Внуки Характерников

Иван Татаренко

Внуки Характерников

ВНУКИ ХАРАКТЕРНИКОВ

роман-хроника

КНИГА ПЕРВАЯ

ОГЛАВЛЕНИЕ

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ 6

ОТЕЦ И СЫН 6

НОВАЯ ЖИЗНЬ 10

КАТОРЖНИКИ 12

БОЙ 16

НИКАНОР 19

НАКАНУНЕ ВОЙНЫ 20

НИКАНОР 23

ШИПКА 23

НИКАНОР 23

МАРЬЯНКА — МАРИЯ — МАШЕНЬКА 27

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ 30

ЧАСТЬ ВТОРАЯ 32

ИВАН НИКАНОРОВИЧ 32

АЛЕКСАНДР КУРИЛОВ 33

МАРЬЯНА 36

ИВАН — НИКАНОРОВ СЫН 39

НАКАНУНЕ ВОЙНЫ 42

МАНЬЧЖУРИЯ 43

ЯМАМОТО 50

ИГНАТ СТЕПУРА 51

ЯМАМОТО 52

ИГНАТ СТЕПУРА 53

ПОЕДИНОК 56

ВОЗВРАЩЕНИЕ 60

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 64

ОПЯТЬ РАЗВЕДКА 67

РЕЙД 68

ЯМАМОТО 72

ПОСЛЕДНИЙ БОЙ 72

НЕЖДАННАЯ ВСТРЕЧА 74

РАССКАЗ ИГНАТА СТЕПУРЫ 79

«ЖИВИТЕ, ЕСЛИ СМОЖЕТЕ» 81

МАГНИТКА 84

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ 86

НАКАНУНЕ ВОЙНЫ 86

ВАСИЛИЙ 86

ПЯТАЯ ЧАСТЬ 92

ВОЙНА 92

СТАРШИЙ БРАТ 93

В ТЫЛУ 95

ВИКТОР 95

КРОВАВЫЙ РЕЙС 100

АННУШКА 106

ИВАН 109

ОТПУСК 111

1943-Й 118

АННУШКА 120

ГЕНКА «ХРАМ» 123

ВИКТОР (ПОСЛЕДНИЙ РЕЙС) 125

ИВАН 130

ПАЛЬТО 132

АННУШКА 134

ШЕСТАЯ ЧАСТЬ 137

ПОСЛЕ ВОЙНЫ 137

ВИКТОР 137

ЧЕРТИ 139

ТАДЖИКИСТАН 142

ТОБОН 144

АВАРИЯ 149

ЛЕЧЕНИЕ 152

1953-Й 155

ТРАГЕДИЯ 157

НАДЕЖДА (ГОД 1954-й) 157

БОРИС СЕРГЕЕВИЧ 162

ПУТЬ В НОРИЛЬСК 165

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ 171

НОРИЛЬСК 171

ШАХТА №13 178

БУДНИ 180

НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА 181

СТРОЙКА 183

МАЙОР САВОСТИН 185

ФИКСА И ХРАМ 189

У ЯМЫ 192

ДЕТИ 194

СОБАКИ 197

ТАЛНАХ 200

ПРОФЕССОР ЦУКЕРМАН 202

ВСТРЕЧА В ТУНДРЕ 207

КОНЕЦ КАРЬЕРЫ 209

ДИНГА 213

МОЙ ДРУГ ВОВКА 215

ОТЪЕЗД 218

В МАГНИТОГОРСКЕ 221

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ 224

РОСТОВ-НА-ДОНУ 224

КИТАЕЦ 226

ИЗ ШКОЛЫ — В «ТЕХНАРЬ» 228

В КОЛХОЗЕ 231

НЕУДАВШАЯСЯ МЕСТЬ 234

ДУРЬ 236

ПОЕЗДКА В ПИТЕР 240

РАСПРЕДЕЛЕНИЕ 243

ОЖИДАНИЕ 246

ДЕВЯТАЯ ЧАСТЬ 248

АРМИЯ 248

МАЙСКИЙ ПРИЗЫВ 248

В УЧЕБКЕ 250

«УЧЕНИЯ» 252

СВЯЗИСТЫ (БАРАБАНЩИКИ) 255

КРАСНОДАР 258

«ГОРЯЧАЯ ТОЧКА» 263

Р.S. 265

ОБ АВТОРЕ 265

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

ОТЕЦ И СЫН

Шёл 1850 год. Канула в лету казачья Задунайская Сечь. Часть казаков ушла служить Русскому Царю, другие пали под турецкими ятаганами (саблями). Но были и такие, что выжили среди огня и крови и, никому не покорившись, вновь поселились в «Диком Поле» (историческая область не разграниченных и слабо заселённых причерноморских и приазовских степей между Днестром на западе и Доном и Хопром на востоке), как когда-то их далёкие предки-волхвы, пришедшие с севера и северо-востока. Долго пытались казаки жить «куренями» (несколько семей), отбиваясь от турок, крымских татар и поляков, но так и не смогли устроить себе мирную жизнь без кровавых стычек с непрошеными «гостями».

В эти давние времена по пыльной степной дороге западных русских земель под лучами ещё тёплого осеннего солнца шёл не то монах, не то нищий — в дырявой накидке до пят с капюшоном на голове. Высокий рост, широкие плечи и крепкая рука, сжимающая деревянный посох, говорили о недюжинной силе путника. Позади, на некотором расстоянии, семенил мальчик лет десяти отроду в холщовой рубахе с вышивкой на воротнике. Не приближаясь к путнику, мальчик иногда негромко, но так, чтобы его слышал идущий впереди, выкрикивал своим звонким детским голосом: «Здесь я, батька, здесь!»

— Смотри, держись дальше. А в случае чего — сигай в канаву, будто и не было тебя, — гулким басом наставлял его старший. — Скоро лес, там и отдохнём, и перекусим чем бог послал.

Ближе к вечеру дорога пошла лесом. Сумерки постепенно переходили в тихую звёздную ночь. Большая яркая луна взошла на небе, озаряя дорогу и всё вокруг. Вот тогда-то и появились из чащи три зловещие тени. Это были давно сбежавшие от своих помещиков крепостные холопы — Петька-«Поп», Васька-«Рваный» и Гришка-«Медведь», уж который год промышлявшие разбоем на дорогах, чем и оправдывали свои прозвища. Так Петька-«Поп», если случалось кого-нибудь убить во время очередного разбоя, тихо, как на похоронах, приговаривал: «Царствие тебе небесное, раб божий», а Васька-«Рваный», наказанный палачом за воровство, всегда имел свирепый вид — изуродованные уши и ноздри превратили его лицо в страшную маску. Был он жаден до чужого добра и жесток с людьми. Главным же в этой шайке считался Гришка-Медведь. Хитрый, осторожный как зверь, обладавший медвежьей силой, Гришка был старше своих подельников на добрый десяток лет. Заросший огромной чёрной бородой, он будто рычал, а не говорил, сквозь зубы приводя человека в ужас одним своим видом и голосом.

Вслед за бандитской троицей из леса вышли ещё двое разбойников — братья-близнецы Сашка и Антип по прозвищу «Белые», прозванные так из-за своих белых как мел волос. Эти недавно прибились к банде, после того как барин насмерть запорол их отца за недоимки, а мать сошла с ума от горя. Никто не заступился тогда за бедняков. Ожесточились братья сердцем, возненавидев весь белый свет, всех людей — и правых и неправых, а ночью пустили «красного петуха» в барском поместье, порубив топорами всю барскую семью. Самого же хозяина сожгли живьём, привязав к кровати прямо на роскошных перинах, и ушли в лес к Гришке-Медведю.

С тех пор разбойники промышляли впятером. Много невинных душ загубили они, много пролили людской крови.

И вот наконец ночью на лесной дороге судьба свела их с одиноким путником в странной одежде. Не то нищим, не то монахом.

— Кто ты, чудило?! — прорычал Гришка-«Медведь». — Пошто ходишь по нашему лесу в наше время? Смерти ищешь, или есть чем откупиться? Отвечай немедля, а не то порубим на куски зверям на корм.

Из-под серого от пыли капюшона гулко и протяжно прозвучал низкий голос:

— Иду я из земли турецкой в русские земли на вечное поселение. Хочу мира и покоя, ибо устал от жестокости и крови людской. Пропустите меня с миром, и воздастся вам, а не то постигнет вас кара небесная за грехи тяжкие.

— Да ты, дед, очумел, что ли?! Угрожать нам вздумал, раб божий?! — не выдержал Петька-Поп. — Нам ведь грехом больше, грехом меньше — всё едино.

— Братцы, да у него наверняка и золотишко имеется, — прохрипел, раздувая страшные ноздри, Васька-Рваный.

— Золото моё во мне самом. В силе моей и знаниях. Смерти я не боюсь, ибо смерть меня боится. Уходите подобру-поздорову, и будете живы, — загремел голос путника.

— Да нет уж, договорился ты, чудило, на свою голову. Теперь мы тебя точно порубаем, — зарычал Гришка-Медведь. — А ну, ребята, оголите-ка блаженного, посмотрим, что он там прячет под своей хламидой!

Петька с Васькой, обойдя своего атамана с разных сторон, стали медленно приближаться к путнику. Сам же Медведь с близнецами остался стоять на месте, не считая нужным утруждать себя лишней вознёй.

Как только двое разбойников приблизились к незнакомцу, тот медленно положил на землю свой посох, расправил широкие плечи и поднял голову, сразу став выше своих противников. Капюшон, а затем и вся накидка сползли вниз, открыв всю фигуру странника.

Вдруг глаза Гришки-атамана наполнились ужасом, на лбу выступил холодный пот — он понял, кто стоит перед ним.

— Характерник... — прошептал он пересохшими губами.

Характерник — воин-маг, воин-колдун, потомок русских волхвов, пришедших в Восточную Европу из древней Руси и основавших первые казачьи поселения.

Да. Перед ними стоял огромный, могучий как скала запорожский казак-Характерник, чьё обнажённое по пояс тело, сплетённое из мышц, было покрыто множеством шрамов. За широким поясом атласных шаровар пурпурно-красного цвета торчали рукояти двух старинных пистолетов, а за спиной в кожаных ножнах — две кривые казацкие сабли. Седоватый чуб-«оселедец», свисавший с обритой головы, и такие же усы говорили о том, что их хозяин побывал во многих кровавых сражениях.

Демонический взгляд боевого мага заставил разбойников замереть на месте, не сделав больше ни шагу, и тогда два пистолетных выстрела слились в один залп. Размозжённые черепа Петьки-Попа и Васьки-Рваного брызнули ошмётками костей и плоти в лицо Гришки-Медведя. Тот стоял, заворожённо глядя в горящие адским огнём глаза человека-демона. Две кривые казацкие сабли, со свистом пролетев над головой разбойника, пробили насквозь тела стоявших сзади близнецов, навсегда оборвав их молодые жизни. Уже падая, братья обнялись в предсмертной агонии, да так и легли вместе, смешав кровь с дорожной пылью.

На лесной дороге среди трупов остались стоять двое — окаменевший от страха главарь бандитов Гришка-Медведь и неизвестный казак-«Характерник», боевой маг-колдун. Дрожащей рукой Гришка медленно вытащил из-за пояса огромный тесак, но вместо того, чтобы броситься на врага, вдруг приставил нож к своей груди, туда, где билось сердце, и стал медленно вонзать его в себя, не чувствуя боли. «Характерник» стоял напротив, вытянув вперёд правую руку с разжатыми пальцами, глядя Гришке прямо в глаза. Это он вонзал в грудь разбойника нож, не касаясь самого оружия. Воля колдуна была столь велика, что даже сам Медведь, обладавший огромной физической силой, не мог противостоять ей и, пронзив себе сердце, опустился на колени, склонив голову, будто прося прощения за свои злодеяния.

И вновь тишина воцарилась на лесной дороге. Характерник стоял, закрыв глаза, опустив руки, медленно выдыхая воздух из мощной груди, будто остывая от собственного внутреннего огня. Спустя некоторое время он оглянулся назад и зычно прогудел:

— Где ты?

— Здесь я, батька, здесь! — поднялся из придорожной канавы мальчонка. Отряхивая одежду, он медленно подошёл к казаку.

— Не сробел?

— Ни-и-и. А пошто ты их так?

— Это плохие люди. Много горя принесли они народу православному. И нас хотели ограбить и убить. Вот Бог их и покарал.

— Ага, Бог. Видел я, как ты их разделал. Ты же не Бог.

— Я не бог, но через меня Господь послал им наказание. Ладно, посиди пока в сторонке, я сейчас приду.

Казак шагнул к убитым, а мальчик отошёл от места побоища подальше и, усевшись на траву, развязал свою маленькую котомку, висевшую у него на плече.

Казак подобрал пистолеты, сунул их за пояс, затем выдернул из тел братьев-близнецов казацкие сабли, срезал у разбойников кошельки, после чего вернулся к сыну. Тот уже выложил на расстеленный платок пару варёных яиц и картошин, головку лука, краюху ржаного хлеба, шмат солёного сала, достал две деревянные кружки, чтобы набрать воды в журчащем поблизости ручье.

— Вот, сынок, смотри. Это трофеи, — казак бросил на землю рядом с платком пять кошельков, — добыты в бою. И теперь, по нашим казацким законам, принадлежат нам.

Когда солнечные лучи вновь озарили утренним светом верхушки деревьев, по пыльной дороге опять шли двое. Один — взрослый мужчина, не то монах, не то нищий, в чёрной накидке с капюшоном на голове, другой — мальчик лет десяти. Они шли рядом. Старший сжимал в руке деревянный посох, а у мальчишки за спиной болталась потёртая котомка, в которой лежали пять кошельков, набитых золотыми и серебряными монетами.

На выходе из леса казак закопал своё оружие под большим серым камнем возле дороги и сказал, обращаясь к сыну:

— Запомни это место, сынок. Даст бог, и тебе пригодится.

Они пошли дальше, в надежде на новую, лучшую жизнь — жизнь без войн и голода.

Далеко в «Диком Поле» осталась лежать в сырой земле жена казака — красавица Оксана, убитая шальной турецкой пулей. Не уберёг её Иван — так звали казака — успел лишь спасти сына Никанора, смуглого, как он сам, и кареглазого, как мать.

Что ждёт их в новых краях? Как примет их Русская земля?

До отмены крепостного права оставались ещё долгих десять лет, но эти два человека уже были свободны, как были всегда свободны их предки — казаки Запорожской Сечи.

НОВАЯ ЖИЗНЬ

Фамилия Татаренко досталась им от предков — запорожских казаков, совершавших набеги на потомков Золотой Орды, крымских татар, ещё в пятнадцатом веке. Как татары похищали русских женщин себе в гарем, так и казаки нередко с боем добывали жён — молодых красивых татарок, дабы не остаться в бобылях и продолжить свой род. Видно, поэтому кожа Ивана была чуть смуглой. Покатые, но широкие плечи переходили в мощный торс, а крепкие ноги так держали в седле и на земле, что казалось — нет на свете силы, способной хотя бы пошатнуть его. Сын Никанор перенял от отца и цвет кожи, и мужскую стать, но мать — русская красавица Оксана — вложила в сердце мальчика доброту. Слишком близко к сердцу принимал он несчастья других, слишком по-взрослому смотрел на окружающий мир своими чёрно-карими, как у неё, глазами.

Прошло десять лет с того дня, как пятидесятилетний казак-Характерник Иван Татаренко со своим десятилетним сыном Никанором пересекли границу Российской Империи. Много лет скитались они по огромной стране в поисках лучшей доли, но нигде не нашли достойного пристанища. Повсюду, как и раньше, царили несправедливость и равнодушие. Помещики издевались над своими крепостными, те в свою очередь ненавидели помещиков. Так продолжалось вплоть до 1861 года — года отмены крепостного права. Разбойничьи деньги, доставшиеся Характернику в виде трофеев, заканчивались, но выручали знания по врачеванию людей. Любые раны и язвы затягивались без следа и быстрее обычного, стоило «Казаку», как прозвали Ивана в народе, немного подержать над больным местом свои большие руки ладонями вниз. Он забирал болезнь в себя, сжигая её своим невидимым внутренним огнём, а ночью выходил под звёздное небо и, закрыв глаза, подняв руки ладонями вверх, тихо «читал» одному ему известную молитву. Никанор помогал отцу — собирал нужные для лечения травы. Сам подрабатывал пастухом, пробуя лечить домашний скот, а также кошек и собак, что ему удавалось с большим успехом. Исцелённые им животные повсюду бродили за ним, удивляя этим других людей. Злые завистливые языки приписывали казаку и его сыну колдовские чары, поэтому подолгу на одном месте Татаренко не задерживались, а шли всё дальше и дальше на восток, пока судьба не привела их в далёкий приуральский посёлок Николаевской губернии, в восточной части области Оренбургского казачества. Здесь многие получившие свободу крепостные крестьяне пошли на рудники и заводы, а те, кому посчастливилось взять в аренду клочок земли, трудились на нём день и ночь «до седьмого пота», пытаясь выбиться из нищеты. Купив на окраине посёлка небольшой деревянный сруб, Татаренко решили, что пора им остановиться и начать осёдлую жизнь. Завели небольшое хозяйство, взяв в аренду надел земли.

К этому времени Никанор уже вырос, превратившись в высокого, не по возрасту крепкого юношу. Такие же, как у отца, широкие покатые плечи, мощный торс и крепкие ноги говорили о недюжинной силе парня. Коротко, по-казачьи подстриженные чёрные волосы не скрывали мужской красоты его лица, а мягкий свет в глазах в минуты волнения превращался в какой-то мистический огонь. Только отец знал силу этого огня, способного повелевать другими людьми.

Крестьянская жизнь у Татаренко не задалась. Два подряд неурожайных года вконец разорили хозяйство. Пришлось идти в батраки к хозяину земли — бывшему помещику, а теперь ещё и промышленнику — Курилову. Тот взял их не задумываясь в личную охрану. Иван многому успел научить сына. Не было равных Никанору в рукопашном бою. Один против пятерых выходил он в праздники на ярмарках. Биты были все пятеро. Никанор же оставался стоять на своих ногах, весело приглашая сразиться любого желающего. Чёрно-карие глаза его светились лихим радостным, но добрым огнём.

Хозяин не обижал казаков. Исправно платил им за службу. Со временем стал доверять как самому себе, поручал самые ответственные задания по охране имущества и семьи. Семья же Куриловых состояла из пяти человек: двух дочерей — Софьи и Ольги, восьми и десяти лет отроду соответственно, шестилетнего сына Александра и жены — Натальи Николаевны, слегка полноватой для своих тридцати двух лет, но из той породы женщин, что остаются красавицами всю жизнь, несмотря на возраст. Дочки росли на радость родителям милыми, кроткими барышнями. Знали по-французски, обучались латинскому и английскому языкам, со всеми здоровались, интересовались делами и здоровьем других людей независимо от их положения в обществе — будь то чиновник, дворянин или простой крестьянин. Дочки любили наблюдать за казаками, обсуждая их грозный вид, тихонько хихикая в кулачки, постреливали глазками в Никанора. Лет через семь-восемь, став взрослыми девушками, им предстояло выйти замуж за того, кого укажет батюшка. Затем их ждала счастливая семейная жизнь, балы, поездки за границу и воспитание собственных детей.

Маленький Александр должен был вырасти в бравого офицера, как мечтал Курилов-старший. Но пока мальчишка бегал как привязанный за мамашей. Та не отпускала его от себя ни на шаг, не доверяя гувернантке — тощей как жердь француженке «бальзаковского возраста». Так как сама Наталья Николаевна была дворянских кровей, то и будущее Александра виделось вполне отчётливо: один из полков Его Величества с последующей карьерой при дворе в Санкт-Петербурге.

Следует отметить, что сам Алексей Митрофанович Курилов в свои сорок с лишним лет выглядел довольно моложаво. Он любил охоту и просто конные прогулки, приучал к ним своих домочадцев, подбадривая их своими грубоватыми шуточками:

— Давайте-давайте, растрясите жирок, пока он вас не растряс.

Все дружно шли за ним на прогулки, устраивали приёмы, пикники, летом играли в мяч, зимой катались на коньках и на санках. В найме у Курилова были также дворник, конюх, повариха и молоденькая девушка-служанка. Командовал всеми приказчик Степан, мужик обстоятельный, сорока пяти лет, но отец и сын Татаренко имели особый статус, подчинялись только Курилову лично и могли выгнать со двора любого, кого посчитали бы лишним в данный момент.

На полученные от хозяина деньги они прикупили новую одежду: шаровары с широкими поясами, яловые сапоги, рубахи с вышивкой, кожаные жилетки и два добротных зипуна, отороченные по швам беличьим мехом, на голову — папахи из чёрной овчины с красным верхом. Но главным приобретением были аж три казацкие сабли и две пики с красными флажками на конце, а также пистолеты — по два на брата. К тому же каждый выбрал себе коня из хозяйской конюшни: Никанору достался белый красавец жеребец-двухлетка, Иван выбрал спокойного, гнедой масти.

Казаки несли службу поочерёдно, через двое суток: пока один отдыхал или занимался домашним хозяйством, другой охранял барскую усадьбу с небольшими перерывами на сон и еду. Иногда, в случае крайней необходимости, свободный от караула казак сопровождал членов семьи Куриловых на прогулках или в поездках. Поседевший, но почти не изменившийся внешне, Иван так больше и не женился, сохранив в своём сердце верность погибшей жене.

КАТОРЖНИКИ

Шёл июнь 1866 года. На строительстве колёсной гужевой дороги вдоль восточного берега сибирского озера Байкал вспыхнуло восстание ссыльных поляков, отбывавших там каторгу за свои вооружённые выступления против России в 1863–64 годах. Основная масса беглых каторжан двинулась к Иркутску, чтобы перейти границу с Монголией и Китаем и затем, добравшись до моря, уплыть на родину через третьи страны. Но небольшая часть восставших, числом примерно в пятьдесят человек, направилась в противоположную сторону — к Уралу, надеясь, что к ним присоединятся другие ссыльные, а также обнищавшие крестьяне и всякие лихие люди, которым нечего терять. На подавление мятежа из Иркутска были направлены воинские отряды из регулярных частей. Вскоре мятеж подавили, некоторых зачинщиков расстреляли. Ушедшие же в сторону Урала поляки не нашли поддержки среди русского населения и разбрелись кто куда, превратившись в разбойничьи шайки, промышлявшие грабежами на дорогах. Одна из таких шаек уже осенью добралась и до мест, где несли свою службу отец и сын Татаренко.

В это же время надумал сам Курилов съездить по делам в губернский центр — станицу Николаевскую. С собой в охрану взял младшего из казаков — Никанора. Седой Характерник-отец напутствовал сына:

— Смотри в оба, Никанор. Держи ухо востро. Ты на службе. За две жизни в ответе — за его и за свою. В округе нынче неспокойно. Урядник говорил: поляки-каторжане где-то по лесу бродят. Им всё равно кого грабить. Могут и убить ни за что.

— Не бойтесь, батя. Всё хорошо будет. Зря, что ли, вы меня столько лет натаскивали.

— То одно было. А как встретишь настоящего врага — не журись, знай: не ты его, так он тебя. Не бойся чужой крови, а свою — береги. Хозяина охраняй. Сейчас он наш кормилец, да и человек хороший — простых людей не обижает, а нас с тобою уважает.

— Да понял я, батя, не волнуйтесь. Тут делов-то на два дня. Завтра же и вернёмся.

— Ну дай-то бог, трогай!

С этими словами старый казак обнял сына. Тот лихо, одним махом, вскочил на своего белого красавца-коня, поднял его на дыбы и пустил в галоп к усадьбе, где уже запрягали одноместную коляску для Курилова. Старый казак некоторое время стоял, глядя вслед, потом перекрестил перед собой воздух и тихо промолвил:

— Ну вот, сынок, ты и оторвался от меня. Теперь ты сам себе хозяин, сам себе голова. Всему научил я тебя. Не научил только убивать живых людей. Сможешь ли, если доведётся встретить смерть лицом к лицу. Да поможет тебе Бог.

Произнеся такие слова, Иван поправил за поясом пистолеты, широкий кожаный ремень, перекинутый через плечо к ножнам с двумя казацкими саблями, и зашагал к дому Куриловых, чтобы заступить на его охрану.

Из пятидесяти беглых каторжников, ушедших от Байкала в сторону Уральских гор, лишь двенадцать дошли до места, где находилась усадьба Куриловых. Остальные разбрелись кто куда, спасаясь от преследования вооружённых правительственных отрядов. Рваная в клочья одежда грязными лохмотьями свисала с тел беглецов. Почти обезумевшие от голода и холода, они готовы были на всё, чтобы выжить. Давно закончился порох, поэтому стали бесполезными ружья, отобранные когда-то у солдат-охранников. Только ножи да сабли да распрямлённые кузнецом крестьянские косы, насаженные на деревянные черенки, оставались их оружием. Местное население отказывало в помощи беглым полякам, считая их преступниками и врагами русского народа. Слишком много горя принесла в прошлом Речь Посполитая Российскому государству. Слишком много сил понадобилось нашим предкам, чтобы ещё в 1612 году, объединившись под руководством купца Минина и князя Пожарского, спасти от польских захватчиков Москву, Нижний Новгород, да и всю Русскую землю.

Усадьба Куриловых была расположена на пригорке недалеко от окраины леса. Именно сюда вышли беглые каторжники-поляки, как стая голодных волков. Спрятавшись за деревьями, они видели, как от ворот усадьбы отъехала одноместная коляска, запряжённая чёрным рысаком. Коляску сопровождал казак на белом коне с пикой в руках. На конце пики, возле самого острия, развевался небольшой красный флажок.

— Ну что, братья? Вот наш последний шанс. Здесь вам и еда, и всё остальное, хе-хе, — радостно ухмыльнулся, оскалив гнилые от цинги зубы, главарь шайки, тридцатилетний Владислав Катковский, осуждённый на вечную каторгу как бывший «жандарм-вешатель». — Дождёмся ночи и возьмём их тёпленькими.

— Давай сейчас. Мочи нет, как жрать охота, — раздался недовольный голос одного из «братьев».

— Нет, нельзя сейчас. Лишний шум нам не нужен. Потерпите ещё немного. Злее будете, хе-хе.

— Да куда уж злее? Я готов любого зубами порвать, а тем более русских собак, «пся крев», — зло прошипел двадцатипятилетний варшавянин Яков Шульский.