Кибербио

— Дорогие коллеги, вы все знаете, зачем мы здесь собрались. Мы слабеем с каждым годом, и если ничего не предпринять, то мы и наши идеалы исчезнут. Уже сейчас у нас, несмотря на множество государственных программ, направленных на улучшение демографической ситуации, желаемых результатов нет. Рождаемость продолжает падать. Молодежь не хочет детей. Они хотят карьеру, путешествия, свободу. А мы стареем.

Глава второго клана — грузный мужчина с тяжелым подбородком — согласно кивнул:

— Я с вами полностью согласен. Мы стареем. Страна стала самой старой в мире — средний возраст населения уже перевалил за шестьдесят пять лет. В результате развития нашей медицины и биоинженерии мы увеличили среднюю продолжительность жизни до ста двух лет. Наши граждане даже в преклонном возрасте могут оставаться достаточно активными и полноценными членами общества. Но новая молодая кровь не восполняет старую. С этим нужно что-то срочно делать, иначе скоро будет некому ухаживать за стариками. Не говоря уже о том, что наша экономика требует постоянного притока рабочих рук. — Он вздохнул, покачал головой. — Я смотрю на своих внуков, и у меня сердце кровью обливается. Они не хотят ни детей, ни семьи, ни преданности клану. Они хотят только одного — чтобы им платили за то, что они делают, и чтобы никто не трогал их личное пространство. Это не японцы, господа. Это просто люди, которые живут в Японии.

Третий глава — молодой мужчина с очками без оправы — хмыкнул:

— Мне кажется, вы драматизируете. У нас же робототехника одна из самых развитых в мире. Наделаем роботов, и они нам помогут. Они будут ухаживать за стариками, работать на заводах, водить машины. Зачем нам люди, если есть машины? Посмотрите на наши заводы — там уже почти нет людей. Все автоматизировано. Мы можем заменить человеческий труд полностью.

Второй глава посмотрел на него с легким презрением:

— А кто будет этих роботов обслуживать? А что, если произойдет какой-нибудь сбой? Роботы не умеют принимать решения в нестандартных ситуациях, у них нет интуиции, нет сердца. Мы можем автоматизировать многое, но не все. И потом, наши кэйрэцу всегда строились на человеческих отношениях — на пожизненном найме, преданности, на чувстве семьи. Робот никогда не будет предан компании так, как человек. — Он повысил голос. — Ты предлагаешь мне доверить стратегические решения машине? Нет, спасибо. Я хочу иметь дело с живыми людьми, которые понимают, что такое честь, долг и верность.

— Но честь и верность уже не работают, — возразил третий. — Молодежь уходит из кэйрэцу. Они не хотят быть частью большой семьи. Предпочитают свободу. Мы не можем заставить их любить нас, можем только предложить им условия лучше, чем у конкурентов. А конкуренты — это мы сами, господа. Мы друг у друга переманиваем кадры, и это превратилось в бесконечную войну за таланты.

Четвертый глава — худощавый, с лицом аскета — вмешался:

— Есть не только роботы. Ряд наших заводов и торговых центров активно вербуют персонал со всей Восточной Азии и даже за ее пределами. В Африке пока еще сохраняется избыток рождаемости, и они с удовольствием переедут к нам. Мы можем привлечь миллионы мигрантов. Это решит проблему с рабочей силой. Я лично уже провел переговоры с несколькими африканскими правительствами. Они готовы отправлять к нам своих граждан. Проблема не в том, что нет людей. Проблема в том, что мы сами не хотим их брать.

Пятый глава, старый, с пронзительным взглядом, резко перебил:

— А вы не боитесь, что эти мигранты изменят нашу страну? Что мы перестанем быть Японией? У нас уже есть китайские кварталы, корейские, филиппинские. Они не ассимилируются. Они создают свои общины, школы, блюдут традиции. Они привозят сюда свои обычаи, религию и кухню. И скоро, очень скоро их станет так много, что мы будем в меньшинстве в собственной стране.

Первый глава поднял руку:

— Коллеги, давайте по порядку. Мы собрались здесь, чтобы решить проблему, а не спорить. Я предлагаю выслушать все точки зрения, а потом принять решение. Позвольте мне продолжить?

Он обвел взглядом присутствующих, ожидая возражений. Их не было.

— Спасибо. — Он помолчал. — Я хочу, чтобы мы все осознали масштаб катастрофы. Наша страна стремительно теряет свое население. Мы стареем. Наши женщины не хотят рожать. Мужчины не хотят брать на себя ответственность. Мы живем в обществе, где дети стали обузой, а не благословением. — Он вздохнул. — И что мы получим через двадцать лет? Страну, населенную стариками, которых некому обслуживать. Экономику, которая рухнет из-за нехватки рабочих рук. И культуру, которая растворится в потоке мигрантов.

— Я бы сказал, что мы уже на пороге этого, — мрачно заметил второй глава. — Посмотрите на наши школы. Половина учеников — дети мигрантов. Они с трудом говорят по-японски и мыслят по-другому. У них другие ценности, другие приоритеты. Они не чувствуют себя японцами. И никогда не будут чувствовать.

— А если мы будем навязывать им нашу культуру? — спросил третий глава. — У нас есть школы, программы интеграции, центры адаптации.

— Это не работает, — отрезал пятый глава. — Вы не можете заставить человека любить страну, в которой он чувствует себя чужим. Это идет изнутри. Из семьи. Из воспитания с самого детства. Если ребенок не вырос в японской семье, он никогда не станет настоящим японцем. Он может выучить язык, принять обычаи, даже получить гражданство. Но в глубине души останется другим. И когда наступит кризис — а он наступит, — он выберет не нас, а своих.

— Значит, вы предлагаете закрыть границы? — иронично спросил четвертый глава. — Прекратить приток мигрантов? Тогда наша экономика умрет еще быстрее. У нас нет ресурсов, нет молодежи, нет никого, кроме этих мигрантов. Выбирая между умирающей экономикой и умирающей культурой, я выбираю экономику. Она хотя бы дает нам шанс выжить.

— Какая культура, если нет экономики? — подхватил третий. — Мы не можем себе позволить быть идеалистами. Мы должны смотреть фактам в лицо. Мир изменился. Япония больше не является островом, изолированным от остального мира. Мы часть глобальной экономики и должны играть по ее правилам, если хотим выжить.

— Но если мы перестанем быть японцами, то ради чего выживать? — тихо спросил пятый глава. — Ради денег, технологий, власти? Я помню свою молодость. Когда мы были единым народом. Когда мы все чувствовали друг друга и строили эту страну вместе. И теперь вы предлагаете мне отказаться от этого ради того, чтобы просто существовать?

В комнате повисла напряженная тишина. Каждый из двенадцати осознавал, что речь идет не просто о бизнесе — о выживании. О том, что через поколение Японии может не стать в том виде, в котором они ее знали.

Первый глава нарушил молчание:

— Господа, я понимаю ваши эмоции. Но давайте не будем забывать, зачем мы здесь. Мы не можем изменить мир так, как нам хочется. Мы можем только приспосабливаться. Или исчезнуть. — Он сделал паузу. — У меня есть предложение. Возможно, оно покажется вам фантастичным или даже полным бредом. Но, по мнению экспертов, подготовивших этот план, он нам подойдет.

— Я весь внимание, — сказал второй глава.

— Позвольте профессору Сато все вам объяснить на понятном языке.

В этот момент одна из стен превратилась в огромный экран. Взглядам присутствующих предстал человек в белом халате. Они могли хорошо его разглядеть, но он не видел и не слышал их голосов — конспирация должна соблюдаться. Профессор Сато говорил заранее записанное сообщение, его образ был увеличен так, чтобы заполнить весь экран. Старик в белом халате с умными, добрыми глазами, который в обычной жизни был скромным профессором, здесь, в этом бункере, становился орудием спасения нации.

Профессор Сато начал:

— Господа, давайте посмотрим на проблему с научной точки зрения. На данный момент наши биоинженерные технологии позволяют существенно продлить жизнь человеку, замедляя биологические процессы. Это уже работает. Кроме того, мы научились делать и обратное: убыстрять физиологические процессы. Прежде всего это применяется в спорте, где атлеты выходят на пик формы в достаточно юном возрасте. Но мы можем использовать эти технологии и для других целей.

Он переключил изображение. На экране появились схемы инкубаторов, похожие на те, что используются для недоношенных детей, но гораздо более сложные.

— Благодаря развитию инкубаторов для недоношенных и совершенствованию этой технологии нам удалось создать искусственную матку, где с любого срока возможно вынашивание ребенка. Конечно, это не дешевое удовольствие, но вполне разумное при налаживании промышленного производства. — Он сделал паузу. — Иными словами, мы получили возможность выращивать детей от зачатия до взрослого человека, который может выполнять все функции дееспособного индивида, примерно за двенадцать-тринадцать лет.

В комнате послышался сдержанный гул. Участники переглядывались. Профессор Сато продолжал:

— Это означает, что мы отделили мать от ребенка. Теперь, если женщина не хочет рожать, она может этого не делать. Ребенок при этом будет жить. Права матери теперь могут быть отделены от прав ребенка. Если женщина не хочет рожать и желает сделать аборт — сейчас, с точки зрения морали и закона, ей это позволено. Но в будущем мать уже не будет обладать абсолютным правом на жизнь ребенка, потому что не только она может его выносить.

Он говорил ровно, как на лекции, но слова его были как холодная сталь.

— Мы считаем аборт одним выбором — решением избавиться от плода. Но на самом деле их два: решение не вынашивать младенца и решение прервать его жизнь. Возможность искусственного вынашивания впервые разведет и подчеркнет их. Если тело женщины больше не будет инкубатором, аборт перестанет отвечать требованиям защиты как свободы, так и жизни. Государство должно позволить женщинам выбирать, что будет с их телами, в то же время запрещая прерывать жизнь плода.

Экран погас. В комнате воцарилась мертвая тишина. Профессор Сато исчез, оставив после себя только слова, которые повисли в воздухе, как приговор.

— Благодарю вас, профессор, — сказал первый глава, нарушая молчание. — Пока будьте на месте. Вы можете еще нам понадобиться.

Он медленно обвел взглядом присутствующих.

— Итак, господа. Нам нужно вложиться деньгами в этот механизм. А кроме того — пролоббировать изменения в законодательстве, которые позволят полностью реализовать данную технологию. А именно — если женщина забеременеет и не захочет рожать, она получит право отдать ребенка государству и не вынашивать его, при этом все расходы на себя возьмем мы. Основано это будет на праве ребенка на жизнь и утверждении постулата, что уже с проникновения сперматозоида в яйцеклетку появляется человек.

Второй глава нахмурился:

— Но это вызовет огромное сопротивление. Феминистки, либералы, правозащитники — они все поднимут шум. Мы потеряем лицо на международной арене. Нас назовут диктаторами, нарушителями прав человека. Вы готовы к такому?

— Мы готовимся к этому уже несколько лет, — спокойно ответил первый глава. — У нас есть медийные ресурсы, связи в парламенте и общественные организации, которые поддержат эту инициативу. Мы представим это как защиту жизни, моральный долг, как возвращение к традиционным ценностям. В конце концов, кто может быть против спасения детей?

— А если они скажут, что это не дети, а зародыши? — вмешался третий глава. — У нас будет битва определений. Они будут утверждать, что плод — это часть тела женщины. Мы будем утверждать, что это отдельный человек. И мы можем выиграть эту битву, потому что у нас есть деньги и власть. Но война будет долгой и дорогой.

— Я осознаю это, — кивнул первый глава. — Но другого пути нет. Если мы не сделаем это сейчас, через двадцать лет Японии не станет. Мы можем выбрать — потерять лицо или потерять страну. Я выбираю первое.

Шестой глава, все это время молчавший, подал голос:

— У меня есть вопрос. Какой от этого прок конкретно нашим организациям? Ведь результаты будут через большое количество времени. Кроме того, улучшатся средства контрацепции, и женщины все равно будут делать криминальные аборты. И вообще, женщине может быть проще убить собственного ребенка, убеждая себя, что это еще не человек, чем отдать его государству.

Первый глава усмехнулся:

— А резон будет в том, что благодаря этой программе мы сможем под шумок, так сказать, реализовать свои цели. Те детские дома, которые появятся с введением новой технологии, частично или полностью будут находиться при наших корпорациях как социальная нагрузка, наподобие детских садиков. Они будут полностью под нашим контролем. Дети будут обучаться тому, чему мы посчитаем нужным. После, благодаря правильному воспитанию, они станут настоящими японцами — верными членами кланов.

— И сколько таких детей мы сможем воспитать? — спросил третий глава. — Тысячу? Десять тысяч? Это капля в море.

— Благодаря технологиям профессора Сато мы сможем брать у доноров яйцеклетки и сперматозоиды и на их основании начать массовое выращивание детей, — спокойно ответил первый глава. — Поскольку процесс «абортирования без убийства ребенка» будет анонимно проводиться в клиниках, аффилированных с нами, мы сможем скрыть истинное число спасенных детей. В реальности мы будем выращивать детей десятками, а затем и сотнями тысяч, проводя их по документам в качестве отказников. А когда процесс уже будет налажен, пролоббируем и их искусственное выращивание.

Он помолчал.

— Кроме того, технология Сато поможет обычным женщинам не уходить в декрет на время беременности. И вообще, генная инженерия — это наше будущее. Мы должны быть впереди.

— А как быть с тем, что в процессе эмбрион может погибнуть? — спросил пятый глава. — Сколько детей мы потеряем в этом эксперименте?

— Мы минимизируем риски, — ответил первый глава. — У нас есть лучшие ученые, технологии и инкубаторы. Мы не станем рисковать зря. Каждый эмбрион будет под наблюдением, каждый ребенок выращен в идеальных условиях. Мы не допустим потерь, потому что не имеем права на ошибку.

— А если общество узнает правду? — спросил второй глава. — Если кто-то из наших сотрудников расскажет о том, что мы выращиваем детей в инкубаторах, как скот?

— Мы позаботимся о том, чтобы они не захотели этого делать, — холодно сказал первый глава. — У нас есть способы обеспечить лояльность.

В комнате повисла напряженная тишина. Все понимали, что за этим стояло.

— Стоимость программы... — протянул пятый глава.

— Мы обсудим финансирование отдельно, — отрезал первый. — Но сначала прошу высказаться по существу.

Началась короткая полемика. Технические вопросы к профессору Сато — тот ответил на них заранее подготовленными фразами. Вопросы о юридических аспектах, о реакции общества, о возможном сопротивлении. Кто-то говорил о рисках, кто-то о возможностях. Но все понимали главное: если они не сделают этот шаг, страна умрет.

— Господа, — сказал первый глава, поднимаясь. — Мы должны проголосовать. Кто за реализацию программы?

Все двенадцать подняли руки.

— Решение принято единогласно, — сказал первый глава. — Мы начинаем реализацию программы. Пусть потомки судят нас. Но мы сделали выбор.

Они не знали, что через несколько десятилетий этот план изменит мир. Что дети, выращенные в инкубаторах и воспитанные в корпоративных детских домах, станут новой элитой — верной, дисциплинированной, лишенной сомнений. Они надеялись, что Япония будет спасена, цена их не волновала или почти не волновала.

10. Тепло, которого не отнять

Они поженились через полгода после той первой дискотеки. Без пышного торжества, без белого платья и сотни гостей — как того требовали обычаи. Расписались в загсе Норильска, в маленьком зале с нелепой лепниной в виде профиля Ленина. Свидетелем со стороны Саши выступил его напарник по смене, дядька Коля — молчаливый, прокуренный, с ладонями в шрамах от окалины. Со стороны Нигоры — Надежда, которая плакала громче всех, хотя и радовалась тоже, но и завидовала немного. Несмотря на обилие ухажеров, сама она пока за муж невышла: за тех, кто звал, она сама не хотела, а те, за кого пошла бы, не делали ей предложения.

— Жалко мне тебя, — шепнула Надежда в ухо Нигоре, когда они выходили из загса. — Сварщик он и есть сварщик. Руки в мозолях, образование — семь классов. А ты педагог, физику знаешь. Не разбежитесь?

— Он варит металл так, что швы не трескаются даже в минус пятьдесят, — ответила Нигора, глядя на Сашу, который стоял на крыльце, смущенно теребя шапку. — Может, и наш шов выдержит.

Они купили не однокомнатную, а целую двухкомнатную квартиру, благо у Александра деньги были, да и на севере квартиры не очень дорого стоили. Нигора принесла свои книги, учебники, четки, которые подарила бабушка. Саша — сварочный аппарат (который держал под кроватью — «на всякий случай, вдруг у соседа трубу прорвет») и гитару без двух струн.

— Научусь играть, — пообещал он. — Как-нибудь.

Он так и не научился хорошо играть, но парочку аккордов выучил и мог на застолье спеть несколько бардовских песен. Зато научился варить борщ — специально для Нигоры, потому что хотел ее порадовать. Саша сам ходил в гастроном, выбирал свеклу и капусту, а продавщицы хихикали ему вслед: «Смотрите, мужик с авоськой!» На это Александр всегда отшучивался.

Разница в образовании давала о себе знать. Иногда Нигора рассказывала про школьные опыты, про дифракционные решетки и квантовую механику, а Саша смотрел на нее с таким выражением, будто она говорила на китайском. А иногда Саша рассказывал про сварку — про то, как важно подобрать ток, чтобы электрод не примерзал, как определить на глаз температуру дуги, — и Нигора с удивлением понимала: это та же физика, только без формул. Его знание было живым, телесным, выстраданным на морозе, когда пальцы не слушаются, а шов должен быть идеальным.

— Ты физик, — сказал он однажды, услышав от нее лекцию о теплопроводности металлов. — А я физик наоборот. Я просто делаю, а ты понимаешь почему.

— Мы вместе понимаем, — поправила она.

Когда у Нигоры начались схватки с первым ребенком, она позвонила матери в Фергану. Трубку взял брат Шавкат.

— Ты вышла замуж за русского? — спросил он ледяным тоном. — За сварщика?

— За человека, — ответила Нигора сквозь боль.

— Ты умерла для этой семьи, — сказал Шавкат и повесил трубку.

Мать так и не перезвонила. Нигора не плакала. Она давно уже оплакала ту жизнь, которую оставила. Теперь нужно было строить новую.

Сын родился в марте, когда за окном еще лютовала пурга, но день уже заметно прибавился. Назвали Михаилом — в честь деда Саши, рязанского плотника, который не дожил до правнука.

— Мишка, — прошептал Саша, держа на руках красный сморщенный комочек. — Сын.

— Михаил Александрович, — поправила Нигора слабым голосом. — Он у нас уважаемый человек.

— Ему три дня, — засмеялся Саша. Но с тех пор стал иногда называть сына по отчеству «Александрович», как взрослого.

Нигора кормила грудью и одновременно читала учебники — в школе дали декретный отпуск, но она боялась отстать от программ. Поэтому через полтора года вышла на полставки, а сына отдала в ясли. Саша ходил в ночную смену, варил трубы, а днем сидел с ребенком, пел ему рязанские частушки и менял пеленки. Соседки по дому сначала шушукались: «Ишь, муж за бабу!» Но потом привыкли. Саша был вежлив со всеми, помогал донести что-нибудь тяжелое, занимался мелким ремонтом. Даже баба Клава, самая сварливая пенсионерка на улице, однажды выдавила: «Нормальный мужик. Не пьет. Жену любит. А что пеленки стирает — так и слава богу, не тебе же».

Через два года после Михаила родилась Марина. Девочка — вся в отца, рыжеватая, с зелеными глазами, но с материнским разрезом глаз и ее упрямством.

— Маришка, — сказал Саша, держа дочку. — Маленькая принцесса.

— Принцесса Норильска, — улыбнулась Нигора. — Из вечной мерзлоты.

Они жили в достатке, как почти все в Норильске. Наступили сытые двухтысячные, и жизнь с каждым годом становилась все зажиточнее. Северные надбавки были хорошие, цены, конечно, тоже высокие, но не настолько, чтобы сжирать оклады. Саша приносил домой пачки сгущенки и тушенки — «сварочный паек», выдаваемый на заводе. Каждый отпуск ездили к морю и в Рязань, навещали родителей Александра.

Михаил рос вдумчивым, как мать. В четыре года научился читать по слогам — Нигора занималась с ним сама. В пять лет он задал отцу вопрос:

— Пап, а почему земля круглая, а мы не падаем?

Саша посмотрел на Нигору, та кивнула. И Саша, взяв сына на руки, ответил:

— Потому что есть сила притяжения. Мама тебе объяснит лучше, она учитель. А я скажу так: нас держит земля. Как мой сварочный шов — трубу. Если шов хороший — ничего не упадет.

Марина росла другой — живой, непоседливой, с голосом, который слышали все соседи. Она пела, где бы ни была: в санях, в очереди за хлебом, даже в кабинете у врача. В три года заявила:

— Я вырасту — уеду в Африку. Там тепло.

— А мы? — спросил Саша.

— А вы приедете в гости, — важно ответила Марина. — Только, папа, ты шапку не забудь.

Когда ложились спать, Саша обнимал Нигору и шептал:

— Не жалеешь, что убежала сюда?

— Жалею, — отвечала Нигора. — Что не убежала раньше.

Она не говорила ему, как иногда болит внутри оттого, что мать так и не позвонила. Что брат вычеркнул ее из жизни, а с семьей она так и не примирилась.

Но когда смотрела на Сашу — на его вечно обветренные губы, мозолистые руки, на то, как он держит Марину, а та спит у него на плече, — все это становилось неважным. Потому что он не просто принял ее. Он принял ее полностью — со всеми «не как у всех». И никогда не спрашивал, правильно ли она поступает, надевая платок на молитву (она молилась редко, только когда тоска затягивала особенно сильно). Просто сидел рядом и молчал. Это молчание было дороже любых слов.

Однажды к ним в гости приехал старый друг Саши из Рязани. Увидел Нигору, услышал, как она говорит по-русски абсолютно без акцента, как объясняет Михаилу теорему Пифагора, ставит на стол самсу и говорит «ассалому алейкум», друг сказал: «Повезло тебе, Санек, настоящую Шахерезаду отхватил».

Они прожили вместе семь лет, когда Нигоре позвонила мама. Сама, не брат.

— Дочка, — сказала мать тихо. — Шавкат уехал на заработки в Россию. Отца не стало. Я одна. Можно я приеду к вам?

Нигора зажала трубку ладонью и посмотрела на Сашу. Тот мыл посуду и что-то напевал.

— Саша, — сказала она. — Моя мама хочет приехать. Навсегда.

Он выключил воду, вытер руки о полотенце. Посмотрел на жену и сказал:

— В тесноте, да не в обиде. Приедет — поместимся. Твоя мама — моя мама. А мы, Нигора, семья. Наша семья. Ты, я, дети. И теперь она.

Она не заплакала при нем — не любила показывать слабость. Но ночью, когда Саша уснул, долго лежала с открытыми глазами и слушала, как за окном скребется ветер. Полярная ночь снова стояла над Норильском. Но внутри у Нигоры было светло — от того тепла, которое не могла отнять никакая вечная мерзлота. Тепла, которое они сварили сами, шов за швом, год за годом. Саша — электродом. Она — терпением. И этот шов не треснул. И не треснет никогда.

11. Новый путь

Химари сидела в своей маленькой комнате и смотрела на телефон. Экран горел, но она не видела букв, смотрела сквозь них, в прошлое, в будущее, в себя. Прошло несколько недель после разговора с бабушкой. После той ночи, когда она стояла на мосту и смотрела в темную воду. После того как сказала себе: «Я пойду другим путем».

Теперь она знала каким.

Она снова взяла телефон, нашла контакт. Айко. Одногруппница, с которой они пересекались на лекциях, но никогда не были близки. Химари помнила, что Айко учится на гинеколога и участвует в какой-то программе по сохранению беременности. Тогда это казалось просто интересной специализацией. Теперь — судьбой.

Она нажала кнопку вызова.

— Айко? Привет. Это Химари. Да, из группы. Прости, что беспокою. Я хотела бы встретиться и поговорить. Это важно. — Пауза. — Нет, не по учебе. Личное. Спасибо. Я приеду.

Они договорились встретиться в огромном офисном здании в центре Токио. Здание принадлежало одной из крупнейших корпораций — той самой, что контролировала половину медицинских клиник в стране. Химари не знала, почему Айко выбрала именно это место. Может, из-за удобства. Может, потому что здесь работала ее программа. А может, потому что в этом здании решались судьбы.

Когда Химари вошла в вестибюль, она почувствовала себя маленькой. Огромный атриум, стекла до потолка, эскалаторы, которые уходили вверх, как будто в небо. Люди в деловых костюмах, с планшетами в руках и серьезными лицами. Они спешили по своим делам, и никто не обращал внимания на худую девушку с длинными волосами, которая стояла у фонтана и ждала.

— Химари!

Она обернулась. Айко шла к ней, улыбаясь. Она была старше на пару лет, но выглядела так же молодо — круглое лицо, короткая стрижка, очки с толстой оправой. Одета была просто, но со вкусом.