Мёртвый резерв. Цикл Неприкосновенный запас - НЗ

— Самопроизвольная двигательная реакция.

— Он рисует дверь всем остальным.

В стекло ударили изнутри.

Не в нашу стену. Сначала на верхнем ярусе. Потом ниже. Ещё ниже. Сотни ладоней коснулись крышек капсул.

Датчики заполнили экран:

ФОНОВАЯ АКТИВНОСТЬ ВЫШЕ НОРМЫ.

— Они слышат, — сказала Лида.

— Сенсорная среда общая, — ответила Веденеева.

— Нас?

— Сигналы друг друга.

— Достаточно.

Веденеева отключила поиск Н-17.

Не признала. Просто прекратила.

На обратном пути мы забрали Сергея с лестницы. Он сидел там, где оставили, и читал найденный лист К-кандидатов.

— Н-19 звали Михаил Савельев, — сказал он.

— Вспомнил?

— Нет. Нашёл скрытый индекс в подписи. Я сам закрыл имя.

— Почему?

— Его отец был мой подчинённый. После смерти ребёнка потребовал остановить программу. Я перевёл его в другой сектор и продолжил.

— Ты или оригинал?

— Оригинал. Я помню перевод. Смерть была заблокирована отдельно.

— Теперь отвечаешь?

— За то, что знаю сейчас, — да. За наказание — не мне решать.

— Удобная новая жизнь.

— Нет имущества, семьи, должности. Пять-семь лет больного сердца. И чужая смерть в памяти. Не особенно.

— Зато молодой организм.

— Хочешь обменяться?

Я посмотрел на него.

Первое раздражение, не служебная фраза. Новая жизнь начинала портить характер.

— Нет.

— Тогда перестань считать моё тело выгодой.

— Перестань называть моё запасным.

— Согласен.

Мы поднялись к собранию.

В бывшем грузовом зале ждали сто двенадцать жителей посёлка, сорок работников смены, наша группа и трое восстановленных. Кочета привезли на койке; температура снизилась. Он потребовал поставить ближе к выходу, потому что у любого собрания должен быть путь отхода.

В центре лежали три журнала: Анны, Оли и Марии. Рядом — распоряжение Сергея об отказе в семейных правах, список детских кандидатов и отчёт о субстрате Веденеевой.

Никто не стоял на возвышении.

Начала Анна.

— Вчера мы узнали, что под нами хранят двенадцать тысяч четыреста профилей. Реестр показывает двести восемнадцать свободных тел, но физическая сверка находит на объекте двести семнадцать. Три профиля завершили восстановление, Сергей-74 проходит его отдельно. Носитель Н-17 ушёл сам. НЗ-3 считает начальником Александру Веденееву. Посёлок её не выбирал и раньше о ней не знал.

С задних рядов спросили:

— Она насос спасла?

— Вместе с Романом.

— Врачей может вернуть?

— Может загрузить архив врачей в носителей, — сказала Лида. — Это не то же самое.

— Лечить смогут?

— Вероятно.

— У нас двое умерли прошлой зимой без хирурга.

Веденеева не перебивала. Ждала, пока польза заговорит за неё.

Староста посёлка поднялся. После семи часов в комнате ожидания у него дрожала левая рука.

— Если это люди, почему держали внизу?

— Проектный резерв, — ответила Веденеева. — До активации носители не имели самостоятельной биографии.

— Один ушёл.

— Сбой.

— Сбои далеко уходят?

Зал загудел.

Анна подняла ладонь.

— Решаем не всю жизнь сегодня. Первое: запускать ли первую очередь до проверки согласия носителей и профилей.

— Профили мёртвые, — сказал кто-то.

Сергей-74 ответил:

— До тела я мог говорить, помнить и просить. Но не чувствовал последствий. Не называйте это полноценной жизнью. И не называйте отсутствием.

— А сейчас?

— Сейчас я отдельный человек, которому выдали память Сергея Горина.

— Вы умеете чинить К-линии?

— Да.

— Тогда нам какая разница, как называть?

— Вам — пока никакой. Мне — вся.

Веденеева выступила после.

Не рассказывала о долге перед государством. Показала список зимних рисков. Реакторный инженер умер пять лет назад. Единственный хирург — шесть. Специалист по очистке воды — три. Архивы сохранены. Без них вероятность остановки тепла зимой — тридцать восемь процентов, прогнозируемые смерти — от ста десяти до ста восьмидесяти человек.

На объекте и в соседних посёлках.

— С загрузкой? — спросил я.

— Риск снижается до девяти процентов.

— Цена?

— Три носителя первой очереди и ресурс среды.

— Что происходит с их фоновой личностью?

— Интегрируется или подавляется.

— Процент?

— Не измеряется отдельно.

— Значит, может исчезнуть полностью.

— Да.

Зал снова загудел. Но уже иначе. Перед людьми лежали не зло и добро. Три неизвестных носителя против сотни знакомых зимой.

Веденеева умела выбирать честные числа, когда они работали на приказ.

— До решения первая очередь не запускается, — сказала Анна.

— Температурная авария показала срочность, — возразила Веденеева.

— И показала, что живой Роман знает систему лучше архива.

— Вместе эффективность выше.

— Тогда вместе и решать.

Голосование назначили после осмотра носителей и разговора с профилями врачей. Не раньше следующего дня.

Веденеева согласилась.

Слишком легко.

Потому что в момент, когда люди подняли руки за отсрочку, на нижнем уровне включился новый контур.

Экран в зале показал:

СТРАТЕГИЧЕСКИЙ РЕЗЕРВ: АВТОНОМНАЯ АКТИВАЦИЯ.

ПРОФИЛЬ СЕРГЕЯ ГОРИНА — 91%.

НОСИТЕЛЬ К-17 — СОВМЕСТИМОСТЬ ПОДТВЕРЖДЕНА.

Я посмотрел на Веденееву.

— Вы обещали не менять приоритет.

— Я не меняла.

— Кто?

Сергей-74 ответил раньше:

— Я.

Все повернулись к нему.

Он держал старую служебную карту. На ней горел уровень четыре.

— Когда открыл лабораторию, доступ восстановил последнюю незавершённую команду оригинала, — сказал он. — Я не знал, пока не увидел статус.

— Какую команду?

— Если К-17 вернётся на НЗ-3, активировать мою последнюю версию.

— Зачем?

— Чтобы завершить то, ради чего меня записали пятого июня.

— Что именно?

Сергей-74 посмотрел на экран.

— Сделать тебя мной.

Глава 5. Учебный город

Город под землёй строят по двум причинам.

Чтобы выжить снаружи.

Или чтобы не знать, что снаружи есть.

Учебный город НЗ-3 относился ко второй категории. Его жители восемь лет ходили на работу, покупали хлеб и возвращались домой в квартале длиной сто двадцать метров. Солнце включалось по расписанию. Дождь подавали через форсунки. Зима стоила дорого, поэтому выпадала раз в четыре года на шесть часов.

Никто из жителей не имел тела.

Пока.

Автономная активация Сергея-91 не выдала ему тело и не начала загрузку первой очереди. Она восстановила его командный контур, привязала к К-17 и продолжила уже запущенный отсчёт. Изолировать последнюю матрицу Веденеева отказалась: по её словам, резкое отключение только ускорит неконтролируемую интеграцию. Решение отложили до следующего собрания — вместе с вопросом, кого вообще собираются восстанавливать.

После собрания Веденеева предложила показать первую очередь. Анна потребовала допустить всех желающих. Веденеева согласилась на двенадцать человек: пропускной контур города не выдержит больше внешних моделей одновременно.

— Мы не профили, — сказала Тая.

— Для пропускной системы — посетители с временной моделью.

— Тело останется при нас?

— Да.

— Письменно.

Веденеева подписала.

После газа устные обещания имели срок до ближайшей вентиляции.

Пошли я, Вера, Тая, Мария, Лида, Анна, Роман, Зоя, Сима, Оля, Сергей-74 и Веденеева. Плечо Анны после удара цепью было зафиксировано повязкой; Мария отделалась ушибом бедра и шла сама. Кочета оставили у Елены. Он потребовал письменный акт, что его не исключили из экипажа. Лида написала: «Временно не участвует по причине наличия у организма здравого смысла».

Кочет расписался: «Возражаю».

Спускались на минус двадцать четвёртый уровень. Лифт теперь открыли для всех по бумажному списку. Мария вошла последней, Тая держала дверь, я считал этажи вслух. На четырнадцатом Мария перестала смотреть на стены. На двадцатом Вера взялась за мою руку. Не от страха лифта. Чем глубже, тем громче становились профили.

— Сколько? — спросил я.

— Сорок восемь активных в городе. Остальные спят.

— Веденеева говорила о сорока восьми телах первой очереди.

— Сначала выбирают людей. Потом тела.

Лифт остановился.

Двери открылись на площадь.

Брусчатка настоящая. Дома — фасады глубиной в две комнаты. За нарисованными окнами свет. На площади фонтан, в нём вода текла по кругу. Потолок скрывался за голубыми панелями. Облака двигались повтором: большое слева, два маленьких, птица, которой не существовало.

По улице шли люди.

На первый взгляд.

У женщины с сумкой локоть сгибался на два градуса меньше. У дворника шаги звучали металлом. Ребёнок возле фонтана не моргал. Под одеждой учебные рамы: стальной скелет, приводы, мягкая оболочка лица и рук. Профили управляли ими из вычислительного контура.

— Зачем лица? — спросила Сима.

— Для адаптации к собственному образу, — сказала Веденеева. — Рамы воспроизводят внешность приблизительно. После допуска профиль получает биологический носитель с точной морфологией.

— Они знают, что железные?

— В начале цикла — нет. Осознание вводится на третьем этапе.

— Сейчас какой?

— У каждого свой.

Женщина с сумкой подошла к Веденеевой.

— Александра Константиновна, автобус снова опоздал.

— Зафиксировано, — ответила та.

— Я могу идти? У меня смена через двадцать минут.

— Идите.

Женщина ушла к остановке. За углом не было дороги, только разворотный круг. Через семь минут она вернётся в автобусе, который объедет квартал.

— Кто она? — спросила Анна.

Веденеева открыла список.

— Ирина Бойко, специалист по турбинам, семьдесят два процента. Умерла в семьдесят девятом. Проходит проверку устойчивости расписания.

— Автобус специально опаздывает?

— Да.

— Зачем?

— Оригинал имел конфликт с потерей контроля. Проверяется способность продолжить функцию при отклонении.

— Она думает, что опоздает на работу.

— Эмоциональная реакция необходима для диагностики.

— Можно было спросить.

— Ответ не равен поведению.

Тая посмотрела вслед Ирине.

— Поэтому вы врёте ей городом.

— Поэтому моделируем условия.

На здании висела вывеска «ПРОДУКТЫ». Зоя вошла. Мы за ней. На полках стояли пустые коробки с довоенными названиями. Продавец — мужчина в синем фартуке — пробивал покупки женщине. Сканер пикал, хотя внутри упаковок лежали деревянные бруски.

— Хлеб свежий? — спросила Зоя.

— Сегодняшний.

— Где пекли?

— Хлебозавод номер четыре.

— Его нет.

Продавец замер.

Лицо сохранило улыбку, глаза ушли вправо. Система искала ответ.

— После реорганизации поставщик не указывается, — сказал он.

— Дата?

— Сегодня.

— Какая?

Он назвал двадцать девятое мая семьдесят восьмого.

Дату записи.

— Каждый день одна? — спросила Зоя.

— Для него — да, — сказала Веденеева. — Он специалист распределения. Календарная ориентация не нужна на первом этапе.

Зоя взяла деревянный хлеб.

— А срок?

— Сорок восемь часов, — ответил продавец.

— Почему?

— Норматив.

— Если день не меняется, хлеб портится?

— Нет.

— Тогда зачем срок?

Продавец снова завис.

— Норматив, — повторил он.

Я положил брусок на прилавок.

— Как тебя зовут?

— Константин Пахомов.

— Ты когда-нибудь ел этот хлеб?

— Еда в учебной раме не предусмотрена.

Он понял раньше, чем Веденеева сказала, что третий этап ещё не наступил.

Механические пальцы коснулись рта.

— Рама? — спросил Константин.

В магазине погас свет.

Продавец застыл.

— Что сделали? — спросила Тая.

— Перевела профиль на паузу. Преждевременное осознание нарушает цикл.

— Верните.

— После коррекции контекста.

— Мы задали вопрос.

— На этапе симуляции внешние вопросы должны соответствовать сценарию.

— Письменное условие этого не содержало, — сказала Анна.

Веденеева открыла наш допуск. Действительно, не содержало.

— Ошибка оформления, — сказала она.

— Ваша, — ответила Анна. — Верните его.

Свет включился.

Константин опустил руку. Посмотрел на нас.

— Я рама?

— Сейчас у тебя учебное тело, — сказала Лида.

— Где моё?

— Оригинальное умерло. Нового ещё нет.

Он держался за прилавок. Приводы пальцев жужжали.

— Я умер?

— Человек, чья память у тебя, умер, — сказала Мария. — Ты сейчас говоришь.

— Какая дата?

Оля назвала.

Константин переспросил. Потом посчитал восемь лет.

— Магазин настоящий?

— Стены, — ответила Зоя. — Хлеб деревянный.

Он взял брусок и ударил о прилавок. Звук получился честнее запаха.

— Я продавец?

— В архиве специалист распределения, — сказала Веденеева.

— Я не спрашивал архив.

— Что помните о работе?

— Таблицы. Склады. Тарифы. Жена говорила, что я даже суп распределяю по категориям.

— Хотите продолжить?

Константин посмотрел на деревянный хлеб.

— Хочу сначала поесть.

В учебной раме не было желудка.

Зоя записала его желание.

— Когда получит тело? — спросила она.

— Его квалификация ниже приоритета первой очереди, — сказала Веденеева.

— Тогда зачем будили?

— Проверка профиля проводится заранее.

— Он может ждать годы?

— Да.

Константин услышал.

— В магазине?

— Контур сна экономит ресурс.

— То есть снова выключите.

— До выделения носителя.

Он повернулся к Зое.

— Не хочу.

— Что?

— Выключаться.

— Сколько энергии требуется раме? — спросила Зоя.

— Ноль целых восемь киловатт-часа в сутки, — ответила Веденеева. — Плюс вычислительный профиль.

— В банке носителей сколько?

— Поддержание одного тела — четыре целых две.

— Значит, рама дешевле.

— Но город рассчитан на сорок восемь активных. Дополнительные профили снизят скорость симуляции.

— Пусть автобус ездит реже.

Константин остался включённым. Временно, до собрания. Ведомость расхода получила новую строку: один человек — ноль целых восемь киловатт-часа плюс неизвестная вычислительная доля.

Мёртвому впервые назначили суточный паёк электричества.

Мы вышли на улицу.

Ирина всё ещё ждала автобус. Теперь опоздание составляло сорок минут. Она ходила вдоль остановки, прижимала сумку к боку. Увидела нас.

— Вы из управления?

— Нет, — сказала Анна.

— Передайте, маршрут сорван третий раз. Я напишу жалобу.

— Кому?

— Начальнику транспортного отдела.

Иосифа с нами не было. Он мог оказаться тем начальником по старой структуре. Учебный город проверял людей внутри системы, чьи руководители лежали в других архивах.

— Как вас зовут? — спросила Тая.

— Ирина Бойко.

— Хотите знать, почему автобус не приходит?

Веденеева сказала:

— Не нарушайте второй профиль.

Ирина услышала.

— Какой профиль?

Тая ответила ей, не Веденеевой:

— Автобус опаздывает специально. Это проверка.

— Чего?

— Вас.

— Кто проверяет?

— НЗ-3.

Ирина посмотрела на небо. Облако с птицей снова прошло слева направо. Она увидела повтор.

— Сегодня двадцать девятое мая?

— Нет.

— Какая дата?

Тая назвала.

Ирина уронила сумку. Из неё высыпались металлические детали — одинаковые цилиндры, реквизит смены.

— Мой сын?

— В архиве есть родственники? — спросила Анна Веденееву.

— Сын погиб при Цветении. Профиль отсутствует.

— Скажите сами.

Веденеева сказала.

Ирина села на остановку.

Рама не могла плакать. Она издавала звук дыхания, но воздуха не требовалось. Поэтому горе выглядело как техническая неисправность: плечи двигались, лицо оставалось сухим.

— Вы знали, что она спросит? — сказала Лида.

— Вероятность семейного запроса восемьдесят три процента.

— И всё равно держали в мае.

— До третьего этапа.

— Чтобы горе не мешало тесту?

— Чтобы сначала проверить функцию.

Ирина подняла голову.

— Какая функция?

Веденеева перечислила квалификацию по турбинам.

— Реактор работает?

— Да.

— Кто обслуживает?

— Местные механики без полного образования.

— Покажите.

— Сначала завершите тест.

— Я сорок минут ждала автобус, которого нет восемь лет. Тест завершён.

Веденеева не нашла в протоколе подходящего ответа.

Роман дал Ирине схему текущего контура. Она разложила на скамье металлические цилиндры и использовала как указатели. За пять минут нашла две ошибки в балансировке и одну старую схему, которую после аварии изменили.

— Это опасно? — спросил Роман.

— Нет. Просто теряете шесть процентов тепла.

— Веденеева считала четыре.

— Она не турбинист.

Веденеева приняла поправку.

Ирина получила временный доступ к реальным данным без биологического тела. Роман обещал поставить в машинном зале камеру и микрофон. В обмен она согласилась пройти проверку новых схем, а не старого автобуса.

Учебный город потерял пассажира и получил инженера.

— Если каждому рассказать, симуляция закончится, — сказала Веденеева.

— Хорошо, — ответила Тая.

— Нет. Без проверки мы загрузим нестабильные профили.

— Тогда проверяйте правдой.

— Человек ведёт себя иначе, когда знает, что его проверяют.

— Это его право.

— И цена ошибок для реактора?

Роман вмешался:

— Я тоже знал, что меня проверяют, когда пришёл учеником. Всё равно ошибался.

— Ваши ошибки контролировал мастер.

— Вот и контролируйте восстановленных живыми людьми.

Веденеева посмотрела на Ирину, которая уже спорила с Романом о подаче пара.

— Это медленнее.

— Люди вообще медленные, — сказал я. — Поэтому мы восемь лет стареем, пока ваши записи ждут.

С площади свернули к больнице.

Фасад имел четыре этажа, но внутри — операционная, кабинет и коридор, замкнутый кольцом. По нему санитар катал одного и того же пациента. На табло менялись фамилии. Тело на каталке было учебной куклой с программируемыми симптомами.

Главного врача звали Андрей Мохов.

Рама воспроизводила мужчину пятидесяти лет с лысиной и тяжёлыми веками. Он оперировал куклу через настоящий хирургический интерфейс: движения считывались, система моделировала ткань и кровь.

Мы вошли во время шва на сосуде.

Мохов не обернулся.

— Маски.

— Здесь нет инфекции, — сказала Веденеева.

— В моей операционной есть.

Она надела маску.

Мы тоже. Даже рамы соблюдали стерильность, если помнили последствия.

Мохов закончил шов, проверил кровоток, дал команду закрывать. Учебный санитар повёз куклу по кольцу.

— Исход? — спросила Лида.

— Если модель честная — выживет. Разрыв селезёночной артерии, потеря литра двести, доставка поздняя.

— Почему не удалили селезёнку?

— Пациент двенадцати лет. Сохранил.

— Риск повторного кровотечения?

— Девять процентов.

Лида посмотрела запись операции.

— Хорошая работа.

— Кто вы?

— Лида Сомова. Врач.

— НЗ-1?

— Была там.

— Почему «была»?

— Долго объяснять.

— Тогда после обхода.

Мохов снял перчатки. Под резиной металлические пальцы. Он не посмотрел.

— Сегодня какой день? — спросила Анна.

— Тридцатое мая семьдесят восьмого.

— Нет.

— В отделении часы спешат?

— На восемь лет.

Мохов посмотрел на Веденееву.

— Это следующий этап?

— Да.

— Моя жена?

— Профиль отсутствует. Биологическая смерть подтверждена в семьдесят девятом.

Он сел.

Не пытался плакать. Врач сначала проверял сведения.

— Причина?

— Пневмония после Цветения.

— Дети?

— Дочь эвакуирована. Последний статус — жива на восемьдесят первом году. Дальше связи нет.

— Имя поселения?

— Закрыто до завершения теста.

Мохов встал.

— Тогда завершайте.

Веденеева вызвала тестовую панель. Медицинские вопросы, биографические, реакция на изменение условий. Мохов отвечал точно. Назвал технику операции, дозы, порядок эвакуации. Помнил адрес, школу дочери, любимую книгу жены.

Последний вопрос:

ДАТА РОЖДЕНИЯ СУПРУГИ.

Мохов назвал двенадцатое марта.

Панель покраснела.

НЕВЕРНО. 21 МАРТА.

— Я всегда путал, — сказал он. — Она сердилась.

БИОГРАФИЧЕСКОЕ ОТКЛОНЕНИЕ. ЛОЯЛЬНОСТЬ СЕМЕЙНОМУ ПРОФИЛЮ НИЖЕ НОРМЫ.

— Как связаны цифры и лояльность? — спросила Лида.

— Контрольная точка, — ответила Веденеева. — Оригинал в последней анкете назвал двадцать первое.

— Потому что жена стояла рядом, — сказал Мохов. — Один раз запомнил.

Панель продолжила:

РЕКОМЕНДАЦИЯ: ПОВТОРНАЯ КОРРЕКЦИЯ БИОГРАФИЧЕСКОГО СЛОЯ.

— Что это? — спросил Мохов.

Веденеева ответила:

— Повторная загрузка с усилением контрольных связей.

— Операцию помнить буду?

— Да.

— Жену?

— Точнее.

— Не хочу точнее. Она смеялась каждый год, когда я путал.

— Ошибка снижает устойчивость профиля.

— Нет. Ошибка — часть устойчивости.

Свет операционной изменился с белого на синий.

Рама Мохова застыла по плечи. Система начала изъятие профиля.

— Остановить, — сказала Лида.

— Рекомендация выполняется автоматически при критическом отклонении, — ответила Веденеева.

— Это не критическое.

— Порог установлен испытаниями.

Мохов ещё мог говорить.

— Дочь. Поселение.

— Остановите и скажу, — потребовала Лида.

Веденеева приложила ладонь к панели.

ОТМЕНА НЕДОСТУПНА ПОСЛЕ НАЧАЛА ИЗЪЯТИЯ.

Механические пальцы Мохова сжались.

— Не дайте им исправить жену.

Мария поставила пустой чёрный ящик на операционный стол.

— Можно перенаправить профиль?

— Контрольная сумма не совпадёт, — сказала Веденеева.

— Я не спрашиваю, примет ли система.

Сергей-74 подошёл к сервисной панели.

— Ящик К-28 имеет военный формат. Нужен временный адрес.

— Это повредит Марию? — спросил я.

— Ящик пуст, — ответила она. — Моя текущая версия здесь.

— А копия?

— В архиве. Не в этом.

Вера положила руку на раму Мохова.

— Быстрее. Он теряет слова.

Сергей ввёл адрес. Мария открыла ящик. Внутри загорелась тонкая рамка.

Веденеева не мешала.

— Если нарушите перенос, профиль может распасться.

— Если не нарушим, его исправят, — сказала Лида.

— Навык сохранится.

— Мы спасаем не навык.

Сергей перевёл поток.

Свет в лице Мохова погас. Чёрный ящик нагрелся. На крышке появился процент:

АНДРЕЙ МОХОВ — 76%. ПЕРЕНОС НЕ ЗАВЕРШЁН.

Было семьдесят восемь.

Два процента остались в учебном городе.

— Андрей? — спросила Мария.

Из ящика пришёл хриплый голос:

— Двадцать первое.

Пауза.

— Или двенадцатое. Не исправляйте.

Лида закрыла глаза.

— Не будем.

Система города объявила Мохова утраченным.

Не спасённым в другой носитель. Не перемещённым. Утраченным.

В операционной погасло синее освещение. Учебный санитар вывез куклу на очередной круг. Через минуту вернулся с другим именем на табло. Главного врача больше не было, но обход продолжался.

— Верните профиль, — сказала Веденеева.

— Куда? — спросила Мария.

— На повторную коррекцию.

— Он отказался.

— В момент изъятия устойчивость была нарушена.

Из ящика ответил Мохов:

— Я сейчас устойчив. Не возвращайте.

— Вы находитесь в незавершённом переносе. Самооценка недостоверна.

— Дайте задачу.

— Какую?

— Медицинскую. Вы проверяли меня датой жены. Проверьте работой.

Лида включила связь с медсектором. Елена ответила сразу:

— У Кочета падает давление, усилилась боль справа в груди и под рёбрами, дыхание стало короче. Справа почти не слышу лёгкое. На УЗИ над диафрагмой быстро прибавляется жидкость.

Лида побежала к лифту.

— Похоже на нарастающий правосторонний гемоторакс, — сказал Мохов из ящика. — После старого раневого канала мог поздно открыться межрёберный сосуд, но по одному УЗИ источник не назвать. Передайте снимки и показатели.

Елена вывела изображение и динамику на крышку. Мохов увеличил тёмный карман над диафрагмой.

— Жидкости стало больше, давление падает. Нужны немедленная подготовка крови, дренирование и операционная. Если кровотечение продолжается — ревизия и остановка источника.

— Здесь есть операционная, — сказала Веденеева.

— Настоящая? — спросил Мохов.