Кибербио

— Привет! — Айко обняла ее. — Пойдем, я покажу тебе тут все. А то заблудишься — это здание больше, чем кажется.

Они прошли через лабиринт коридоров и оказались на фудкорте. Огромное пространство, залитое светом. Десятки кафе, сотни столиков. Здесь можно было встретить кого угодно — от стажеров до членов совета директоров. Айко выбрала столик в углу, у окна. За ним открывался вид на Токио — серый, огромный, живущий своей жизнью.

— Рассказывай, — сказала Айко, когда они сели. — Ты сказала, это важно. Я слушаю.

Химари замялась. Она не знала, с чего начать. Как рассказать о том, что она сделала? Как объяснить, что внутри нее пустота, которую она хочет заполнить чужими жизнями?

— Я сделала аборт, — сказала она. Прямо, без предисловий. — Недавно. Это был... правильный выбор. По крайней мере рациональный. А теперь я хочу исправить это. Хочу помочь другим. Не дать им совершить ту же ошибку.

Айко не удивилась. Она смотрела на Химари с пониманием, без осуждения.

— Расскажи, что случилось, — сказала она.

И Химари рассказала. Все. Про беременность. Про Кейташи. Про то, как он говорил о рациональности, о карьере, о том, что ребенок разрушит их планы. Про то, как она приняла таблетки. И про пустоту, которая осталась внутри. Про ночные кошмары. Про бабушку, которая рассказала о прадедушке Акире, о бомбе, о том, что жизнь — это чудо. Про мост, воду, решение жить.

Айко слушала молча. В ее глазах была грусть, но не жалость. Сочувствие, но не слабость.

— Я хочу помогать, — сказала Химари, когда закончила. — Хочу спасать жизни. Хочу, чтобы моя жизнь имела смысл. Чтобы я могла сказать себе, что исправила то, что сделала. Что я не просто убийца, а кто-то, кто... ну, кто может быть полезен.

Айко кивнула. Помолчала, глядя в окно. Потом повернулась к Химари.

— Я рада, что ты нашла цель в жизни, — сказала она. — Правда. Многие люди живут без цели. Они просто существуют. А ты решила что-то изменить. Это дорогого стоит.

— У тебя есть какие-то идеи? — спросила Химари. — Ты же участвуешь в программе по сохранению беременности. Может, я тоже смогу помочь?

— Может быть. — Айко задумалась. — Очень хорошо, что ты врач. Это дает нам возможности. Для начала мы проверим твое здоровье. Если все хорошо, ты сможешь стать донором яйцеклеток. Это один из самых важных способов помочь. Многие женщины не могут иметь детей из-за проблем с репродуктивной системой. Твои яйцеклетки могут стать для них шансом.

Химари кивнула. Она думала об этом. О том, что в ее теле есть то, что может дать жизнь кому-то другому.

— Кроме того, — продолжала Айко, — я думаю, ты могла бы быть агитатором, рассказывать о важности материнства, о донорстве, о том, что жизнь — это дар. Ты сама прошла через ад и можешь говорить с людьми на их языке. Ты будешь убедительна.

— Может, я могла бы стать суррогатной матерью, — сказала Химари. — Если здоровье позволит. Я могла бы выносить ребенка для тех, кому не позволяет здоровье. Это было бы...

— Время покажет, — мягко перебила Айко. — Не забегай вперед. Сначала надо пройти обследование. Понять, что ты можешь, чего не можешь. А потом уже принимать решения.

— Сколько мне осталось учиться? — спросила Химари.

— Год, — сказала Айко. — Совсем немного. Ты уже думала о том, где будешь работать?

— Пока нет. Думаю, в какой-нибудь клинике в Токио. Может, в государственной, может, в частной. Еще не решила.

— Возможно, я смогу тебя порекомендовать, — улыбнулась Айко. — Есть одна клиника — «Солнце». Это одна из лучших в городе. Они специализируются на репродуктивной медицине. Я знаю там людей. Если захочешь, могу поговорить с ними.

Химари почувствовала, как внутри теплеет. Словно луч солнца пробился сквозь облака.

— Спасибо, — сказала она. — Спасибо тебе. Ты не представляешь, что это для меня значит.

— Представляю. — Айко сжала ее руку. — Теперь давай обсудим детали. Когда у тебя занятия во вторник?

— После обеда.

— Тогда приходи к девяти утра сюда же. — Айко взяла салфетку и написала адрес. — Я встречу тебя, и мы приступим к тестированию. Это не займет много времени. Просто анализы крови, консультация. Узнаем, готова ли ты.

— Я готова, — сказала Химари. И впервые за долгое время чувствовала, что говорит правду.

Они еще немного поболтали о мелочах. О погоде, о занятиях, о том, как трудно сейчас с экзаменами. Айко рассказывала о своей программе: о женщинах, которым они помогли, детях, которые родились благодаря их усилиям. Она говорила с такой теплотой, что Химари почти видела этих детей — маленьких, смеющихся, живых.

Когда они прощались, Айко обняла ее.

— Ты делаешь правильный выбор, — сказала она. — Я верю в тебя.

Химари вышла из здания и посмотрела на небо. Оно было серым, как всегда в Токио. Но ей казалось, что оно светлее, чем обычно. Или это просто внутри нее стало светлее.

Она шла по улице и думала о том, что сделает. О донорстве, о том, что ее клетки могут стать чьей-то жизнью. Об агитации, о том, что она сможет говорить с людьми и убеждать их. О суррогатном материнстве, о том, чтобы выносить ребенка для кого-то, кто не может.

Она не знала, что ждет ее впереди. Но знала, что идет в правильном направлении.

И это было главным.

12. Когда снег тает

Жизнь в Норильске шла своим чередом, и с каждым годом в ней становилось все больше света. Не того, полярного, который возвращался в апреле и заставлял спать с задернутыми занавесками, а внутреннего — того, что Нигора носила в себе и все щедрее делила с окружающими.

Школа давно перестала быть просто местом работы. Нигора стала своей — учительницей, к которой бежали после уроков не только с вопросами по физике, но и с сердечными тайнами. Ее кабинет всегда был открыт, на подоконнике цвели герани (чудо, которое в Заполярье удавалось не каждому), а на стене висела карта звездного неба, подаренная выпускниками.

— Нигора Сабировна, — говорили ей коллеги с уважением, и она больше не вздрагивала от отчества. Она была учителем. И это звание перевешивало любые «откуда ты родом».

Михаил пошел в первый класс и сразу стал отличником. Учительница удивлялась: «Откуда у мальчика такие глубокие знания по природоведению?» А Нигора улыбалась: «Это папа объясняет». Марина в садике пела на всех утренниках, а на вопрос «кем ты хочешь быть» отвечала: «Артисткой, чтобы все смотрели и радовались».

Саша и его бригада перешли на более сложную работу — варили не трубы, а детали для котельных. Зарплата выросла, и они заработали на трехкомнатную квартиру улучшенной планировки, с большой кухней, почти как зал. Нигора, когда впервые увидела такие хоромы, почувствовала себя буржуинкой и заулыбалась.

Квартиру обставляли всем миром. Нигора повесила поверх ковра свой диплом и вышитое вручную узбекское сюзане — яркое солнце на темно-синем поле. Александр — гитару и картину с видом Рязани. В этой странной смеси Рязани и Ферганы, советского стандарта и восточной вязи, и заключался весь их дом.

— Красиво, — сказал Михаил, которому тогда исполнилось семь. — Как в музее.

— Это и есть наш музей, — ответил Саша. — Музей счастья.

Мать Нигоры — Азиза-опа — приехала в июне, когда в Норильске наступило долгожданное лето. Не то лето, к которому она привыкла в Фергане — с плюс сорок, урюком и чайханами. Здесь лето было зеленым, но коротким, как вздох: круглые сутки солнце, одуванчики по колено, комары и небо, похожее на размытую акварель.

Азиза-опа вышла из самолета, огляделась.

— Дочка, — сказала она. — Здесь снега нет, а я верила.

— Мама, — улыбнулась Нигора. — Это июнь. Снег будет в сентябре.

— Аллах милостив, — вздохнула Азиза-опа и полезла в сумку. — Я тебе привезла курпачу, лепешки, курагу и твой любимый чай.

Первые дни мать присматривалась к Саше, как кошка, настороженно, недоверчиво. Он же для нее был чужим: русский, неверный, да еще и сварщик — в ее представлении рабочий, который дышит гарью и по субботам постоянно пьет водку. Но Саша, почувствовав это, сделал то, чего от него не ждали. Выучил три фразы на узбекском: «Ассалому алейкум», «Рахмат» и «Онам, мен сени яхши кўраман» — «Мама, я тебя люблю».

Произнес он их, конечно, так, что Азиза-опа чуть не поперхнулась чаем. Но она поняла главное: этот мужчина старается. Для нее.

— Он что, учил? — спросила она у Нигоры шепотом.

— Месяц, — соврала Нигора для пущей значимости. На самом деле Саша учил эти слова три минуты, но они заставляли язык делать непривычные кульбиты.

Азиза-опа поселилась в комнате вместе с Мариной. Каждое утро она вставала раньше всех, ставила тесто и пекла лепешки — так что запах разносился по всему подъезду. Соседи поначалу косились, а потом стали проситься «на чай с теми самыми лепешками».

— Ваша бабушка — волшебница, — говорили они Михаилу. А Михаил с достоинством отвечал: — Она наша узбекская скатерть-самобранка. И умеет готовить плов с нутом.

Самое трудное случилось через полгода после приезда Азизы-опа. Позвонил Шавкат.

Он звонил не ей — матери. Азиза-опа долго говорила о чем-то по-узбекски, быстро, с гневом, потом вдруг замолчала и протянула трубку Нигоре:

— Твой брат. Хочет говорить.

Нигора взяла трубку — рука дрожала. Саша стоял рядом, молча положив ладонь ей на плечо.

— Салам, — сказала она.

— Салам, — ответил Шавкат. Голос был хриплым, будто он болел или плакал. — Нигора... я был неправ.

Она молчала.

— Я думал, ты позоришь нашу семью, — продолжал он медленно. — А потом... я сам приехал в Россию. В Сургут. Тут тоже холод. И тут тоже русские. И я понял... никто на меня не смотрит, кто я — узбек, таджик, русский. Все работают. Все живут. И ты... ты просто хотела жить. Я был дураком. Прости меня, сестра. Я отцу не дал с тобой проститься. Я... — голос у него сорвался. — Я не знаю, как теперь смотреть тебе в глаза.

Нигора посмотрела на Сашу. Тот кивнул: делай как знаешь.

— Приезжай в гости, — сказала она. — Познакомишься с племянниками. Миша уже в школе, отличник. Марина поет. И Саша... он хороший. Ты увидишь.

Шавкат приехал через два месяца — на майские праздники. Привез подарки: Михаилу — настоящий компас, Марине — куклу в узбекском платье, Нигоре — тюбетейку, вышитую золотом, а Саше... бутылку хорошего коньяка и рукопожатие, от которого у Саши хрустнули костяшки.

— Крепкая рука, — сказал Шавкат, прищурившись. — Значит, не только сваркой, но и руками работаешь?

— И головой, — улыбнулся Саша. — Но головой у нас в семье больше Нигора работает. Я так, кумекаю потихоньку.

Шавкат засмеялся — впервые за много лет. И Нигора, глядя на них, почувствовала, как в груди разжимается что-то, что было сжато целую вечность. Не обида. Не боль. А просто тяжесть, которую она носила, сама не замечая.

Вечером они сидели все вместе на кухне: Азиза-опа с лепешками, Шавкат с чаем, Саша с гитарой (блеснул своими умениями), Михаил с компасом, показывающим на север, и Марина, которая уснула у матери на коленях.

— Нигора, — сказал Шавкат. — Я горжусь тобой.

— Спасибо, брат, — ответила она.

Азиза-опа вытерла глаза кончиком платка.

— Дети мои, — сказала она. — Я так боялась, что вы никогда не помиритесь. А вы помирились. Теперь я могу умереть спокойно.

— Онам! — в один голос воскликнули Нигора и Шавкат. — Не смей даже думать!

— Не буду, не буду, — замахала руками мать. — Я еще внуков понянчу. И правнуков дождусь.

Саша заиграл на гитаре что-то невообразимое — похожее и на рязанские страдания, и на узбекский маком, но такое искреннее, что все замолчали. А потом Михаил сказал:

— Папа, давай я стихи расскажу.

И рассказал. Про Север, про звезды, про то, как «хорошо, когда вся семья вместе». Стихи были собственного сочинения, корявые, но от души.

Нигора сидела и смотрела на эту картину: мать, брат, муж, дети — в одной кухне, за одним столом. Люди, которые когда-то были разделены тысячами километров и еще большим количеством обид. И все они здесь. В Норильске. На краю земли.

Она вспомнила тот день, когда садилась в самолет, дрожа от страха и холода. Как боялась, что будет одна, и не верила, что может быть иначе. А оказалось — может. И даже больше: бегство от одной несвободы стало началом другой свободы — той, где можно выбирать, любить, прощать и быть прощенной.

— Саша, — сказала она тихо, когда все уже расходились спать.

— М?

— Спасибо.

Она поцеловала его в щеку и подумала: есть на свете вещи, которые крепче сварного шва. Крепче обычаев, расстояний. Это когда человек смотрит на тебя и видит не узбечку, не учительницу, не беглянку, а просто — тебя. И остается.

Полярная ночь давно кончилась. За окном было белое летнее солнце, которое не садится. Нигора закрыла глаза и улыбнулась.

Она больше не бежала. Она пришла домой.

В школе все складывалось хорошо, у всех была надежда на лучшее. Нигора организовала факультатив по астрономии — благо в Заполярье небо было как на ладони, да и полярная ночь помогала. Дети впервые увидели звезды не на картинке, а в телескоп, который она выпросила у Дома культуры.

— Смотрите, — говорила она, — это Сатурн. У него есть кольца. Наша галактика называется «Млечный путь», мы внутри нее, как песчинка. Но каждая песчинка важна.

Она стала завучем, а потом и директором. Назначали не с радостью — дескать, женщина, да еще и нерусская. Но годы работы показали: Нигора Сабировна умеет и писать бумаги, и спускать пар в нужное русло, а главное — выбивать для школы то, что другим не снилось. При ней в подвале сделали тир, пристроили еще один спортзал и обновили меню так, что и некоторые кафе позавидуют.

— Как вам это удается? — спросила ее однажды инспектор из городского отдела образования.

— Очень просто, — ответила Нигора. — Я говорю с чиновниками на языке физики. Объясняю, что, если не дать денег на ремонт, школа рухнет по закону всемирного тяготения. Действует безотказно.

Дома тем временем подрастали дети. Михаил окончил школу и заявил:

— Я пойду на завод работать, как папа, а учиться пойду в Норильский индустриальный институт.

Нигора побледнела. Саша, услышав это, поперхнулся чаем.

— Ты с ума сошел, — сказала мать. — Ты можешь учиться где угодно, у тебя способности. Поступишь в Москву, в Питер, на худой конец в Новосибирск. Мы с папой тебе поможем, даже на платном учиться, деньги найдем.

— Мам. — Михаил посмотрел на нее серьезно, как взрослый. — Я заочно позже поступлю в аспирантуру. А хороших сварщиков мало. Папа говорит, на комбинате старики уходят, а молодежь не идет. Зарплату нормальную платят. Я помогу семье, да и себе деньжат подзаработаю, а то что у вас на шее.

Он поступил, как и хотел, в Норильске, а кроме того, устроился на комбинат учеником сварщика — в бригаду отца.

— Гордость моя, — сказал Саша, увидев сына в цехе в первый день. — Только смотри: не лезь под дугу. И руки не суй куда не надо.

— Пап, я физику у мамы учил, — усмехнулся Михаил. — И знаю, что такое ток.

Первое время они работали в паре. Саша, старый волк, варил ответственные швы, где нужен был глаз-алмаз. Михаил, молодой, с горячими руками, брал черновую работу. В обед ели из одного котелка, не говоря ни слова — и это молчание было понятнее любых разговоров.

— Ты способный, — сказал однажды Саша. — Настоящий сварщик должен чувствовать металл. А ты чувствуешь.

— Спасибо, пап. Это ты научил.

— Нет. — Саша покачал головой. — Это мама тебя научила. Физика — она про то, как все внутри устроено. А я так, сверху, корку варю.

Норильский индустриальный институт — самый северный в России инженерно-технический университет прикладного типа. Университет считался главной площадкой по подготовке специалистов для работы на предприятиях Норильска, поэтому главное там было — это получение практического опыта и подготовка рабочих рук для заводов. Если студент уже работал и приносил прибыль компании, на посещаемость закрывали глаза.

Михаил выучился быстро. Через год уже получал почти полную зарплату. Если бы совсем забил на учебу, то, наверное, уже и больше ставки вырабатывал бы, но Михаил был не из таких и максимально дисциплинированно подходил к учебе.

Половину денег он отдавал матери.

— Не надо, — говорила Нигора.

— Надо, — отвечал Михаил. — Я тоже мужчина в этой семье. Я должен.

— Ты мой сын, — тихо сказала Нигора, забирая деньги. — Это важнее любых мужских обязанностей.

Марина росла совсем другой породы. Если Михаил был тихим, упорным, вдумчивым, как мать, то Марина — ураган, который врывался в дом и переворачивал все вверх дном. Она не любила сидеть на месте, терпеть не могла уроки, где нужно просто писать, и обожала — обожала! — спорт.

Баскетбольная секция появилась у нее в пятом классе. Тренер, Николай Иванович, старый и опытный, в первый же месяц сказал Нигоре:

— У вашей девочки талант. Редкий. Прыжок, реакция, игровое мышление. Я бы ее в специализированную спортивную школу отдал — серьезную, в Москве или Питере. Может, девочка и раскрылась бы.

Марина занималась так, что другие девочки завидовали. Она могла час отрабатывать броски, ведение мяча, бегала кроссы в минус двадцать, потому что «так надо», читала книги о великих баскетболистах, вырезала их фотографии из журналов и клеила в тетрадь.

— Я буду чемпионкой, — заявила она в тринадцать лет. — Поеду в Москву. В сборную.

Саша слушал и улыбался в усы (к тому времени он отрастил небольшие рыжие усики, чем очень гордился).

— А как же сварочный цех? Не хочешь, как мы с братом?

— Папа. — Марина закатила глаза. — Я люблю тебя, но варить металл — это не мое. Я хочу, чтобы на меня смотрели тысячи людей и кричали: «Ма-ри-на! Ма-ри-на!»

— Смотри, — вздыхал Саша. — Я в тебя верю.

Нигора верила не меньше. Благодаря тому, что Миша начал работать, да и свои сбережения имелись, Марину смогли отправить в Москву в одну из лучших спортивных школ, и она начала показывать неплохие результаты.

Нигора часто созванивалась с братом Шавкатом и матерью. Пожив несколько лет в Норильске и примирив детей, мать решила, что лучше ей вернуться на родину — климат северный не способствовал улучшению ее здоровья. Шавкат открыл магазин, обзавелся семьей, стал неплохо зарабатывать. Часто спрашивал, не хочет ли Нигора с семьей вернуться.

— Ты теперь в России, — сказал брат. — Я не знаю, но мама плачет по ночам. Переживает за вас, скучает.

Нигора посмотрела на Михаила — тот сидел за столом, готовил чертеж для института. На Марину — она кидала мяч в кольцо во дворе, сейчас у нее были каникулы в спортивной школе. На Сашу — он пришел с ночной смены, сидел в кресле и клевал носом.

— Передай маме, — сказала Нигора. — Мы приедем в гости, как обычно. Но жить — будем здесь. Здесь моя школа. Мои дети, муж.

— Упрямая, — вздохнул Шавкат. — Как и была.

— Это наследственное, — улыбнулась Нигора. — От вас, братец.

Она повесила трубку и подошла к окну. Там был ее новый — такой суровый, но уже такой свой — город.

— Мам, — сказал Михаил, не поднимая головы от чертежа. — Ты только не уезжай, ладно? У нас тут без тебя трубы полопаются.

— Какие трубы? — не поняла Нигора.

— Все трубы, — хмыкнул Михаил. — И сварочные, и тепловые, и эти... школьные. С детьми.

Нигора засмеялась. Она подошла к сыну, поцеловала его в макушку. И подумала: может, она все-таки хороший учитель. Если даже из сварщиков делает философов.

14. Донор

Вторник наступил быстрее, чем Химари ожидала. Она проснулась в пять утра, хотя будильник был поставлен на семь. Лежала в кровати, смотрела в потолок и чувствовала странное спокойствие. Не то чтобы она перестала думать о случившемся. Просто теперь это было не в прошлом, а в будущем. И будущее казалось более важным.

Она оделась аккуратно, но без излишеств — простые брюки, светлая блузка, волосы собраны в хвост. Посмотрела на себя в зеркало: бледная, с тенями под глазами, но взгляд твердый. Химари понравилась себе в этот момент.

Когда она вошла в уже знакомое здание, ее встретила Айко. Улыбнулась, обняла.

— Готова?

— Готова.

Они поднялись на восьмой этаж, где располагался медицинский центр. Белые стены, стерильный запах, тихий гул оборудования. Химари чувствовала себя спокойно — странно, но это место не вызывало у нее тревоги. Может, потому что она пришла сюда по своей воле.

Анализы заняли около часа. Кровь, моча, УЗИ, консультация. Врач — женщина лет пятидесяти, с добрыми, но усталыми глазами — задавала много вопросов. О наследственных заболеваниях, вредных привычках, о психологическом состоянии. Химари отвечала честно. Она больше не хотела врать. Ни себе, ни другим.

— У вас все хорошо, — сказала врач, просматривая результаты. — Отличные показатели. Вы подходите.

Химари выдохнула. Она даже не заметила, что задерживала дыхание.

Через неделю началась процедура стимуляции овуляции. Каждый день инъекции, постоянный контроль. Врачи следили за созреванием фолликулов. Химари чувствовала, как ее тело становится инструментом. Странное, но не неприятное чувство. Впервые в жизни она ощущала, что ее тело не просто оболочка, а что-то важное.

Когда все было готово, ее пригласили на процедуру изъятия яйцеклеток. Под наркозом. Больно не было. Только сон — и пробуждение в палате с легким головокружением и чувством пустоты. Но не той пустоты, что была раньше. Это была другая пустота — та, которая скоро заполнится.

— У вас взяли восемнадцать яйцеклеток, — сказал врач, улыбаясь. — Отличный результат. Они пойдут в наш банк. Возможно, благодаря вам родятся дети.

Восемнадцать. Восемнадцать возможных жизней. Восемнадцать шансов. Восемнадцать маленьких чудес, которые могли бы не случиться. Химари лежала на кушетке, смотрела в белый потолок и улыбалась.

Айко пришла к ней в палату через час.

— Как ты?

— Хорошо, — сказала Химари. — Правда хорошо.

— Мы рады, что ты решилась. — Айко села рядом. — Но я хочу поговорить с тобой о другом. О том, что будет дальше.

Химари приподнялась на локтях.

— Мы хотим предложить тебе стать вербовщицей, — сказала Айко. — Ты прошла через это, понимаешь, что чувствуют женщины, которые сомневаются. Ты можешь говорить с ними на их языке, убеждать, что донорство — это не страшно. Что это шанс, жизнь.

Химари помолчала. В голове пронеслись мысли о том, какой она сама была несколько месяцев назад. Той, которая смотрела в воду с моста и не видела смысла в существовании. Если бы кто-то тогда поговорил с ней, объяснил, что есть выход... может, все было бы иначе.

— Я согласна, — сказала она. — Я могу говорить с людьми.

— Мы будем тебя обучать, — улыбнулась Айко.

Оставшийся год до выпуска Химари провела в напряженной работе. Она училась на стоматолога, сдавала экзамены, готовилась к диплому. Но параллельно посещала курсы по репродуктивной медицине, встречалась с Айко, обсуждала планы. Она знала, что делает правильный выбор.

Когда наконец получила диплом, она почувствовала странное облегчение. Конец одного этапа. Начало другого.

— Поздравляю! — сказала Айко, когда они встретились после церемонии. — Теперь ты официально врач. И мы можем предложить тебе работу.

— Я готова, — ответила Химари.

Клиника «Солнце» была одним из лучших медицинских центров Токио. Здание из стекла и бетона, с огромным атриумом и фонтаном, с сотнями врачей и тысячами пациентов. Химари пришла туда через неделю после выпуска.

Ее приняли как младшего специалиста в стоматологическое отделение. Но это было только начало. Она работала с зубами — это была ее специализация. Но клиника предлагала уникальные технологии: выращивание зубов с нуля. Химари училась этому с огромным энтузиазмом.

— Ты видишь, как это работает? — показывал ей старший врач. — Мы берем клетки пациента, стимулируем их, и зуб вырастает прямо в десне. Без имплантов, без протезов.

Химари смотрела и понимала, что это чудо. То же самое чудо, которое она хотела дарить другим.

Она быстро втянулась в работу. Дни проходили в клинике: приемы, консультации, процедуры. По вечерам — курсы по репродуктивной медицине. Она училась понимать, как работает женская репродуктивная система, как лечить бесплодие, как поддерживать женщин, которые хотят стать матерями.

Химари не спала по ночам. Но теперь это была не та бессонница, которую она ненавидела. Теперь она вставала, пила чай, садилась за учебники и читала до утра. Потом — снова в клинику. Снова работа. Снова жизнь.

— Ты работаешь как робот, — заметила Айко, когда они встретились на фудкорте. — Отдыхай иногда.

— Я отдыхаю, — улыбнулась Химари. — Я счастлива.

Айко посмотрела на нее — и поняла, что Химари говорит правду. В ней произошли перемены. Она стала сильной, целеустремленной, живой.

— Мы рады, что ты с нами, — сказала Айко.

— Я рада, что вы есть, — ответила Химари.