Анатомия тьмы

4.3. Еда была

Вот точка, в которой кейс Бенгалии ломает шаблон, и её надо проговорить медленно. Голод 1943 года не был голодом пустых полей. Рис в Бенгалии был: на складах торговцев, в закромах зажиточных, в распределительной системе, которая кормила город и армию. Калькутта — город военных и чиновников — была «защищена»: туда еду везли, потому что город умел за себя постоять, а деревня — нет [16]. Вот она, римская механика из психологического слоя, работающая в XX веке: раздача идёт не туда, где нужда, а туда, где угроза. Деревня умирала бесшумно и не опасно. Город жил шумно и опасно. Распределительная машина сделала выбор без всякого злодея — просто по весу угрозы.

Сен оформил это в жёсткий вывод: голод 1943 года был «бум-голодом» — катастрофой на фоне военного оживления экономики, когда одни доходы росли, а другие нет, и цена съела тех, чьи доходы стояли [16]. Запомни выражение. Оно убивает самую уютную сказку о голоде — сказку «просто не хватило». Почти никогда «просто не хватает». Почти всегда кому-то хватает, а кому-то нет, и линия между ними проведена не погодой, а устройством: правом, ценой, властью, голосом. Голод — это способ, которым общество распределяет нехватку. А распределяет общество нехватку всегда снизу вверх по лестнице силы. В первой главе это звучало про козла отпущения. Здесь — про миску. Механизм один.

4.4. Механизм по винтикам

Разберём, как собралась эта катастрофа, — по той же схеме, что Страсбург в первой главе, чтобы было видно: станок один, эпохи разные.

Винтик первый: дефицитный фон — бедная провинция без подушки, где цена еды для нижних слоёв и есть граница жизни. Винтик второй: удар по логистике — изъятие лодок, потеря импорта: не голод, но паралич рынка. Винтик третий: слух и цена — паника поднимает цену, цена оправдывает панику; спекуляция здесь не порок отдельных торговцев, а рациональное действие каждого: придержи — заработаешь, продай — прогадаешь; злодея нет, есть равновесие, в котором все держат, пока слабые не начнут умирать. Винтик четвёртый: асимметрия правомочий — те, кто продаёт труд и покупает еду, против тех, кто держит еду; война усилила асимметрию, накачав экономику деньгами неравномерно. Винтик пятый: безгласность жертв — колония: ни выборов, ни газеты, которая могла бы кричать в полный голос; цензура военного времени; пресса Индии прорвётся к осени — и вот тогда, с фотографиями умирающих на улицах Калькутты, машина наконец заворочается: ещё одно подтверждение формулы Сена, что голод убивает там, где о нём можно молчать [16][38]. Винтик шестой: приоритеты дальних кабинетов — решения принимались в Лондоне и Дели о людях, которых решавшие никогда не видели и не увидят; расстояние — смазка машины. Винтик седьмой: отсутствие единого «виноватого» — спроси, кто убил три миллиона, и получишь в ответ список из циклона, войны, японцев, торговцев, чиновников, логистики, цены. Все правы. Никто не ответственен. Машина не оставляет почерка.

И вот деталь, которая ставит точку в разборе. В архивах той катастрофы есть свидетельства о людях, которые шли из деревни в Калькутту умирать — потому что в городе раздавали рисовую похлёбку, а в деревне не было уже сил. Они умирали на тротуарах города, где в магазинах была еда, — умирали в нескольких шагах от витрины, за стеклом которой лежало то, что могло бы их спасти, и единственной стеной между ними была цена [16][38]. Этот образ — тротуар и витрина — стоит оставить на полях всей главы: в нём весь XX век голода, весь переход от пустого поля к полному магазину, весь ответ на вопрос, почему Сен писал о правомочиях, а не о тоннах. Стекло витрины — самая тонкая стена в истории человечества и самая смертоносная. Её не взламывают, потому что она легальна. Её не штурмуют, потому что она прозрачна: через неё видно еду, и это самое жестокое из всех свойств стен.

4.5. После и выводы

Чем закончилась история Бенгалии? Тем, чем заканчиваются такие истории: комиссией, отчётом, цифрами, которые расходятся, и уроками, которые выучили не все. Комиссия 1945 года назвала свои полтора миллиона и раздала аккуратные упреки; демографы позже пересчитали в сторону увеличения; Сен превратил катастрофу в теорию; теория — в Нобелевскую премию; Нобелевская премия — в параграф учебников [16][38]. Мёртвых это не воскресило, но живым оставило инструмент: теперь, когда где-то в мире начинается голод, первый вопрос специалиста — не «сколько там урожая», а «чьи правомочия рушатся и почему молчит пресса». Инструмент хороший. Жаль, что он каждый раз покупается такой ценой.

Для этой книги кейс Бенгалии — доказательство центрального тезиса главы в его окончательной форме. Голод не стихия. Голод — распределение. Распределение — власть. Власть, распределяющая еду, — древнейшая власть на земле, старше короны и веры, и она никуда не делась: она сменила глиняную табличку на цифровую, храмовый амбар на государственный резерв, префекта анноны на чиновника с иным названием. Смотри на миску — увидишь трон. Это не метафора. Это чертёж, и он уже пять тысяч лет в производстве без изменений в узле раздачи.

4.6. Хор голодающих столетий: что повторяется

Прежде чем закрыть кейс, полезно — и страшно — встать над ним и посмотреть на все большие голоды нового времени разом. Ирландия 1845–1852 годов: картофельная фитофтора, миллион умерших, миллион эмигрировавших, — и вывоз продовольствия из голодающего острова, продолжавшийся, потому что соблюдались контракты и цена [37]. Украина 1932–1933 годов: изъятия, запреты, миллионы жертв, споры об умысле при бесспорной машине [18]. Бенгалия 1943 года: еда была, доступа не было [16]. Голландия 1944–1945 годов: оккупация, блокада, точно датированная катастрофа, ставшая лабораторией на десятилетия [19]. Эфиопия 1983–1985 годов: засуха на фоне войны, грузовики помощи на фоне политики, и снова спор о том, чего было больше — непогоды или решений; и здесь исследователи приводят разные акценты, а жертвы считаются сотнями тысяч [16]. Разные континенты, идеологии, века — и страшная однородность конструкции.

Смотри, что повторяется в каждом эпизоде, без исключений. Первое: нигде голод не был чистой непогодой — везде непогода или её эквивалент легли на уже готовую машину: на бедность без подушки, на войну, на власть, которая не отчитывается перед теми, кого кормит. Второе: везде еда в радиусе доступа существовала — за границей, за ценой, за документом; умирающие умирали не в пустыне, а в зоне досягаемости, до которой не дотянулись их правомочия. Третье: везде удар лёг по лестнице снизу — батрак, бедняк, ребёнок, старик, — и везде верхние ступени пережили голод сыто, иногда — прибыльно. Четвёртое: везде информация была заложником: цензура, отрицание, «перегибы на местах», поздние признания; голод двадцатого века — это всегда ещё и битва за право знать, что он идёт [16]. Пятое: везде после приходила комиссия, цифра, спор историков — и ни разу не пришло то, что могло бы называться возмездием за масштаб. Голод не оставляет подсудимых. Голод оставляет тома.

И тогда — последний шаг кейса, самый холодный. Если конструкция повторяется столетиями при полной смене декораций, значит, дело не в декорациях. Дело в чертеже: запас у одних, нужда у других, мерка в руке власти, молчание вместо сигнализации. Пока этот чертёж существует, большой голод не отменён — он в отпуске. Технологии накормили миллиарды, и это правда, и это чудо инженерии, которому глава отдала должное у Мальтуса и азота [32]. Но чудо инженерии не отменяет социологию мерки: в мире, производящем еды больше, чем нужно, люди продолжают голодать — реже, локальнее, но по той же схеме доступа. Отменить голод навсегда нельзя улучшением поля. Можно — только изменением того, кто и как решает, кому есть. А это уже не агрономия. Это следующие главы книги.

5. НЕУДОБНАЯ ПРАВДА

Блок без украшений. Читай медленно.

Первое. Почти всё, что ты считаешь достижениями цивилизации, — побочный продукт дефицита. Собственность — это защищённый запас. Закон — это тариф и мера, придуманные там, где было что отмерять и отнимать. Государство — это машина по изъятию и раздаче зерна, обросшая за пять тысяч лет флагами, гимнами и конституциями, но не сменившая двигатель. Брак — договор о еде и наследстве, к которому позже приделали чувства. Война — способ перераспределить чужой запас. Ни один из этих институтов не придуман злыми людьми и не придуман добрыми. Они выросли из простого факта, что зерно лежит, а человек голоден. Всё остальное — комментарии [2][8][12].

Второе. Власть над едой — полная власть, и любая власть это знает. Тот, кто контролирует запас и его распределение, не нуждается в убеждении, пропаганде и даже в терроре — ему достаточно списка и нормы. Поэтому всякая власть, от храмового кладовщика Урука до любого позднего наследника, тянется к трём вещам: к запасу, к учёту и к раздаче. Запас — это рычаг; учёт — это глаз; раздача — это рука. И лояльность, купленная миской, — самая надёжная лояльность из существующих, потому что она телесна: её не переубедишь аргументом, её можно только перекормить — а перекармливать некому [16][29].

Третье. Твои принципы — функция твоей сытости. Это самое неприятное предложение в главе, и оно подкреплено лучше всего: лабораторией Киза, полевой работой Шафира и Муллайнатана, архивом всех голодов. Принципы требуют пропускной способности; дефицит её зажимает; дальше — туннель, сужение круга, анестезия справедливого мира, благодарность к раздающему [21][24][28]. Никто не проходил проверку голодом по своей воле дважды. И никто из не проверенных не имеет права на уверенность. Имеет право на надежду — да. На уверенность — нет.

Четвёртое, и последнее. Голод редко бывает нехваткой. В современном мире, который производит еды больше, чем съедает, голод — это почти всегда решение: чьё-то или чьё-то бездействие, что та же подпись. Еда есть; доступа нет; доступ распределяется властью; власть распределяет доступ по весу угрозы, а не по глубине нужды [16]. Значит, вопрос «почему они голодают?» — неправильный вопрос, удобный вопрос, сытный вопрос. Правильный вопрос: «кто стоит между ними и едой — и с какой меркой в руке?». На этот вопрос отвечать неприятно. Именно поэтому его не задают.

6. Ироничная пауза. Инспекция в муравейнике

Жил-был муравейник — образцовый, фондовый, с амбаром. И прилетела в него инспекция, в мундире, с блокнотом.

— Докладывай устройство, — сказала инспекция.

— Устройство простое, — сказал старший муравей. — Все работают, запас общий, распределение по списку. Список составляет амбарный комитет. Комитет назначает охрану амбара. Охрана амбара охраняет комитет. Круг замкнут, как видите, и в круге этом царит гармония.

— А если кто-то возьмёт без списка? — спросила инспекция.

— Таких случаев не бывает, — сказал старший муравей. — Возможность исключена конструктивно: ключ от амбара у комитета, а совесть у муравьёв. Совесть, как показывает практика, великая сила, но с амбаром не совпадает по расписанию.

— А если неурожай? — спросила инспекция.

— Тогда список сокращается, — сказал старший муравей. — Сначала исключаются те, кто дальше от амбара. Потом те, кто дальше от комитета. Потом, в порядке естественной убыли, те, кто задаёт вопросы. Комитет не исключается никогда: комитет — это память муравейника, а амбар без памяти — просто куча зерна.

— Замечательно, — сказала инспекция, записывая. — И как давно существует эта система?

— С незапамятных времён, — сказал старший муравей. — До нас тут жили муравьи без амбара, вольные, счастливые. Вымерли все. В тот год, когда вымерли, у нас как раз появился первый комитет — так что мы считаем дату основоположной. Памятник основателю стоит у амбара. Муравей с меркой. Красивая работа, бронза.

— А что написано на постаменте? — спросила инспекция.

— «Заботится тот, кто отмеряет», — сказал старший муравей. — Раньше была другая надпись, но её заменили. Старая гласила: «Владеет тот, кто отмеряет». Исторически точнее, но муравьи нервничали. А нервные муравьи плохо носят.

Инспекция поставила отметку «устройство удовлетворительное» и улетела. Муравейник продолжил. Продолжает до сих пор. Сменяются только надписи на постаменте.

7. Иллюстрации

Илл. 1. «Амбар-собор».Тёмная гравюра: гигантское зернохранилище, выстроенное как готический собор — стрельчатые арки, но вместо витражей — зерновые мерки, вместо шпиля — огромная мерная кадка. У подножия — тонкая нить очереди из маленьких фигур с пустыми мисками, уходящая в темноту. На верхней площадке, в единственном пятне света, — одинокая фигура с меркой в руке. Композиция вертикальная, свет — сверху вниз, от мерки к очереди.

Илл. 2. «Весы».Гравюра: огромные рычажные весы в центре листа. На левой чаше — горка зерна; на правой — свитки законов, ключи, маленькие человеческие фигуры. Чаша с зерном перевешивает. Коромысло держит рука, выходящая из тьмы — видна только рука, без тела. Фон — стены с клинописными знаками, тонущие в темноте. Свет — узкий луч на чаши.

Илл. 3. «Пустая миска».Гравюра: стол, за ним — сутулая фигура, перед фигурой — пустая миска. Из миски поднимается дым, и в дыму — город: дома, храмы, короны, корабли, армии. Всё, построенное голодом, вырастает из пустоты миски. Фигура не видит дыма — смотрит в миску. Стиль — плотная штриховка, чёрный фон, свет только на миске и дыме.

Илл. 4. «Осада».Гравюра: город за стеной, но стена сложена не из камней — из мешков зерна и хлебов. Снаружи, в темноте, — осаждающее войско, маленькие огни. Внутри, на стене, — силуэты горожан, смотрящих не на врага, а на стену: они смотрят на еду, которая их защищает. Небо — чёрное, с одной выгравированной звездой. Без подписей.

Илл. 5. «Раздача».Гравюра: сверху, из светлого прорыва в тучах, опускается крупная рука с горстью зерна; внизу — лес поднятых рук. Зерно, падая, превращается в нити — тонкие светящиеся нити тянутся от зёрен к запястьям поднятых рук, как нити марионеток. Композиция диагональная, контраст резкий: свет только на руке-раздающем и на нитях. Фон — толпа в полной темноте.

8. Финал. Вопрос-переворот

Эта глава началась с глиняной таблички — квитанции о зерне. Закончим признанием: табличка не старела. Сменился материал — глина, пергамент, бумага, сервер, — не сменилась строка: кому, сколько, от кого, за что. Ты живёшь внутри этой строки, как жил крестьянин Урука и батрак Бенгалии, и отличие твоего положения от их — не в устройстве мира, а в текущем остатке на твоём счету. Остаток — вещь временная. Устройство — вечное.

Поэтому вопрос главы, заданный в начале, теперь взвешивается иначе: сколько дней голода отделяет тебя от твоих принципов?Миннесота отвечает цифрой, архив отвечает свидетельством, и обе цифры меньше той, что назначает самолюбие. Но книга не имела бы смысла, если бы оставляла только счёт. В знании — не утешение, но возможность: тот, кто знает, что принципы требуют сытости, бережёт не только миску — он бережёт саму возможность оставаться собой, и перестаёт путать собственную добродетель с собственным достатком. Это скромное знание. Оно не спасает мир. Оно спасает от высокомерия — а высокомерие, как показала Бенгалия, обходится дороже всего.

И ещё одно наблюдение на пороге — то, ради которого, возможно, и стоило читать всё вышесказанное. В этой главе власть над едой показана как машина, и машина беспощадна. Но у той же миски есть и другая сторона, и честная анатомия обязана её зафиксировать: весь человеческий опыт делёжки — от мяса у костра до последней корки в блокадном дневнике — это опыт тех, кто внутри машины дефицита умудрялся оставаться людьми. Машина решает многое, но не всё: в щели между нормой и жестом втиснута вся история человечности — кто-то делился, когда не выгодно; кто-то отдавал, когда не видно; кто-то кормил чужих детей, не ведя счёта. Это не отменяет ни одного винтика механизма — но и механизм не отменяет ни одного такого жеста. Держать в голове обе правды сразу — вот позиция, из которой написана эта книга: не утешение и не цинизм, а точный чертёж плюс уважение к тем, кто чертежу не подчинился.

Следующая глава — о том, что происходит, когда голод и страх соединяются в одну руку: об анатомии жестокости. Там будет хуже. Там уже нельзя будет сказать «это биология» — придётся сказать «это выбор». Готовься.

Сноски к главе 2

[1] О происхождении письменности из учёта: Schmandt-Besserat D. Before Writing. Austin: University of Texas Press, 1992; Englund R. K. Archaic Administrative Texts from Uruk. Berlin: Gebr. Mann, 1994.

[2] Храмы-склады Шумера; зерновая природа ранних государств: Scott J. C. Against the Grain: A Deep History of the Earliest States. New Haven: Yale University Press, 2017.

[3] «Первоначальное общество изобилия»: Sahlins M. Stone Age Economics. Chicago: Aldine-Atherton, 1972 (доклад 1966 г.). Критика: Bird-David N. Beyond «The Original Affluent Society» // Current Anthropology. 1992. Vol. 33(1).

[4] Зернохранилище Дхра (Иордания), ок. 9,3–9,5 тыс. лет до н. э.: Kuijt I., Finlayson B. Evidence for food storage and predomestication granaries 11,000 years ago in the Jordan Valley // PNAS. 2009. Vol. 106(27).

[5] Война и земледелие; экономика набегов: Keeley L. H. War Before Civilization. N.Y.: Oxford University Press, 1996.

[6] Ухудшение здоровья при переходе к земледелию: Larsen C. S. Biological changes in human populations with agriculture // Annual Review of Anthropology. 1995. Vol. 24; Cohen M. N., Armelagos G. J. (eds.) Paleopathology at the Origins of Agriculture. Orlando: Academic Press, 1984.

[7] Законы Ур-Намму, ок. 2100 г. до н. э.: Roth M. T. Law Collections from Mesopotamia and Asia Minor. Atlanta: Scholars Press, 1995.

[8] Законы Хаммурапи, ок. 1754 г. до н. э. (о мерах, найме, долгах, §§ 96–126, 257–258 и др.): там же; рус. пер.: Законы Хаммурапи / пер. И. М. Дьяконова // Вестник древней истории. 1952. № 3.

[9] Салическая правда, нач. VI в.; рус. пер.: Салическая правда / пер. Н. П. Грацианского. М.: Госюриздат, 1950.

[10] О «кривых весах» в древневосточных и библейских текстах: Притчи 11:1; 20:23; Книга пророка Амоса 8:5; ср. шумерские гимны с «праведной меркой».

[11] Месопотамские эдикты о «восстановлении справедливости» (mīšarum) и прощении долгов: Graeber D. Debt: The First 5,000 Years. Brooklyn: Melville House, 2011; Hudson M. …and forgive them their debts. Dresden: ISLET-Verlag, 2018.

[12] Собственность, наследование и контроль над женщиной: Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства. 1884; современная оценка и оговорки: Goody J. The Development of the Family and Marriage in Europe. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

[13] Степь и житница; набег как экономика: Khazanov A. M. Nomads and the Outside World. Cambridge: Cambridge University Press, 1984; Barfield T. J. The Perilous Frontier. Cambridge, MA: Blackwell, 1989.

[14] Осада Самарии: 4 Царств 6:24–29 (ослиная голова за восемьдесят сиклей серебра; спор двух женщин).

[15] Осада Иерусалима 70 г. н. э.; эпизод с Марией из Бет-Эзубы: Иосиф Флавий. Иудейская война, кн. VI, гл. 3; о голоде в городе — кн. V. Детали хроник историки читают с оговорками.

[16] Правомочия (entitlements) и голод без нехватки еды; Бенгалия 1943; демократия и пресса: Sen A. Poverty and Famines: An Essay on Entitlement and Deprivation. Oxford: Clarendon Press, 1981; Sen A. Development as Freedom. N.Y.: Knopf, 1999.

[17] Союзническая блокада Германии 1914–1919 и её продление после перемирия: Vincent C. P. The Politics of Hunger: The Allied Blockade of Germany, 1915–1919. Athens: Ohio University Press, 1985. Оценки жертв сильно расходятся.

[18] Голод 1932–1933 гг. в СССР: оценки смертности 3,5–5+ млн (Украина и др. регионы); документированные меры государства; спор о намеренности: Conquest R. The Harvest of Sorrow. N.Y.: Oxford University Press, 1986; Davies R. W., Wheatcroft S. G. The Years of Hunger: Soviet Agriculture, 1931–1933. Basingstoke: Palgrave, 2004 (позиции авторов различаются — обе приведены сознательно).

[19] Голландская голодная зима 1944–1945 («Hongerwinter») и долгосрочные эффекты: Stein Z. et al. Famine and Human Development: The Dutch Hunger Winter of 1944–1945. N.Y.: Oxford University Press, 1975; Heijmans B. T. et al. Persistent epigenetic differences… // PNAS. 2008. Vol. 105(44).

[20] Блокада Ленинграда: норма 125 г в ноябре–декабре 1941 г.; разброс оценок жертв; дневники как источник: Блокадная книга / сост. А. Адамович, Д. Гранин. М.: Советский писатель, 1982; Salisbury H. The 900 Days. N.Y.: Harper &Row, 1969.

[21] Миннесотский эксперимент: Keys A., Brožek J., Henschel A., Mickelsen O., Taylor H. L. The Biology of Human Starvation. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1950 (2 vols.; полевые фазы — 1944–1945).

[22] Делёжка и подвиги в условиях голода — свидетельства: Адамович А., Гранин Д. Блокадная книга; Hartman G. (ред.), воспоминания очевидцев голода 1932–1933 гг. — сборники устных историй (подбор и интерпретация свидетельств — предмет дискуссий).

[23] Грелин и лептин; энергетический гомеостаз: Cummings D. E. et al. A preprandial rise in plasma ghrelin levels… // Diabetes. 2001. Vol. 50(8); Friedman J. M., Halaas J. L. Leptin and the regulation of body weight in mammals // Nature. 1998. Vol. 395.

[24] Наука о дефиците; пропускная способность; туннелирование: Mullainathan S., Shafir E. Scarcity: Why Having Too Little Means So Much. N.Y.: Times Books, 2013.

[25] Фермеры сахарного тростника до/после урожая; эффект ~13 пунктов IQ: Mani A., Mullainathan S., Shafir E., Zhao J. Poverty impedes cognitive function // Science. 2013. Vol. 341(6149).

[26] Маслоу и пирамида: Maslow A. H. A theory of human motivation // Psychological Review. 1943. Vol. 50(4); о том, что пирамиду нарисовали позже и подтверждений жёсткой лестницы нет: Wahba M. A., Bridwell L. G. Maslow reconsidered… // Organizational Behavior and Human Performance. 1976. Vol. 15(2).

[27] Сжатие круга «своих» при дефиците — связка с данными первой главы: Sherif M. et al. The Robbers Cave Experiment. 1961; Tajfel H. et al. 1971.

[28] Вера в справедливый мир как анестезия: Lerner M. J. The Belief in a Just World. N.Y.: Plenum Press, 1980.

[29] Аннона и раздача зерна в Риме; префект анноны; закон Клодия 58 г. до н. э.: Garnsey P. Famine and Food Supply in the Graeco-Roman World. Cambridge: Cambridge University Press, 1988; Erdkamp P. The Grain Market in the Roman Empire. Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

[30] «Panem et circenses»: Ювенал. Сатиры, X, 77–81.

[31] Мальтус Т. Р. Опыт о законе народонаселения. 1798 (анонимно; 2-е изд. — 1803).

[32] Азот и «зелёная революция»: Smil V. Enriching the Earth: Fritz Haber, Carl Bosch, and the Transformation of World Food Production. Cambridge, MA: MIT Press, 2001; о Борлоуге: Borlaug N. E. Nobel Lecture, 1970.

[33] Маркс К. К критике политической экономии. Предисловие. 1859; Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология. 1845–1846.

[34] Руссо Ж.-Ж. Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми. 1755.

[35] Полани К. Великая трансформация. 1944; о «вплетённости» экономики и огораживаниях: там же, гл. 3–6.

[36] Культурный материализм; священная корова и запрет свинины: Harris M. Cannibals and Kings: The Origins of Cultures. N.Y.: Random House, 1977; Harris M. Cows, Pigs, Wars and Witches. N.Y.: Random House, 1974.

[37] Ирландский голод 1845–1852 гг. и вывоз продовольствия: Woodham-Smith C. The Great Hunger: Ireland 1845–1849. L.: Hamish Hamilton, 1962; интерпретации у историков различаются в деталях.

[38] Бенгалия 1943 г.: хронология, «отрицание» лодок, роль администрации; комиссия 1945 г.; спор о роли военного кабинета: Famine Inquiry Commission. Report on Bengal. Delhi, 1945; Mukerjee M. Churchill’s Secret War. N.Y.: Basic Books, 2010 (критическая позиция); Tauger M. B. — альтернативные оценки в Journal of Genocide Research (дискуссия 2010-х). Позиции приведены как спорные.

[39] Дар, взаимность и потлач: Mauss M. Essai sur le don. 1925 (рус. пер.: Мосс М. Очерк о даре // Социальные функции священного. СПб.: Евразия, 2000).

[40] Разрыв эмпатии между «горячим» и «холодным» состояниями: Loewenstein G. Hot-cold empathy gaps and medical decision making // Health Psychology. 2005. Vol. 24(4); Loewenstein G., O’Donoghue T., Rabin M. Projection bias in predicting future utility // Quarterly Journal of Economics. 2003. Vol. 118(4).

[41] Карточные системы двух мировых войн; британское нормирование и его выравнивающий эффект: Zweiniger-Bargielowska I. Austerity in Britain: Rationing, Controls, and Consumption 1939–1955. Oxford: Oxford University Press, 2000; о теневых рынках и обходных практиках при дефиците: Ledeneva A. Russia’s Economy of Favours. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.