Кибербио

Она снова замолчала. В гостиной было тихо — только часы тикали на стене.

— Мой отец, Акира, думал, что у него никогда не будет детей. Радиация сделала свое дело. Он смирился с этим, но очень хотел семью. И когда встретил мою мать, он не верил, что у них что-то получится. Не думал, что сможет подарить ей ребенка.

Бабушка повернулась к Химари, и в ее глазах стояли слезы.

— Но я родилась вопреки всему. Вопреки бомбе, радиации, врачам. И когда увидел меня в первый раз, он заплакал: не мог поверить, что у него есть дочь. Он держал меня на руках и говорил: «Это чудо, настоящее чудо». И он был прав.

Химари слушала и чувствовала, как внутри нее поднимается что-то теплое. Она думала о бабушке, которая сидела перед ней — сто лет жизни, боли и радости, сто лет борьбы. А еще о прадедушке Акире, который выжил в аду, но смог полюбить и создать семью, о его матери, которая потеряла ребенка в Хиросиме и больше никогда не могла иметь детей. И о себе.

«Моя бабушка родилась вопреки всему, — поняла она.— Моя мать родилась вопреки всему. Я родилась вопреки всему. Целая цепочка случайностей, которые привели к тому, что я сижу здесь, в этом кресле, с бабушкой в день ее столетия. И каждая из этих случайностей — чудо».

— Сейчас мне сто лет, — сказала бабушка, и ее голос стал тверже. — Я видела многое. И войны, и как меняется мир, как уходят те, кого я любила. Но никогда не переставала улыбаться. Потому что знаю: я — чудо. И ты — чудо, Химари. Никогда не забывай этого. Твоя жизнь — это не случайность. Это дар. Даже когда кажется, что все потеряно, помни: ты здесь, жива и можешь сделать этот мир лучше.

Химари смотрела на бабушку и не могла вымолвить ни слова. Слезы текли по ее щекам, но это были не слезы боли. Это были слезы осознания.

Позже, когда они прощались, бабушка обняла ее и прошептала на ухо:

— Прости себя, девочка. Что бы ты ни сделала — прости. Жизнь слишком коротка, чтобы нести на себе груз вины. Мы все ошибаемся, совершаем поступки, о которых жалеем. Но мы не должны позволять этому уничтожать нас.

Химари замерла. Может, бабушка просто чувствовала или видела в ее глазах ту же боль, которую когда-то носила сама.

Она не стала спрашивать, просто поцеловала бабушку в щеку и вышла.

На улице, когда мать спросила, не поехать ли им вместе домой, Химари покачала головой.

— Я пойду прогуляюсь. Мне нужно подумать.

Мать посмотрела на нее с тревогой, но не стала спорить. Только сжала руку и сказала:

— Возвращайся не поздно.

Химари кивнула и пошла по улице, сама не зная куда. Токио шумел вокруг — привычный, равнодушный, огромный. Машины сигналили, люди спешили, светофоры мигали красным и зеленым. Она шла по мосту через реку, смотрела на воду и думала.

«Я убила своего ребенка, убила продолжение самой себя. Чудо, которое случилось вопреки всему. Это моя вина. Мой выбор, ошибка».

Она смотрела на темную воду и представляла, как ее тело падает вниз. Один шаг — и все кончено. Никакой боли, вины, пустоты. Просто тишина.

«Но если я сама умру, наказав себя за свой поступок, — подумала она, —то не исправлю того, что сделала. Я только добавлю к одной смерти еще одну. Моя мать потеряет дочь, бабушка переживет правнучку. Кейташи скажет: “Ну, так и знал, она свихнулась”. И я так и останусь в памяти людей как та, кто не справилась, сломалась и выбрала путь избегания».

Она вспомнила слова бабушки: «Ты — чудо. Твоя жизнь — это дар». Она вспомнила прадедушку Акиру, который выжил в Хиросиме, потерял все, но все равно жил, любил и создал семью. Она вспомнила свою мать, которая одна воспитывала ее, работала на трех работах, но никогда не жаловалась.

«Они не сдались, — поняла Химари. —Они прошли через ад, но не сломались. А я? Я тоже не сломаюсь. Не позволю этой смерти уничтожить меня, а своей ошибке стать приговором».

Она отошла от перил. Сделала глубокий вдох. Посмотрела на небо, которое уже начинало темнеть, и прошептала:

— Я пойду другим путем, не выберу смерть. Я выберу жизнь и не забуду тебя, мой малыш. Ты всегда будешь в моем сердце. Но я не позволю твоей смерти убить меня. Я буду жить. И сделаю так, чтобы моя жизнь имела смысл. Чтобы я могла гордиться собой и ты мог бы гордиться мной, если бы родился.

Она пошла домой. Твердым шагом, медленно и ровно. Каждый шаг был маленькой победой и выбором — жить, несмотря на боль. Она шла через город, через толпу, и ей казалось, что она идет из одного мира в другой. Из мира отчаяния — в мир надежды.

Когда Химари подошла к своему дому и увидела свет в окне — мать ждала ее с ужином, — она почувствовала, как внутри зажглась маленькая, хрупкая искра. Не легкость, не радость. Просто надежда. И, возможно, это было начало.

Она поднялась по лестнице, открыла дверь, улыбнулась матери и сказала:

— Я голодна. Что у нас на ужин?

6. Закон всемирного притяжения

Автобус тряхнуло на выбоине, и Нигора, прижавшись лбом к заиндевевшему стеклу, уставилась в серую мглу за окном. Тундра, редкие столбы, сопки. Снег, снег, снег.

Она ехала из аэропорта в новый город и вспоминала, как все началось.

Это случилось на последнем курсе. Нигора уже тогда твердо решила: обратно в Фергану она не вернется. Там — отец с его «Я нашел тебе жениха», брат, который в любом споре бил кулаком по столу, и запах лепешек, который когда-то был родным, а теперь душил, как петля.

Она перебрала в голове варианты: Ташкент — слишком близко, да и во всем постсоветском Узбекистане достанут. Москва — слишком страшно. Казань, Новосибирск, Екатеринбург — просто чужие названия без всякой зацепки.

Требовался человек, который знает все про разные города. И такой человек был.

Абдулла Каримович, старый профессор педагогики, сухой, с желтыми пальцами, когда-то объездил половину СССР с лекциями, проверками и дружескими визитами. У него везде были знакомые: в школах, в вузах, в отделах образования. «Если кто и подскажет, куда можно уехать с дипломом физика, то только он», — подумала Нигора.

Она подошла к нему после лекции, когда он уже собирал портфель.

— Абдулла Каримович, можно спросить? Вы много людей знаете по разным городам... Я хочу уехать. Подальше. Чтобы семья не достала. Посоветуйте что-нибудь.

Профессор поднял глаза, усмехнулся в усы. Он понял все без пояснений — таких девушек он видел не в первый раз. И, как старший, считал своим долгом «вразумить».

— Куда подальше, говоришь? — переспросил он, делая вид, что задумался. — Ну, есть одно место. Норильск. Там всегда нужны учителя. Платят достойно. Жилье дают. — Он намеренно сделал паузу. — Но холод — минус сорок. Ветер с ног сшибает. Полярная ночь — полгода темноты. Туда даже мужики не всегда ехать соглашаются. — Он хмыкнул. — Но можешь попробовать. Вот телефон отдела образования.

Он нацарапал номер на клочке бумаги и протянул с такой усмешкой, будто говорил: «Держи, все равно не позвонишь. Испугаешься и останешься в Ташкенте, выйдешь замуж, как отец велел, и не будешь себе голову ерундой забивать».

Профессор был уверен, что отвадит. Назвал самый дикий вариант, чтобы девчонка поняла: лучше дома под крылом, чем на краю земли в лютый мороз.

Нигора взяла бумажку. Поблагодарила. Ушла.

А на следующий день заказала междугородную. Долго, с помехами, с тремя переключениями. На том конце ответили:

— Отдел образования Норильска. Слушаю.

— Мне нужна работа. Учителем физики. Я из Ферганы. Красный диплом. Могу приехать.

Пауза. Спокойный женский голос:

— Вызов вышлем. Общежитие дадим. Ждите.

Через месяц пришло приглашение. Сборы заняли один день.

Мать плакала молча, укладывая в сумку теплый платок — единственное, чем могла помочь.

— Позвони, как доедешь, — только и сказала она.

Брат Шавкат, узнав, прорычал:

— Если уедешь — не возвращайся. Позоришь семью.

— Хорошо, — спокойно ответила Нигора. — Не вернусь.

Она боялась. Конечно, боялась. Но упрямство оказалось сильнее страха. И злая ирония профессора, предложившего самый суровый вариант в надежде напугать, только подстегнула. «Значит, туда и поеду», — решила она.

...Автобус снова тряхнуло. За окном уже виднелись пятиэтажки — серые, облепленные снегом, с желтыми квадратами окон. Норильск.

Когда Нигора заселилась в общежитие, комендантша баба Зина — краснолицая, грубоватая, но почему-то добрая — поставила перед ней кружку горячего чая и спросила:

— Ты чего, милая, на север-то поперлась? От любви бежишь? Или к любви?

Нигора подумала. В Узбекистане женщина могла уехать далеко по двум причинам: за мужем или от позора. Третьего не дано.

— От закона, — сказала она. — И к другому закону.

Баба Зина ничего не поняла, но кивнула.

Норильск встретил Нигору черной пургой. Снег летел не сверху вниз, а горизонтально, сбоку, по диагонали. Спустившись с трапа самолета, она впервые в жизни поняла, что такое минус сорок. Воздух резал легкие, как осколки стекла. Но она не заплакала. Решила: так пахнет свобода.

Она подняла воротник пальто — слишком тонкого, купленного в Фергане, где зима — это плюс десять, — и пошла к новой жизни.

В школе ее ждали. Директор Иван Петрович, лысый мужчина с усталыми глазами, посмотрел в диплом, потом на нее.

— Учитель физики? Восьмой класс? — переспросил он, будто не веря. — Ну что ж, завтра на урок. Тему дадим. А пока — вот ключи от общежития, комната 327. Соседка — Надежда из Читы, работает в химической лаборатории. Не подведет.

Нигора взяла ключи. Тяжелые, железные, холодные — как вся ее новая жизнь.

В комнате она вынула из сумки четки, подаренные бабушкой, положила на подоконник. Рядом пристроила потрепанный учебник физики. И впервые за много дней попросила у Аллаха защиты.

За окном выл ветер. Снег залеплял стекла, и сквозь эту мутную пелену пробивался тусклый свет одинокого фонаря. Нигора смотрела на него и думала: «Где-то там, за тучами, есть Полярная звезда. Она всегда на месте. Как закон всемирного тяготения. Как мое право распоряжаться собой».

Она не знала, выдержит ли. Не знала, что будет через месяц, год. Но одно знала точно: обратного пути нет. И никогда больше ее судьбу не решат без нее самой.

Она легла на жесткий матрас, пахнущий казенной стиркой, и уснула спокойно — впервые с того самого дня, когда отец сказал: «Я нашел тебе жениха».

7. Восточная сфера. Как мир стал таким

Химари не знала всей этой истории. Она жила в новой Японии — той, которая образовалась после Второй гражданской войны в США, после того как американские военные базы исчезли с ее островов, а Китай стал абсолютным гегемоном в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Она не задумывалась о том, как все устроено, просто жила. Как и большинство ее сверстников.

Но мир вокруг нее был устроен сложнее, чем казалось.

Все началось в эпоху Мэйдзи, в конце XIX века. Япония, только что вышедшая из столетий изоляции, стремительно модернизировалась. Правительство понимало: чтобы не стать колонией западных держав, нужно догнать их в промышленном развитии. Но денег в казне не хватало. Тогда был найден выход: целые отрасли экономики — железные дороги, машиностроение, кораблестроение, производство оружия — передавались определенным кланам. Дзайбацу. Им давали государственную поддержку, но требовали результата.

Дзайбацу были семейными конгломератами с пирамидальной структурой. На вершине — холдинговая компания, принадлежащая одной семье. Внизу — десятки дочерних и внучатых фирм, работающих в самых разных сферах: банки, страховые компании, производство, торговля. Все это было связано прочными узами, и государство активно поддерживало такую систему, потому что она позволяла быстро индустриализировать страну. Крупнейшие дзайбацу — Мицуи, Мицубиси, Сумитомо, Ясуда — к середине XX века производили почти четверть всей промышленной продукции Японии.

После Второй мировой войны американская оккупационная администрация распустила дзайбацу, считая их основой милитаризма. Но уже в начале 1950-х годов конгломераты возродились в новой форме — кэйрэцу. Это были те же гигантские корпорации, но теперь они строились на перекрестном владении акциями, а не на семейной иерархии. В центре каждой группы стоял мощный банк, который финансировал все предприятия и не давал конкурентам поглотить их.

Пожизненный найм, работа с субподрядчиками «точно в срок», атмосфера сотрудничества и доверия — все это стало визитной карточкой японской экономической модели. Кэйрэцу фактически правили страной. Они контролировали банки, производство, торговлю, медицину. Их влияние было везде. Но делали они это под присмотром США. Япония была непотопляемым авианосцем капитализма на восточном фланге — против СССР и Китая. Американцы давали японским корпорациям свободу, потому что это было выгодно.

Все изменилось после Второй гражданской войны в США. Штаты раскололись. Американские военные базы по всему миру были ликвидированы, включая те, что стояли на японских островах. Япония стала фактически независимой — но независимость оказалась ловушкой.

Без американского патрона страна осталась один на один с Китаем, который к тому времени стал абсолютным гегемоном в регионе. Его экономика была в разы больше японской, ресурсы — несопоставимы. Экономический вес уже давно сместился с берегов Атлантики в Юго-Восточную Азию. Япония, у которой не было собственных природных ресурсов, зависела от импорта — и главным поставщиком стал Китай. Этот рынок был для японских товаров ключевым. Разорвать такие связи стало бы экономическим самоубийством.

Япония попыталась найти союзников, но не смогла. Азиатско-Тихоокеанский регион был определен как «Восточная сфера» — зона влияния Китая, в дела которой страны из других регионов не могли вмешиваться. Все соседи Японии уже находились в сильнейшей экономической и политической зависимости от Поднебесной. Выбора не было: Япония принесла вассальную клятву новому господину.

Это была неновая ситуация. На протяжении столетий Китай оставался центром этого региона. Все окружающие страны признавали верховную власть китайского императора — пусть и номинальную из-за удаленности и несовершенства средств связи. Культурное и экономическое давление было превалирующим. Теперь просто технологии позволили сделать этот контроль реальным.

Америка давала японцам мнимую свободу. Китай — мягкий контроль.

Китайцы начали с экономики. Японские корпорации — те самые кэйрэцу, которые когда-то правили страной, — подверглись частичному поглощению крупнейшими компаниями огромного соседа. Частными и государственными. Сопротивляться было бесполезно — экономическая мощь Китая была подавляющей. К тому же он оставался ключевым рынком для японских товаров, а собственных ресурсов у Японии не было. Закрыться от внешнего мира и замкнуться на своем внутреннем рынке стало бы равносильно самоубийству.

Потом пришли люди. Мигранты из Китая, Филиппин, Вьетнама, Индонезии, других стран Восточной сферы. Массированный десант, как назвали это японские публицисты. Причиной стал демографический кризис в самой Японии — стареющее население, мало детей, нехватка рабочих рук. Япония официально никогда не признавала себя страной иммиграции, но де-факто стала таковой. Мигранты приезжали на острова, потому что здесь был выше уровень жизни и больше возможностей. И японцы не могли им отказать — законодательство Восточной сферы этого не позволяло.

На протяжении всей своей истории Япония была мононациональным государством. Идеология расового единообразия доминировала в дискурсе о национальной идентичности. И вдруг — миллионы мигрантов. Они меняли облик городов, рождали детей, голосовали на выборах. Политические партии уже не могли не учитывать их интересы. Японская идентичность, веками формировавшаяся в изоляции, начала размываться.

— Мы теряем себя, — говорили старики на улицах. — Становимся чужими в собственной стране.

Но никто не слушал стариков. Мир изменился. Япония тоже.

Химари, двадцатиоднолетняя студентка стоматологического факультета, даже не задумывалась об этом. Она родилась уже в этом мире. Для нее он был таким, какой есть. Она не знала, что когда-то японцы были хозяевами своей страны. Что когда-то они решали свою судьбу сами.

Она просто жила. Ходила на лекции. Сдавала экзамены. Влюблялась. Делала ошибки. И не знала, что за всеми ее проблемами стояла сила, которая больше нее — сила истории, империй, денег, миграций и культурных сдвигов. Она была песчинкой в этом потоке.

Но даже песчинка может что-то изменить. Или хотя бы стать частичкой чего-то большего. И, возможно, найти свой путь.

8. Танцы на вечной мерзлоте

Первый месяц в Норильске тянулся как резина: медленно, с противным скрипом привыкания. Нигора научилась дышать морозным воздухом — маленькими глотками, не раскрывая рта широко, чтобы не обжечь легкие. Научилась ходить по гололеду, не глядя под ноги, а чуть скользя, как лыжник. Научилась не удивляться тому, что в десять утра темно, а в два часа дня уже снова ночь.

Школа оказалась обычной — серое четырехэтажное здание, облепленное снегом по самые окна второго этажа, первый был неиспользуемым. Внутри пахло хлоркой, капустой из столовой. Восьмой класс, который ей дали, состоял из двадцати парней и семнадцати девчонок — все с неуправляемыми глазами, вечно красными от холода щеками и таким запасом озорства, какого у ферганских школьников не было и в помине. Норильск — молодой город, туда приезжали со всего СССР молодые люди для работы на ударных стройках социализма. Стариков там не было, а следовательно, не было бабушек и дедушек, которые могли бы присмотреть за внуками. Родители все время проводили на работе, и дети оставались предоставленными самим себе.

— Вы узбечка? — спросил первый же ученик, лохматый Вовка Королев, с интересом разглядывая ее темные волосы и миндалевидные глаза. — А физику знаете?

— Давай проверим, — спокойно сказала Нигора и вызвала его к доске решать задачу на равноускоренное движение. Вовка задачу не решил, покраснел и больше вопросов про национальность не задавал.

К концу первой четверти ее уважали. Не любили — пока не за что, но уважали точно. Потому что она не орала, не ставила двоек за молчание, а терпеливо объясняла, пока у самого упрямого двоечника в голове не загоралась лампочка. Потому что в ее глазах была та тихая, несгибаемая твердость, которую дети чувствуют лучше взрослых.

Коллеги приняли ее настороженно, но без злобы. Завуч, Людмила Павловна, тетка лет пятидесяти с прической «химия» и вечно недовольным лицом, в первый же день поинтересовалась: «А вы, простите, замужем? И как муж отпустил?» Нигора ответила коротко: «Не замужем. И отпустила себя сама». Людмила Павловна хмыкнула, но копать не стала — северных учителей не хватало, любой дипломированный специалист был на вес золота.

Одним вечером, в середине ноября, когда за окном завывала пурга, а батареи грели так, что форточки приходилось держать открытыми, к Нигоре в комнату постучалась соседка Надежда.

— Нигор, — сказала она, затягиваясь сигаретой (северная привычка, от которой Нигора морщилась). — В пятницу в ДК «Юбилейный» дискотека. Танцы. Пойдем?

— Я не умею, — честно ответила Нигора. Она немного умела танцевать национальные узбекские танцы, и то ей это никогда не нравилось.

— Научишься, — отрезала Надежда. — Тебе двадцать три года, а ты как монашка сидишь. Физику учишь всю жизнь? Пойдем, хоть на людей посмотришь.

И Нигора согласилась. Сама не зная почему. Может, потому что за окном была полярная ночь, и в сердце поселилась тоска — не по дому, нет, по чему-то такому, чему она еще не умела давать имя.

В пятницу она надела свое лучшее платье — темно-вишневое, с длинным рукавом и скромным вырезом, купленное на последние деньги в универмаге. Надежда фыркнула: «В таком платье на танцы? Ты что, в филармонию собралась?» Но Нигора не умела иначе. Слишком много лет ей внушали: женщина должна выглядеть скромно, чтобы не давать повода.

В ДК «Юбилейный» было шумно и тесно. Лампы с цветными фильтрами отбрасывали на танцпол красные, синие, зеленые пятна. Из динамиков гремело что-то западное — то ли «Бони М», то ли «АББА», Нигора не разбиралась. Пахло дешевым одеколоном, потом, перегаром и счастьем — тем особым северным счастьем, когда после долгой тьмы и холода люди собираются вместе, чтобы просто побыть живыми.

Надежда сразу куда-то утащила своего знакомого техника с рудника, оставив Нигору у колонки. Она стояла, прижимая к груди сумочку, и чувствовала себя лишней. Вокруг танцевали парами, девчонки в обтягивающих джинсах и кофтах с блестками, парни в пиджаках. Никто особо не обратил на нее внимания — посмотрели, оценили и забыли — темная девушка в чопорном платье, как ворона среди голубей.

— Можно пригласить? — услышала она вдруг голос.

И обернулась. Рядом стоял парень — высокий, шире ее в плечах раза в полтора, с рыжеватыми кудрями и серо-зелеными глазами с веселой искрой. Он улыбался, и от этого на щеках появлялись ямочки, которые делали его лицо и мужественным, и почти детским одновременно.

— Я не умею, — сказала Нигора, чувствуя, как щеки заливает жаром. Хорошо, что в цветных огнях этого не видно.

— Ничего. — Он взял ее за руку — осторожно, будто боялся сломать. — Я тоже не умею. Постоим вместе, сделаем вид.

Они стояли посреди танцпола под какой-то медляк, и Нигора чувствовала его ладонь на своей талии — легкую, почти невесомую. Вторую руку она положила ему на плечо — такое твердое, что казалось, там, под курткой, не мышцы, а сварочные швы.

— Саша, — представился он. — Александр. Из Рязани.

— Нигора, — ответила она тихо. — Из Узбекистана.

— Ого. — Он чуть отстранился, чтобы лучше рассмотреть ее лицо. — Узбекистан... Там же жара? А ты на север. Зачем?

Она хотела сказать что-то умное: про патриархат, про свободу, про то, что женщина не обязана. Но вместо этого вырвалось простое, как вздох:

— Сбежала.

Саша не стал переспрашивать. Он вообще, как выяснилось позже, умел молчать в самые нужные моменты. Просто чуть крепче сжал ее ладонь и сказал:

— Я тоже, считай, бежал. В Рязани — сварка на заводе, беспредел на улицах. Я тоже от чего-то сбежал. От тишины, наверное. От скуки.

Они протанцевали (или простояли?) весь вечер. Саша рассказывал про Норильск, в котором стал своим, про рудник, где варил трубы, про то, как в минус пятьдесят металл становится хрупким как стекло. Нигора слушала и думала о том, как странно устроен мир: чтобы встретить человека, от которого не хочется сбежать подальше, нужно сначала убежать за тысячи километров.

Когда в конце вечера Надежда нашла ее — раскрасневшуюся, смеющуюся, — Саша уже ушел. Оставил только номер телефона своего общежития, написанный дрожащей рукой на клочке бумаги от сигаретной пачки.

— Это кто? — спросила Надежда, подмигивая.

— Сварщик, — ответила Нигора, и в ее голосе впервые прозвучало что-то такое, от чего Надежда присвистнула.

— Ох, Нигорка, — сказала она. — Осторожнее. Северные романы — они крепкие.

Нигора спрятала бумажку в карман платья — туда, где сердце. И всю дорогу до общежития шла и улыбалась. Полярная ночь вокруг была черной-черной, но ей казалось, что где-то там, за тучами, снова зажглась звезда.

На следующий день она позвонила. Саша ответил после первого гудка — будто ждал.

— Пойдем завтра в кафе «Северное сияние», — сказал он. — Там вкусно!

— У меня уроки до двух часов дня, — ответила Нигора.

— У меня смена до шести, — сказал Саша. — Значит, в семь. Я зайду за тобой.

Она положила трубку и долго смотрела на телефон, висящий в коридоре общежития. Рядом прошла вахтерша тетя Галя, заметила ее лицо и спросила:

— Чего, девонька, влюбилась?

— Нет, — ответила Нигора, и это была первая ее ложь на севере. — Это просто... физика. Притяжение.

Она еще не знала, что Саша станет ее самым большим и самым сладким нарушением всех известных ей законов. Законов отца, традиций, собственного страха.

Но это будет потом. А пока она шла по коридору, неся в кармане клочок бумаги с номером, и чувствовала, как внутри у нее — впервые в жизни — тает что-то очень холодное и давно замерзшее.

9. Инкубатор

Когда Химари еще училась в школе, в подземном бункере, скрытом под одним из токийских небоскребов, собрались двенадцать человек. Никаких телефонов, никаких записывающих устройств или свидетелей. Только те, кто реально управлял Японией — представители крупнейших кэйрэцу. Старики с цепкими глазами и в дорогих костюмах. Они сидели за длинным столом из черного дерева, и на каждом лице читалась одна и та же мысль: мы теряем страну. Мы теряем себя.

Председатель собрания — глава самого могущественного клана — открыл заседание. Он был седым, сухим, с морщинистым лицом, но глаза его смотрели остро и холодно. Он обвел взглядом присутствующих, убедился, что все на местах, и заговорил: