперевес. Это было начало наступления сорокапятитысячной японской армии под руководством генерала Куроки, форсировавшей реку Ялу восемнадцатого апреля 1904 года и впоследствии нанёсшей поражение Восточному отряду Русской Маньчжурской армии под командованием генерала Засулича численностью всего лишь восемнадцать тысяч человек, среди которых находилась и сотня Ивана Никаноровича Татаренко.

Двое японцев, которых Иван намеревался взять в плен, вдруг закричали дикими голосами «Банзай!!!» и бросились вперёд, держа винтовки с примкнутыми штыками наперевес. Два выстрела тут же оборвали их жизни, не дав сделать и десятка шагов.

А наш казак, продолжая отстреливаться, бросился к лагерю. Пули резали вокруг него ветки, свистели, пронося смерть у самого виска, но он бежал, думая лишь об одном — скорее предупредить своих о нападении. Наконец, достигнув первого казачьего поста, Иван закричал что было сил:

— Японцы!!! В ружьё!!! — и, добежав до палаток своей сотни, гаркнул по-командирски: — Со-о-тня, к бо-о-ю! Занять оборону! Огонь без команды!

Казаки и солдаты выскакивали из своих палаток и бежали в заранее приготовленные на случай внезапного нападения окопы, на ходу заряжая винтовки. Благодаря поднятой тревоге, враг был встречен шквальным огнём. Бой длился весь день. Но силы были слишком неравны, и постепенно японцы, обойдя наши войска с флангов, замкнули кольцо. Попав в окружение и поняв, что кроме как идти на прорыв у них другого пути нет, русские, пристегнув штыки, бросились в рукопашную. Только вперёд. Стреляй, руби, коли, стреляй, руби, коли. А иначе — смерть или плен, рабство и позор. Но не так-то просто взять русского солдата. Фанатизм оккупантов разбился о силу духа и мужество наших воинов.

Поднял свою сотню и Иван Татаренко. Засвистели казацкие сабли, прорубая путь к свободе, кромсая на куски тела японцев. И иванова шашка, не знавшая до сей поры человеческой крови, заработала как коса на поле в умелых руках косаря. Подхватив с земли ещё одну саблю, выпавшую из рук убитого казака, сотник закрутился в боевом казачьем танце своих предков-Характерников.

Из груди его вырвался клич — клич воина-мага, наводящий ужас на врага:

— Гэй-я-а-а-а!!!

Весь в крови, с адским огнём в глазах, он сеял смерть вокруг себя, не замечая полученных ран. А за ним шли его товарищи, воодушевлённые храбростью и боевым искусством своего командира. Японцы отступили, открыв нашим частям выход из окружения, что позволило отрядам генерала Засулича, среди которых была и сотня Ивана, примкнуть к основным силам Русской армии в Маньчжурии под командованием генерала Куропаткина.

Бой казаков с японцами. 1904 год.

ЯМАМОТО

В пылу боя, отбивая атаки японцев, форсировавших на рассвете реку Ялу, все забыли про пленника, сидевшего в яме. Охранявший его казак, как только услышал команду «к бою», бросился вместе со всеми в окопы. Дно ямы, служившей тюрьмой, около четырёх метров глубиной и столько же в диаметре, укрывал толстый слой соломы. Стены ямы были укреплены брёвнами, установленными вертикально по всему периметру. Тридцатилетний лейтенант Ямамото, застывший, сидя в позе лотоса, как каменное изваяние, вслушивался в приближающиеся звуки боя, забыв про раненую кисть левой руки. Потомственный самурай, он не мог простить себе того, что был взят в плен каким-то казаком. Но ещё больше Ямамото ненавидел этого казака за то, что тот не позволил ему совершить сеппуку (самоубийство), покончить с собой, чтоб смыть позор плена. Будучи опытным офицером, командиром целого диверсионного подразделения, он не мог понять, как так вышло, что его лучших солдат просто зарезали как баранов, а его самого, прошедшего войну с Китаем, лично срубившего не одну сотню голов, взяли в плен какие-то бородатые мужики и посадили в яму, как земляного червяка, не оказав никаких почестей. Он корил себя за то, что сам вдруг решил возглавить группу диверсантов, хотя и не должен был этого делать согласно своему званию. Желание проявить себя, служа императору, толкнуло его на эту глупость вопреки запрету отца, занимавшего высокий пост в японской армии.

Когда на рассвете третьего дня его плена тишину пронзили крики солдат вперемешку с ружейными выстрелами и разрывами снарядов, Ямамото понял, что у него появился шанс вернуть себе свободу. Зарывшись с головой в солому на дне ямы, он стал ждать своего часа.

Бой длился весь день. Чудесным образом ни один снаряд не угодил туда, где сидел японец, и вскоре, ближе к вечеру, Ямамото наконец услышал японскую речь и, вскочив на ноги, закричал что было сил:

— Ко мне! Ко мне! Сюда!

Над краем ямы появилось лицо японского солдата. Затем ему опустили деревянную лестницу, и Ямамото, цепляясь здоровой рукой за перекладины, выбрался наверх.

— Кто старший? Позовите командира! Быстрее!

К нему подскочил японец в мундире младшего офицера и, узнав Ямамото, вытянулся перед ним по стойке смирно:

— Унтер-офицер первого класса Занаки, — представился он.

— Что происходит? Где русские?

— Мы атакуем. Русские отступают.

— Дайте мне какое-нибудь оружие!

Занаки протянул лейтенанту свой пистолет, и тот, схватив его здоровой рукой, бросился в сторону боя, крича:

— Вперёд! За императора!

Дикая злоба и жажда мести переполняли его, а также радость, что он снова в строю. Теперь он будет осторожнее в сто раз. Да, русские не китайцы, и победить их будет не просто. Но нет в мире армии сильнее японской, как нет и солдата равного самураю — так думал японский лейтенант Ямамото, стреляя на ходу в отступающих врагов.

ИГНАТ СТЕПУРА

Кубанский казак-пластун Игнат Степура спустя два дня после наступления японцев заблудился в прибрежном лесу. Хотел порадовать своих братков-сослуживцев грибным супчиком, да местность оказалась больно путаная. Игнат не заметил, как наступила ночь. Чтоб не заплутать окончательно, решил переночевать в овражке. Много ли казаку надо — завернулся в бурку, оружие положил рядом, а коня он с собой по грибы не брал, чтоб не мешался. Вот так его и скрутили японские диверсанты, скрытно подкравшись к нему, пока он спал. Связанного доставили в штаб, обосновавшийся после боя аккурат в той самой палатке, где ещё пару дней назад Игнат со своими товарищами отдыхал, ведя задушевные беседы. Сейчас здесь находились двое. Один, сразу видно, из высокопоставленных командиров, вальяжно сидел в специально принесённом плетёном кресле, потягивая из маленькой чашечки пахучий чай. Он отрывисто, но спокойно и негромко произносил фразы, даже не глядя в сторону пленного. Внимательно слушая его, другой, как видно переводчик, зло выкрикивал вопросы, стоя прямо перед Игнатом:

— Хто ты есть?! Как тебя зовут?!

— Как, как. Казак. Игнат Степура. Запомни, если что.

— Теперь ты пленный! Веди себя хорошо, и мы тебя не убьём. Ты нам не нужен. Но мы можем тебя поменять. А пока сядешь в яму. В вашу яму, — япошка оскалил передние зубы-резцы, отчего стал похож на большую жёлтую крысу. Он что-то крикнул по-японски, и двое солдат, тут же войдя в палатку, вытолкали Игната наружу, а затем отвели к яме, где ещё недавно сидел плененный им же, Степурой, вражеский диверсант.

«Хорошо хоть не пытали, — думал Игнат, спускаясь по лестнице в яму, — даст бог, и правда поменяют на какого-нибудь япошку».

ЯМАМОТО

После боя, когда окружённые русские всё-таки прорвались и отступили далеко на север, Ямамото вернулся к реке, где теперь был расположен штаб его части. Войдя в палатку, он предстал перед тем самым высокопоставленным офицером, который командовал допросом пленного казака:

— Здравствуй, отец, я вернулся, — произнёс Ямамото, почтенно опустив голову. Его раненая рука в бинтах, пропитанных кровью, висела на перевязи через шею.

— Где твой меч?! — последовал резкий вопрос от сидевшего в плетёном кресле седого, блеснувшего стёклами очков японца.

— Меч у меня. Я не брал его в рейд.

— Почему ты жив?

— Мне не дали умереть. Но я готов это сделать сейчас.

Очкастый встал из кресла и, подойдя к Ямамото на расстояние вытянутой руки, произнёс уже не так строго, но с печалью в голосе:

— Сын мой, ты был в плену. Это позор. Об этом знаем только ты и я. Унтер-офицер и солдат, освободившие тебя из ямы, погибли сразу же, как только доложили о тебе мне, — очкастый сделал паузу, давая понять, что погибли они не случайно, затем продолжил, повысив голос: — Но ты самурай! Потомок самураев! И ты должен отомстить или умереть!

— Я отомщу!

— Иди. В яме сидит пленный. Узнай у него сам, кто виновник твоего позора. А когда узнаешь, найди этого человека и убей. Его кровью смой наш позор. А пока я не хочу тебя видеть, — сказав это, очкастый вышел из палатки.

— Я найду его. Найду и убью. Клянусь памятью предков, — прошипел Ямамото, сжав кулаки, отчего кровь закапала с бинтов на раненой руке.

ИГНАТ СТЕПУРА

Утром следующего дня к яме, где сидел Степура, подошли двое. Одним из них был лейтенант японской армии Цукиро Ямамото в новом офицерском мундире, с саблей на боку и револьвером в руке, другим — переводчик с крысиной мордочкой, что допрашивал Игната накануне.

— Эй, русский, вылезай! — крикнул, наклонившись над ямой, переводчик.

Со связанными за спиной руками Игнат кое-как поднялся по заранее спущенной ему лестнице.

— Это господин Ямамото, — продолжил человек-крыса, поклонившись в сторону своего начальника. — Он будет говорить с тобой. Иди вперёд — в лес.

— А чё в лес? Можно и здесь погутарить, — как ни в чём не бывало поинтересовался Игнат.

— Иди! — переводчик зло толкнул связанного казака в спину.

— Но-но, усохни, крыса. Сам пойду, — Игнат слегка качнулся в сторону обидчика, тот отскочил, доставая пистолет. Ямамото тут же выхватил свой меч-катану и приставил его к шее казака. Игнат закрыл глаза, готовясь к смерти, но всё же твёрдым голосом произнёс:

— Хотите кончить, так и скажите, а толкать не смей.

Немного подождав, Ямамото убрал катану в ножны и тут же произнёс несколько отрывистых фраз, обращаясь к «крысе». Почтительно выслушав начальника, тот перевёл:

— Ты нравишься господину лейтенанту. Ты смелый солдат. Правда, попал в плен. Ну что ж, с кем не бывает? Господин лейтенант обещает сохранить тебе жизнь, если ты ответишь на один его вопрос.

— Смотря какой вопрос. Может, и отвечу.

— Иди в лес, не бойся. Там ответишь. А не ответишь — твоя голова с плеч долой.

Степура нехотя, вразвалку, направился в сторону леса. Японцы шли сзади. Один держал наготове пистолет, другой — самурайский меч-катану. Наконец, войдя в тень деревьев, Игнат остановился:

— Спрашивай, чё хотел. Если не военная тайна, отвечу.

Ямамото что-то долго говорил переводчику, прежде чем тот вновь обратился к пленнику.

— Господин лейтенант помнит тебя. Это ты и ещё трое таких же, как ты, подло убили его солдат, перерезав им горло. Если ты скажешь имя того, кто выстрелом выбил из рук господина лейтенанта кинжал, то он пощадит тебя и даже отпустит на все четыре стороны.

— А-а-а-а, так это мы тебя тогда тащили, — Игнат повернулся к Ямамото. — Понятно. Ну что ж, тайны тут никакой нет. Наоборот, можешь всем рассказать, что взяли тебя казаки Ивана Татаренко. Пусть знают, кого бояться.

Лицо японского лейтенанта, доселе неподвижное, перекосила гримаса злости. Подняв меч, он вновь коснулся им шеи казака и держал так, готовый срубить ему голову, несмотря на своё обещание. Кровь тонкой струйкой стекала на грудь Игната, но он презрительно улыбался, глядя на японца. Наконец тот опустил меч и, произнеся несколько фраз в сторону переводчика, пошёл обратно к лагерю.

— Ты смелый солдат. Господин лейтенант, как и обещал, дарит тебе жизнь. Иди к своему командиру и скажи, что они в расчёте. Лейтенант подарил твою жизнь за свою. Но теперь он найдёт твоего командира Ивана Татаренко и убьёт его в честном бою, как самурай, где бы он ни был.

Переводчик побежал вслед за своим господином, оставив Игната стоять связанным на краю леса.

— Вон оно чё-е-е... — протянул Степура, выдохнув воздух из окаменевшей от напряжения груди. — Теперь понятно, чего ты хочешь. Ну что ж, передам.

Пригнувшись, со связанными за спиной руками, он быстро углубился в лес, где ему — казаку-пластуну — сам чёрт был не брат, и, уже к вечеру, развязав по дороге руки, незаметно обойдя все японские посты, вернувшись в расположение наших войск, рассказывал Ивану Никаноровичу Татаренко о своих злоключениях и о злом самурае, поклявшемся отомстить за свой позор.

Выслушав «пластуна», сотник задумался: «Как быть? Плюнуть на угрозы японца или принять встречные меры». Холодный ум командира говорил ему, что не стоит обращать большого внимания на угрозы какого-то одного фанатика, когда тысячи людей гибнут кругом, а он, сотник Иван Татаренко, в ответе за жизни своих подчинённых, своих товарищей по оружию. Но сердце казака, потомка Характерников, не хотело смириться. Гордость воина, ненависть к захватчикам, наконец, авторитет командира — всё требовало немедленных ответных действий с его стороны.

Помолчав минуту, он хмуро произнёс, глядя в одну точку мимо «пластуна»:

— Пойдёшь обратно. Передашь этому гаду вызов. Пусть сам назначает место и время. Я приду один. Смогёшь?

Немного опешив от такого вопроса, но затем браво расправив плечи и выпятив грудь, Степура воскликнул: