Полная версия
Рассказы, повести, воспоминания
- Галя! Ты же знаешь, как я к тебе отношусь! – Ее пальцы, нервно теребившие края платка, замерли, - Не много на свете людей, кого я люблю, так как тебя!
В легких не осталось воздуха, но и глубокий вдох не стал спасением, воздух в легкие не поступал. Приходилось дышать часто и стараться не выпускать воздух сразу, отчего речь моя была сумбурной и прерывистой.
- Я, наверное, дурак, но я не могу тебя обманывать. Неужели тебе это не понятно?
Я продолжал что-то в том же духе, все больше ненавидя себя. Она, молча, смотрела на меня, чем совсем обескураживала меня и, в конце концов, пролепетав еще что-то, я замолчал, глотая твердые куски утреннего воздуха.
Утро почти наступило. Сквер, омытый ночным дождем жил ожиданием солнца, которое вот-вот должно было взойти. Было светло и свежо. То ли от прохлады утра, то ли от пережитого и навалившейся усталости и волнения, меня било мелкой дрожью. Неимоверно хотелось, чтоб это нелепый разговор, тяготивший меня (тогда я думал только о себе!), скорее закончился, и я бы убежал от всего в родное общежитие и спрятался в теплой постели. Но она ждала еще чего-то, и я промямлил:
- Я не могу сделать того, чего тебе хочется, Галя! Это глупо! И, вообще, пойдем я тебя провожу, - произнес я, беря ее за локоть, боясь ее отказа, истерики, да и вообще…
- Хорошо, - безцветно произнесла она, взяв меня под руки, - пойдем, мой Ясный!
Повиснув на моих руках и прижавшись к плечу щекой, продолжила:
- Может ты и прав по своему… Но ты мог сделать меня счастливой, а потом уйти. А я бы в своем счастье простила бы тебя, потому что люблю. Любящий может простить все и обман, и предательство… Ты думаешь обмануть меня это предательство?
Я пробормотал:
- Ты так говоришь, потому что уязвлена твоя гордость?
- А ты хочешь сказать, что ее у меня нет? – вопросом на вопрос ответила она, - Не беспокойся, есть, просто любовь сильнее гордости. Девичьей гордости. Это не отчаяние, а, скорее всего, не понимание тебя… Я все не могла понять, разве ты не видел и не чувствовал, как я тебя люблю!
- Видел и чувствовал и гордился этим. Но разве любовь столь низменна? И что это за любовь, которая обязательно должна закончиться этим? Разве мало того, что тебя уважают, любят по-настоящему и ценят за высокие качества, а не за банальный… Любви не свойственен торг. Ты, поймешь меня, потом, после… я мог притвориться, обмануть и прочее, но это было бы смертью моей души… И потом, в этом деле нужна все же взаимность, а её то как раз у нас с тобой нет.
- Странно, - прошептала она, - Любишь ты, люблю я, а любви между нами нет.
- Ты права, у кого-то из нас любовь не настоящая. Любовь должна давать крылья, а если она жмет к земле, к плоти, то это не любовь…
- Что же?
_ Страсть. Может еще не понятно, но, придет время, и ты все поймешь, и когда мы встретимся, возможно, ты будешь смотреть на все это по-другому. Прости меня, Галя!
Мы почти дошли до ее дома.
- Ясный! Ничего не понимаю, мне плохо, но я верю тебе. Чувствую, что ты прав, что не зря мы встретились, но трудно, очень трудно сейчас мне… Я ничего не понимаю…- голос ее задрожал. Комок боли сжал и мое горло.
- Но я прощаю тебя, все прощаю. Пусть это пока слова разума, но прощаю, а теперь иди…
В моей душе метался ураган, я смотрел в ее глаза и огромным усилием воли сдерживал себя от непростительного поступка. Видел, что она говорит правду, видел, как и ей тяжело сейчас все это говорить, но знал, что это необходимо ей и мне.
- Иди! Стой! Поцелуй меня, мой Ясный, на прощание. Это не противоречит твоей философии?
Я почувствовал в ее голосе ироничность прежней Галки, и мне стало покойно и легко. Молча, коснулся ее губ, чуть задержавшись, давая возможность ей и себе запомнить это мгновение. Губы были сухими и горячими. Обхватив мое лицо ладонями, она замерла. Что происходило в бедном сердце ее! Сколько мы простояли так, не ведаю, мгновенье, вечность?
Иди! – выдохнула она, глядя прямо в сердце, - Иди, мой Ясный!
Я отступил шага два назад, слабо махнул рукой и, повернувшись, быстро зашагал прочь, сердце пронизывали стрелы холода и оно каждое мгновение ожидало чего-то - крика или конца света….
Дойдя до поворота – оглянулся – ее не было видно. «Ну, и хорошо», - подумалось мне, и вскоре я уже засыпал в родной общаге, вообще-то, не в силах в полной мере осознать всего того, что произошло нынче утром.
Еще несколько дней, живя под впечатлением необычного дня рождения, я пытался осмыслить происшедшее, но постепенно новые события и дела вытеснили «дела давно минувших дней» на периферию сознания. Все реже я вспоминал об этом дне. Может, так бы и забыл обо всех перипетиях того дня, но какое–то чувство, чувство вины что ли, не покидало меня.
Прошло двадцать лет. Мы так ни разу и не встретились. Где она, что с ней я не знал и не пытался искать, боясь, что это может как - то встревожить ее, повлиять на судьбу. Наверняка замужем, дети – жизнь успокоилась, зачем тревожить…
Двадцать лет достаточно большой срок в человеческой жизни и всякого было в ней и хорошего, и плохого. В семейной жизни у меня было все в порядке, если не сказать больше. С женой повезло: умная, заботливая, любящая, мать – каких поискать. Дети, в которых мы души не чаяли. Богатств не нажили, но была семья – мое утешение и радость. Смысл моего существования.
Жили мы далеко на севере, куда уехал я с семьей почти сразу после женитьбы. Работал на комбинате, а последние четыре года священствовал, приняв сан, в одном из лесных леспромхозовских поселков. Семья жила в городе я в поселке и причин, для такого положения дел, как нам казалось, было предостаточно: детям надо доучиться в нормальной школе, поступить куда – либо, а тут и жилья не было, приходилось скитаться по углам, приход, только создаваемый, естественно, не был богат, матушке приходилось работать и так далее. С жильем и вправду было не просто, почти два с половиной года жил по углам у прихожан, пока не разрешился вопрос. За это время построили храм, освятили его. Семья терпеливо сносила все неудобства нашей жизни, часто ездили друг другу, и я очень гордился своей семьей. Служилось мне, с Божией помощью, легко. Отстроили, как я говорил, церквушку, не большую, но уютную, служили часто и душевно. Учился я у людей, учил своих пасомых помаленьку. Нашлись и чтецы, и певчие, и алтарники.
Не ведаю, как бы сложилась моя жизнь дальше, если бы не один странный случай, вернее, встреча, случившийся в зимнюю ночь и, как потом оказалось, подготовивший меня к тяжелым духовным испытаниям.
Лесной рабочий поселок спал, укутанный снегами. По пустынным, слабо освященным улицам, гуляли зимний ветер да собаки. Черное небо, утыканное яркими звездами, неподвижным покрывалом охватывало поселок, тайгу, озера. Яркая луна время от времени пряталось среди быстронесущихся туч.
В зимнем лесном поселке особая тишина, просто мистическая тишина!
В моей небольшой комнатке, было холодно, и лишь лампадка освящала кровать, сколоченную из досок, на которую я прилег после вечерней молитвы. Николин день завершался. Был он хлопотным и усталость, охватившая меня, не позволила устроить свою постель как надо. Я прилег и задремал.
Сквозь дремоту я вдруг почувствовал, что кто-то сидит рядом у кровати. Я повернул голову и в полумраке комнаты увидел ее – Галю! Не скажу, что я испугался, нет, я даже не удивился, точнее, не очень удивился! Я ее сразу узнал! Как будто мы вчера расстались. Она была в сером зимнем пальто. Мохнатая шапка лежала на моей постели. Я еще подумал: «Хорошо, что одета, а то у меня не жарко». Хотя было темно, но ее лицо я видел ясно и отчетливо, оно не изменилось.
- Здравствуй, Галина, - пробормотал я, подымаясь с постели и одевая валенки.
- Здравствуй, мой Ясный. Хотя, наверное, к тебе надо обращаться – батюшка? Но ты прости меня и благослови, - ответила она, улыбаясь, как та Галя, светло и радостно.
- Бог благословит, - смутился я, - Какими судьбами ты здесь? Вот уж не думал, не гадал.
- Ясный мой, я ненадолго. Пойдем, погуляем? Помнишь, как тогда?
Она смотрела на меня с такой теплотой и любовью, так смотрят матери на своих любимых чад, что мне стало неудобно. Я засуетился, одеваясь, и даже не подумал о том, как она вошла в квартиру, если замок был закрыт?
Мы вышли на морозную улицу. Под ногами поскрипывал снежок и, как бы прислушиваясь к нему, какое-то время мы шли молча. Она шла рядом, держа меня под руку, и улыбалась чему-то своему. «Да - подумал я - увидят меня гуляющего ночью с незнакомой девушкой, будет разговоров!».
В молчании мы дошли до мостика через речку. Места здесь чудесные, но это место особенно красивое в любое время года. Вот и сейчас хрустальные деревья в синих снегах, арочный мост, усыпанный алмазами, над неподвижной белой рекой, напоминали сказку.
Я ни о чем не спрашивал, хотя очень было любопытно, потому что понимал, что так надо. Мы стояли на мосту. Мороз был достаточно крепким, но я не чувствовал холода. Она стояла рядом и смотрела на меня. Я же смущался и смотрел на небо, изредка на нее. Наконец она произнесла:
- А ты был прав, мой Ясный!..
Я с трудом выдохнул вдруг ставший колючим воздух:
- В чем?
- Во всем... Тогда… На рассвете…
Она говорила слова раздельно, с паузами.
- Любовь не терпит лжи… ты мог обмануть… Да и я хотела обмануться… Не понимала всего… А уступи ты тогда, я не узнала бы цену настоящей любви… Не обрела бы смысла этой Любви… Было бы все банально, по земному… Даже страшно! – она передернула плечиками, - Брр-р! А ты не изменился? Ты до сих пор так думаешь?
- Не знаю, может, я не так категоричен сегодня. Хотя, уверен, что до любви надо расти, до Божией любви. Любовь невозможно предать. Можно предать Родину, дело, человека, но причем здесь любовь? Предать любовь невозможно, значит, ее просто не было в этом или в том человеке!
- А как же тогда что Бог есть любовь? Бога же предают?
- Нет, Его нельзя предать. Он или есть в сердце, или Его нет. Человек с Богом в сердце не может совершить предательство, если совершается неправое, по жестокосердию человека, Бога в сердце нет, Он изгнан волей человека. И Он даже этот выбор человека уважает и…
- А ты смог бы сегодня простить предательство?
- По отношению к себе? Думаю, что смог бы, каждый свободен выбрать свой путь, но сожалел бы.
- Я рада за тебя, мой ясный. Если мы должны любить тех, кто отрекся или даже противоборствует Богу, то сколь мы должны более любить тех, кто отрекается от нас, может быть сам того не желая, поддавшись страстям или проявив слабость и прощать им их отступничество.
Мне было удивительно приятно говорить с ней. Так стояли мы, разговаривая, не замечая времени.
- Пойдем, мой Ясный, мне пора.
- Куда? – удивился я, - Ночь на дворе. Автобусы будут только утром. Хочешь, я отвезу тебя на своей машине?
- Куда? – теперь спросила она, засмеявшись.
«И вправду, Куда?», - мелькнула мысль, - «Я же ничего не спросил у нее. Откуда? Куда? Как она попала сюда?
- Идем, идем,- затеребила она меня, увлекая в сторону дома и отвлекая от странных мыслей. Обратно мы дошли гораздо быстрее, хотя проделали тот же путь. У дома она остановилась, повернувшись ко мне лицом, не выпуская мою руку из своей теплой ручки.
-Ну, вот и все, мой Ясный! Мне пора!
- Ты не зайдешь? А то оставайся ночевать у меня. Место найдется.
- Не боишься?
- Нет!
- Я знаю, Ясный, это я так, к слову… Не могу. А ты вспоминай меня и наш разговор. Помни, что любовь все прощает. Я рада, что встретила тебя и рада за тебя. Я должна была убедиться, что ты тот же самый и сможешь победить.
- Ты это о чем? – меня встревожил ее странный монолог.
- Ты не волнуйся, теперь я знаю, что ты сделаешь все правильно…
- Что я сделаю правильно? Галина, что случилось или случится? – спрашивал я, но она только молча смотрела на меня грустными глазами и мотала головой. Когда же я отвлекся чем-то всего на мгновение, то ее уже не было. Сердце мое колотилось как набатный колокол, но вокруг была … только ночь и тишина. Я в тревоге побрел домой…
В углу по-прежнему теплилась лампадка…
Что было со мной потом, трудно описать. Меня переполняло чувство безотчетной тревоги, сердце сжималось от боли предчувствия скорой беды. Встав на колени у кровати, я пытался молиться, но молитва не шла. «Господи, помилуй и сохрани», - без устали повторял я, пока в изнеможении так и не уснул, уронив голову на кровать.
С утра, первым делом, позвонил домой – все живы и здоровы! Слава Богу!
Как в калейдоскопе менялись дни. Заботы и дела отвлекали меня, но тревога нет-нет кольнет занозой в сердце. Вспоминаю весь наш разговор с Галей, но не могу понять – откуда грядет беда?
Прошел Новый год, Рождество, святки, Крещение… Я почти успокоился. И даже стал посмеиваться над своими тревогами, укоряя себя за непростительное суеверие – веру в сновидения. А то, что это ночной сон я уже почти не сомневался. Никому я не рассказывал о своих ночных приключениях, тем более семье, боясь их растревожить или быть не понятым.
Конец января был теплым. Морозы отступили. Все чаще небо затягивали тучи. Легкие вьюги завалили снегом поселок под самые крыши. Самая глухая пора зимы. Одиночество своей жизни я скрашивал в беседах с замечательным соседом добрейшей души человеком Сергием. В один из таких вечеров прозвучал телефонный звонок из города, где жила моя семья, давший начало долгим и трудным испытаниям моей любви.
Эта необычная мистическая встреча, имевшая начало двадцать лет назад, помогла мне приготовиться к испытаниям и дать в своем сердце ответ на главный вопрос: «Любиши ли Мя»?
Рассказики
Случай в «маршрутке»
Морозным зимнем вечером ехала по городу старая, полуразбитая «маршрутка». Усталые люди были рады этому транспорту с непритязательным комфортом, но зато с более-менее регулярным графиком движения. Они, почти всегда, особенно в часы пик, бывают перегружены. Как бы водители «маршруток» не убеждали пассажиров, всем «тоже надо ехать». И потому водители, помолясь своему шоферскому богу, везут своих горемычных пассажиров, надеясь на то, что не встретят сотрудника ГАИ, бдительно следящего за ростом своих доходов. И, потому практически, невозможно было его убедить снизойти и понять, что люди, «жизнь и покой» которых он охраняет, устали, замерзли, едут домой после трудового дня или, наоборот, на трудовой подвиг спешат. Он невозмутим, и с благодарностью глядя в переполненный салон, ждет своего «кусочка пирога», который и «отстегивает» водитель маршрутного такси. Все законно. Никто не спорит. Дети «гаишника» могут быть спокойны, отец сегодня им принесет что-либо в «клювике».
Так было и в один из холоднющих декабрьских дней. На одной из остановок в «маршрутку» не вошли, а втиснулись два огромных «шкафа» под два метра ростом, с розовейшими, как у младенцев, щеками и, как полагается в кожанках. Про таких ребят говорят «косая сажень в плечах», а проще – братки. Видимо у них сломался автомобиль, а возможно просто у них ее еще не было, а они торопились на него заработать, и потому решили они добраться до нужного им места на такси, а скорее всего холод заставил их принять столь кардинальное для них решение.
Ясное дело, водитель не стал спорит с ними, своя жизнь дороже, времена то, не приведи, Господи, какие не простые. Несмотря на то что «маршрутка» так накренилась, что казалось, она вот-вот перевернется, он отправился дальше по маршруту. Поехали!
Но, видимо, шоферской бог ушел греться, и оставил за себя этих браточков.
За первым же поворотом водитель увидел бдительного, с завязанными под подбородком шнурками шапки, в рукавицах, заиндевелого, как Дед Мороз не высокого росточком сотрудника ГАИ, бросившегося наперерез движению «маршрутки», махая своей «волшебной палочкой». Видимо нужда была не шуточной, что в такой морозный день он с таким рвением исполнял свой долг.
Сотворив нечто подобное улыбки смерзшими губами, изобразив жест, скорее похожее на приветствие Штирлица Мюллеру, чем отдание чести, он промычал:
-Нафушаем, гаажданин водила?
Не унывающий водитель, сдерживая смех от увиденного пред собой, ответил:
- Что уж сразу гражданин, может еще товарищ? – и по привычке протянул «пятихатку».
Удивленно вскинув бровки, старший лейтенант долгим взглядом посмотрел на водителя и вдруг заявил:
- Выгружай!
Толи от мороза, толи от веселых глаз шофера, толи от того и другого, что то не сработало или сработало не так как обычно в голове у постового, и даже вид традиционной «пятисотрублевки» не переключило его внимания.
- Нарушаем? Выгружай!
- Товарищ капитан, - подхалимничал впропалую водитель, повышая его в звании - так ведь люди… холод…
- Выгружай! – настаивал гаишник.
«Вот дятел», - рассердился водила, но у него мелькнула веселая мысль.
- Товарищ, капитан, помогите выгнать этих «архаровцев», твержу им, твержу, а они - ни в какую, не хотят выходить. Дайте им по шапке, рассчитаемся, да и разойдемся как в море корабли, а?
Старлей – колобок важно покатился к боковой двери «маршрутки», не спеша, подойдя к ней, открыл ее, увидел братков… и замер. Он стал еще меньше, чем был, палочка безвольно уткнулась в снег. Неотрывно смотря на четыре глаза, глядящих совсем не дружелюбно, он пытался взять себя в руки, но не успел, один из «шкафчиков», видимо самый сообразительный, прорычал:
- Командир! Закрой дверь! Не лето! Видишь все занято. Дождись другого.
Старлей, как даже показалось, радостно, закрыл дверь и остался стоять с так и не сказанными словами, беззвучно шевеля губами, глядя в след удаляющейся, грохочущей от смеха пассажиров и старости «маршрутки»…
Поминки
После войны это было…
Сошлись по традиции стенка на стенку на кулаках мужики из двух соседних деревень. Да так, беспричинно – праздника ради. Без злости, удали ради и потехи…
Разгорячились, дошло до дрекольев…
Опомнились, когда раздался истошный женский вопль. Воцарившаяся тишина не предвещала ни чего хорошего.
Погиб молодой человек, единственный сын одинокой бабки, недавно пришедший с той самой войны…
Похороны… Горе… Две деревни плачут…
Пригласили, как водится, отпевать батюшку из Нерехты. Старый батюшка, высокий, борода до пояса и не седая, а уж замшелая, зеленая вся… А с ним тихая, смирненькая матушка или певчая…
Отпели. Душевно… Сели как водится за стол.
Убитая горем мать смогла предложить лишь три бутылки дешевого винца, казенного, для особых гостей, да бидон трехнедельной браги… Сваренной по случаю праздничных дней.
Батюшка, оглядев стол, вдруг заявил, что такой гадости он пить не станет и что ему нужно всего-то стакан водки или спирту…
Старушка, не отошедшая от горя и ничего не понимая, пробормотала:
- Дык, нету ничего, батюшко, не обессудь…
Старик встал из-за стола, сказав в сердцах:
- Знал бы такое дело и не приехал бы!
И пошел к выходу.
Гости молча наблюдали за происходящим. Старушка наскоро собирала в платочек, так и молчащей до сих пор старушки, пирожки, огурчики, яйца…
Ушли… А в памяти осталось…
В больнице
Лежали в палате больные. Кто после операции, кто до нее. Среди них выделялся старичок, который уже чувствовал себя более или менее, хотя вчера еще лез на стены от боли. Сегодня он уже шутил и рассказывал забавные истории.
Зашел у него разговор и с батюшкой, лежащим здесь же после операции. Заговорили о том, кому быть благодарным врачам ли, Богу ли за выздоровление. Рассказал ему батюшка притчу о десяти прокаженных, которых излечил Бог, а благодарить пришел только один и тот язычник. Истинно так, пока болеем, то готовы что угодно наобещать, а отлегло – забыли.
Старичок тоже посмеялся и поддержал батюшку.
Тут обход врачей.
Подошли к старичку, посмотрели, посоветовались. Все бы у старичка ничего да температура держалась высокая и врачи решили: надо оперировать, ибо воспаление не проходит. Сообщили об этом ему…
Он сразу как-то сник, посерел, даже стал меньше ростом, исчезли огоньки в глазах, и осталась только серая щетина на лице… целый день он лежал на кровати, вздыхал и нюнил:
- Нет, я не выживу…
Сосед по палате, священник, поглядев на него, сказал:
- Что-то вы, батенька, паникуете, смотреть противно. Что похороны скорые любите? К вечеру температуры не будет… Идите побрейтесь, приведите себя в порядок, еще всех удивите.
Через четыре дня священник выписывался из больницы…
Старичок долго тряс ему руку:
- Батюшко! Поправлюсь, обязательно приеду к тебе в деревню. Примешь?
Священник грустно улыбался.
- Кабы все подобные тебе исполняли свое слово, а то ведь один из тысячи…
В приемном покое
Три раза в день гуляю со своей старой полуслепой, почти глухой собакой. Идя, обычно, беру одну сигарету… Пока курю, собака гуляет, а там и домой. А сегодня, только закурил, подошли четыре юнца: «Дядя, дай закурить!» - Дык, нет, не взял с собой…
Сломали четыре ребра, разбили голову….
Очнулся, тихо скулит замершая собака…
Больно… Обидно… Стыдно…
Третий брак
- Вот, батюшко, ты говоришь, что церковь третий брак не венчает. А ежели мне надо, необходимо венчаться? Чувствую, что надо, созрел, стало быть, я к этому событию…
- А первые твои два брака были венчаны, брат?
- Нет, отец, не были, но и в них я жил по-христиански. Были они законны, т.е. я жил расписанным, а причины разрыва вполне простительны. Первый брак распался из-за измены жены, не смог я простить ее. Двадцать один год прожили мы вместе. Жили вроде ничего, двое деток было у нас. Я работал, она по дому…
Я ведь женился рано перед армией, за три месяца до призыва. Она сирота была из Ленинграда, выросла в детдоме. Все было хорошо, да вот подарил я ей путевку в дом отдыха, недалеко под Кострому, думал пусть отдохнет, а оказалось… Через неделю заскучал, поехал к ней, накупил цветов… А ее там нет, документы есть, а ее нет. До вечера ждал, не пришла… На завтра взял денег побольше, заказал такси и туда, дождался их, ее забрал, увез домой. Нет, не ругались, думал, пройдет, стыдно же все же от людей. Утром ушел на работу, а она сбежала и заявилась через день, пьяная вдрызг… Уложил ее спать, а сам всю ночь думал, думал, даже убить хотел, но … прожили рядом еще несколько лет и все же развелся, ушел я, оставил все и ушел.
К тому времени я познакомился со второй своей женщиной. Какой она была прекрасный человек! Батюшка! Ни до, ни после я не встречал такой женщины! Шестнадцать лет я жил как в раю: работал, учился, получил второе образование, мы не расставались ни на день, и нам не надоедало видеть друг друга. Она любила моих детей как своих и я также любил ее детей… Это были годы настоящей жизни, взлета моих творческих сил… Я так любил ее, я так любил жизнь, но это длилось только шестнадцать лет. Не так мало, а для меня это как один день… После ее смерти я думал, что также умру, но, как видишь я еще жив…
Жизнь после ее ухода стала серой и однообразной. Одиночество терзало меня, и тоска выгрызала душу. Ее дети просили меня остаться в ее квартире и жить, но я не мог. Первая жена, придя на похороны, сказала: «Приходи домой и живи». Но я сказал, что не смогу жить с ней рядом. Обидел, наверное, но тогда мне было все равно, я ждал старуху с косой…
По прошествии времени, а я тогда жил на даче, стала мне приходить мысль, что надо жить, надо как-то выбираться из этой тоски и одиночества. Стал я ездить по близлежащим городкам и поселкам на базары и блошиные рынки. Сначала просто так, чтоб среди людей быть. Потом стал приторговывать сам, надо же было на что-то жить, ездить, покупать товар. Да так все по мелочи.