Анатомия тьмы

Браунинг, сведя допросы, выделяет состав участия: ядро активных стрелков — меньшинство, но значительное; группа «делавших» — большинство: стреляли, потому что делали все; уклонившиеся — от десяти до двадцати процентов в разные оценки по разным операциям. И дальше — главное: со временем доля уклоняющихся не росла, а падала. Батальон привык. Через месяцы это были профессионалы, которые ездили на «еврейскую охоту» — Judenjagd, поиск прячущихся в лесах и подполах, — как на служебное задание, и обсуждали его без водки и без слёз [1]. Вот что делает время: первый Юзефув стоил батальону обед, водку и бессонницу; десятый стоил ничего. Привыкание, измеренное Гарреттом и Шарот на мелкой лжи [26], здесь измерено на жизнях — и график тот же: ослабление реакции при росте дозы.

4.4. Механизм по винтикам

Разберём Юзефув по схеме, которая уже применялась к Страсбургу и Бенгалии, — станок должен показать те же узлы.

Винтик первый: приказ и авторитет. Задача спущена сверху, в форме, которая не оставляет места для вопросов — оставляет место только для выбора «в строю / из строя». Милгрэм на месте: авторитет забрал ответственность, и большинство приняло это как облегчение [17]. Винтик второй: группа. Из строя выйти — значит оставить товарищей делать грязную работу за тебя; Браунинг называет это главным тормозом отказа: не страх наказания (его не было), а стыд перед своими — не хочешь выглядеть слабым, не хочешь быть тем, кто отсиделся, пока другие стреляли [1]. Это первый круг из главы первой, сжатый до батальона: принадлежность против совести, и принадлежность выигрывает у большинства. Винтик третий: расчеловечивание. Жертвы доставлены в деревню уже оформленные годами пропаганды и месяцами оккупационной лексики — категорией, а не соседями; жандарм, убивавший польского еврея, не убивал того, кто мог быть его гамбургским соседом, — круг был перенастроен заранее, до батальона, государственной машиной языка [7]. Винтик четвёртый: эскалация. Юзефув был первым — потому и страшен для участников; вся последующая карьера батальона — лестница после первой ступени. Винтик пятый: анестезия — водка, обед, смены, рутина; машина позаботилась, чтобы у исполнителя было чем заглушить зеркало. Винтик шестой — и вот он уникален для этого кейса: документированная дверь выхода, через которую не вышли девяносто процентов. Не замурованная дверь — открытая, с крыльцом и табличкой «выход без наказания». Не вышли. Вот ответ Юзефува на вопрос «почему обычные люди»: потому что выход из строя стоит не жизнь — он стоит принадлежность, самоуважение и взгляд товарищей, а для большинства этого достаточно, чтобы остаться в строю и нажать.

И последний винтик, самый неудобный для всех версий сразу: уклонившиеся были, и они были такими же обычными людьми — не героями, не святыми, по протоколам часто просто более старшими, семейными, «не смогли». Их никто не расстрелял, не судил, не опозорил — их перевели. И это разбивает два утешения сразу. Утешение «они не могли отказаться — их бы убили» — разбито: могли, и не убили бы. Утешение «на их месте поступил бы так же любой» — разбито: рядом стояли те, кто не поступил, значит, не любой. Что остаётся? Остаётся самое трудное: между строем и выходом из строя стоит разница, которую нельзя свалить ни на обстоятельства, ни на природу. Эта разница называется человек. В Юзефуве она была распределена примерно как девять к одному. Запомни пропорцию. Она понадобится в финале.

4.5. После Юзефува: что стало с людьми и с уроком

Батальон дослужил войну на тех же задачах: облавы, расстрелы, охота. После войны — следствие, процессы шестидесятых, из которых и выросла книга Браунинга: бывшие резервисты давали показания, седые, пенсионеры, отцы и деды, и показания эти — самый страшный архив XX века не потому, что в них зверства, а потому, что в них быт: «после первого раза было плохо, потом привыкли», «мы не думали об этом», «все делали» [1]. Наказание досталось единицам; большинство ушло в обычную жизнь, вернулось к станкам и прилавкам, вырастило детей. Спроси у этих детей, кем были их отцы, — ответ известен: нормальными. И это не ложь детей. Это правда эпохи: они были нормальными. Нормальность — не стена от зла. Нормальность — почва, на которой зло растёт, если полито приказом, группой и временем.

Что Юзефув говорит этой книге? Три вещи, без которых глава не закончена. Первое: «я бы не смог» и «я бы не стал» — разные предложения, и путать их — самообман. Не смог — про руки, руки у всех работают; не стал — про выбор, а выбор есть у каждого, у кого есть дверь. Второе: отказ не требует героизма в моменте — он требует готовности заплатить ценой принадлежности: тем, что назовут слабым, чужим, не из команды. Эта цена краткая, конечная, переживаемая — и её боятся больше, чем вины на всю жизнь, потому что вина потом и редактируется бесплатно, а взгляд товарищей — сейчас. Третье: те десять процентов, что вышли из строя, существовали, существуют и будут существовать в каждом эпизоде — и от них зависит не только их совесть. От них зависит, увидит ли строй пример. Милгрэм показал: рядом отказался один — подчинение рушится [17]. В Юзефуве не хватило не храбрых — их было десять процентов, — не хватило первого, за которым видно, что можно. А теперь последний поворот кейса: тем, кто вышел первым, легче не было. Он вышел в тишину, без гарантии, что кто-то пойдёт следом. Именно поэтому выход первого — единственный жест, который эта книга готова назвать героизмом, не морщась от слова. Всё остальное — социальные технологии.

4.6. Контрольный кейс: Милай, 16 марта 1968 года

Юзефув был выбран потому, что там была документированная дверь, которой не воспользовались девяносто процентов. Но одного эпизода мало для вывода о человеке вообще — эпизод можно списать на эпоху, нацию, форму. Нужен контрольный кейс: другой континент, другая армия, другое столетие идеологий. Он есть, и он обидно похож.

Входные данные. Деревня Сонми, квартал Милай 4, провинция Куангнгай, Южный Вьетнам. Рота «Чарли», 1-й батальон 20-го пехотного полка, дивизия «Америкал». Утро 16 марта 1968 года. Рота месяцами несла потери — от мин, растяжек, снайперов, — не видя противника: война без фронта, где враг растворён в деревнях и в ночи. Накануне операции людям объяснили: деревня враждебна, мирных жителей в ней к утру не будет, все встречные — противник. Что именно было сказано на инструктаже — историки спорят, показания участников расходятся, и эта книга не будет подделывать единый текст: версии от «уничтожить всё живое» до «была лишь жёсткая установка»; важно другое — в какую голову легла любая из версий [34].

Что произошло дальше, установлено расследованием. За несколько утренних часов были убиты сотни мирных жителей: оценка армии США — 347 человек, мемориальный список в Сонми — 504; старики, женщины, дети, младенцы [34]. Встречного огня не было: рота не получила за тот день ни одного выстрела. Часть жителей согнали группами в канаву и расстреляли; лейтенант Уильям Келли стрелял лично, по свидетельствам — в том числе по группам у канавы. Разберём по схеме, которую глава применяла уже трижды, — станок обязан показать те же узлы. Приказ: размытый, спорный, но спущенный сверху в форме, не предполагающей вопросов. Группа: рота, сплочённая потерями, — «мы или они», самый древний клей. Расчеловечивание: лексика войны, где деревня — категория, а не соседи; жанр установки «враждебная территория» снимает селение из круга лиц. Эскалация: первые выстрелы — и остановиться уже не на чем, лестница разогнана. Анестезия: рутина «зачистки», жара, страх. Пять винтиков из шести — на месте. Шестой, юзефувский, — дверь — тоже нашёлся. И вот ради него кейс и стоит в книге.

Дверью оказался экипаж вертолёта. Пилот Хью Томпсон-младший, бортстрелок Гленн Андреотта, борттехник Лоуренс Колберн с высоты видели канавы. Томпсон посадил машину между американскими солдатами и группой жителей, приказал экипажу держать роту под прицелом бортового оружия — своих под прицелом своих, — вывез людей, доложил наверх [34]. Это «выйти из строя» в чистом виде: не отсутствие участия, а физическое вставание между дулом и затылком. И вот цена, не выдуманная для назидания, а задокументированная: в первые годы Томпсона на родине многие считали предателем — угрозы, оскорбительные письма, звучавшие даже в Конгрессе голоса, что судить надо не стрелявших, а его. Признание пришло через тридцать лет: Медаль Солдата — в 1998 году. Дверь, как и в Юзефуве, оказалась открытой, бесплатной юридически — и бешено дорогой социально.

А дальше — повтор второго юзефувского урока, про машину и винтики. Сверху лёг рапорт: успешная операция, сто двадцать восемь уничтоженных противников. Сокрытие удержалось бы навсегда, если бы не Рональд Райденауэр — солдат, в Милае не участвовавший, но наслушавшийся рассказов: в марте 1969 года он разослал письма конгрессменам и президенту с требованием расследования [34]. Последовала комиссия Пирса, суды над несколькими офицерами — и один приговор: Келли, пожизненное заключение, смягчённое высшей властью до примерно трёх с половиной лет домашнего ареста. Один винтик наказан — машина сохранена; шесть тысяч километров от Юзефува, и та же пропорция виноватых к наказанным.

Зачем книге два кейса одного чертежа? Чтобы окончательно закрыть спасительную мысль «это было тогда и там». 1942 и 1968, Европа и Азия, полиция и армия, тоталитарная машина и демократия, — а узлы совпадают до расположения болтов. Меняется декорация; станок тот же; цена двери та же; процент вышедших — тот же порядок, единицы на сотни. И в обоих кейсах остановка началась не с массового пробуждения совести, а с конкретных людей, сделавших конкретный жест против тока: экипаж, посадивший вертолёт, и солдат, написавший письма. Жестокость — конвейер; остановка — всегда ручная. Это и есть третий урок кейсов, после урока двери и урока цены: рука на рубильнике — единственный элемент системы, который не входит в её проект. Всё остальное входит.

Илл. 4

Илл. 4. «Опушка, рассвет». Цепь фигур с длинными тенями — и один, вышедший из строя, спиной к цепи. Десять процентов; цена платится наличными и немедленно.

5. НЕУДОБНАЯ ПРАВДА

Эта глава долго шла к одному месту, и вот оно. Дальше — без исторических смягчений, без психологических купюр, без философских подушек. Только тезисы. Каждый проверен этой главой; каждый неприятен; каждый правдив. Читай медленно — здесь экономия слов означает концентрацию.

Первое. Жестокость не требует ненависти.Это главное заблуждение порядочных людей: они ищут зло в страстях, а оно живёт в процедурах. Ненависть утомляет, ненависть дорога, ненависть нестабильна — машина на ней не работает. Машина работает на послушании, тщеславии, карьере, страхе прослыть слабым и привычке. Эйхман не ненавидел — он исполнял; полицейские Юзефува не ненавидели — они не вышли из строя; милгрэмовские испытуемые не ненавидели — они потели, дрожали и нажимали. Если бы для резни требовалась ненависть, резни были бы редкостью. Требуется расписание — резня и есть редкость только в новостях твоей страны.

Второе. Ты не знаешь, кто ты, пока тебя не вызвали.Все, кто нажимал до четырёхсот пятидесяти вольт, накануне эксперимента считали себя неспособными на это. Все, кто стрелял в затылки в лесу под Юзефувом, годом раньше разносили письма и писали штрафы. Уверенность «я бы не смог» — не знание, а отсутствие вызова. Статистика безжалостна: в базовой схеме Милгрэма остановились бы двое из троих читающих эту книгу. Не потому что читатели хуже других — потому что они такие же. Единственный, кто имеет право на уверенность, — тот, кого уже вызывали и кто отказался. Остальные имеют право на надежду и обязаны сомневаться.

Третье. Общество не наказывает жестокость. Общество наказывает жестокость без разрешения.Сравни два акта, идентичных до последней капли крови: один совершён в форме, с ордером, в рабочее время — и исполнитель получает пенсию; другой — вне формы, без ордера — и исполнитель получает срок. Разница не в содеянном, а в печати. Это не цинизм автора, это бухгалтерия истории: палачи проигравших режимов садятся, палачи победивших пишут мемуары. Нюрнберг судил тех, кто проиграл; победители судили — в зале, где не все сами были чисты, — и это не отменяет Нюрнберг, это лишний раз доказывает тезис: жестокость преступна не тогда, когда причиняет боль, а тогда, когда теряет лицензию.

Четвёртое. Отказ оплачивается немедленно и наличными, подчинение — в рассрочку.Цена отказа известна в момент выбора: взгляд группы, слово «предатель», место за бортом. Цена подчинения приходит счетами потом — бессонницей через десять лет, детьми, которым не расскажешь, диагнозом, который у исполнителей тоже случается, чего бы ни говорила мифология о каменных сердцах. Психика — плохой бухгалтер: она всегда выбирает рассрочку, потому что сегодняшний взгляд товарища весит больше, чем призрак двадцатилетней давности. Поэтому выбор в строю предопределён заранее — не нравственностью, а процентной ставкой. Хочешь чаще видеть отказ — сделай его дешевле или сделай подчинение дороже. Всё остальное — проповеди.

Пятое. Мораль масштабируется плохо.Эмпатия — оборудование для деревни в полторы сотни человек, а не для планеты в восемь миллиардов. Один тонущий ребёнок у берега остановит тебя; статистика утопленников на другом континенте не остановит никого — и это не испорченность, это прошивка. Зло умеет в масштаб: оно переводит людей в единицы, единицы — в графы, графы — в итоги, и на каждом переводе теряет немного крови, пока на бумаге не останется чистая арифметика. Добро масштабироваться не умеет — ему нужны лицо, имя, история. Отсюда вечное преимущество механизма над сердцем: механизм работает с миллионами, сердце — с одним.

Шестое. Жестокость консервативна.Она никогда не приходит под своим именем. Она приходит как порядок, как безопасность, как гигиена, как необходимость, как «так было всегда», как «другого выхода нет». Революционер жестокости — редчайший зверь; обычный её проводник — хранитель: он охраняет норму от тех, кто в норму не влезает. Поэтому опознавай её не по речам о ненависти — их почти не бывает, — а по речам о чистоте, заражении, угрозе, неизбежности. Когда начинают говорить «иначе нельзя», слушай внимательно: именно в этот момент рядом ставят стул человеку с печатью.

Седьмое. Репетиция идёт с детства и не скрывается.Школа учит сидеть по звонку, улица учит не выделяться, взрослые учат «не лезь, не твоё дело», группа учит смеяться, когда смеются все. К тридцати годам человек отрепетировал подчинение десять тысяч раз в мелочах — и когда приходит большой вопрос, у него нет мышцы для большого отказа, потому что маленькие отказы были запрещены как неудобные. Общество, которое воспитывает удобных, не вправе удивляться удобству палачей. Оно их штампует серийно и потом торжественно ужасается браку, который само же и выпустило.

Восьмое. Никто не считает себя злом — и это не лицемерие.Палач в своей голове — работник, отец, человек с трудной долей, иногда — жертва обстоятельств, иногда — герой, взявший на себя грязь ради чистоты других. Это не маска, которую он носит перед другими; это интерьер, в котором он живёт. Зло не знает себя в зеркале — вот почему зеркала надо приносить извне и вот почему книги вроде этой не развлечение. Ты тоже в своей голове хороший. Исполнители Юзефува тоже были хорошими в своих головах — проверено протоколами допросов. Совпадение не случайно и утешения не содержит.

Девятое. Расстояние — главный усилитель.Современный человек не стал добрее средневекового — он стал удалённее. Палач Средневековья пачкал руки и слышал; современный нажимает кнопку, подписывает строку, ставит галочку, и страдание происходит вне сенсорного поля — удобно, гигиенично, масштабируемо. Гроссман показал это для ружья и бомбы; бухгалтерия показала это для лагеря; логистика показывает это сегодня для всего, что делается далеко и по цепочке. Цивилизация не отменила жестокость — она её аутсорсировала, и теперь она работает удалённо, без ненависти, без крови на рукаве, с хорошей пенсией и чистой совестью формата «я только нажимал».

Десятое. Жестокость заразна через зрителей.Площадь 1757 года на первой гравюре этой главы — не пассивный фон: зритель — соучастник легитимации. Толпа не просто смотрит — она своим присутствием подписывает акт: раз смотрят все, значит, можно; раз можно всем — можно и мне. Смех толпы — второй удар, нанесённый без рук: Бергсон давно заметил, что смех требует мгновенной анестезии сердца, и публичная насмешка над жертвой делает то, чего не делает приговор, — превращает страдание в программу вечера [8]. Запомни свою роль в любой такой сцене: зритель — не нейтральная позиция, это рабочее место. Уйти с площади — уже поступок; остаться и смеяться — уже участие. Нет билета «я только смотрел»: площадь продавала такой билет, и касса её работает до сих пор — переехав, впрочем, в экраны, где зритель даже не обязан стоять.

Одиннадцатое. Первый симптом — запрет на вопрос «зачем».Жестокость редко начинается с приказа причинить боль; она начинается с приказа не задавать вопросов. В йельской комнате участники, задававшие вопросы, получали стандартные четыре фразы — и ни одного ответа [17]; в батальоне вопрос был обрамлён как слабость; в конторе вопрос не предусмотрен формуляром. Это не случайность: вопрос — единственный инструмент, которым человек без оружия может остановить машину, и машина первым делом конфискует именно его. Поэтому диагностика проста и доступна без архивов: где задавать «зачем» становится подозрительным, несолидарным, «не ко времени», — там жестокость уже в здании, даже если пока только выбирает кабинет. Не жди окровавленных рук как знака. Жди момента, когда любопытство стало выглядеть как шпионаж.

Двенадцатое. Единственная прививка — репетиция отказа.Не знание — знанием сыт этот текст, а статистику он не улучшит. Не уверенность в себе — уверенность лопается при первом «вы должны». Прививка одна: тренированная привычка говорить «нет» в мелочах, где цена мала, — потому что мышца, не тренированная на граммах, не поднимет тонны. Отказ — навык, не свойство; навыки не даются при рождении и не выдаются с дипломом о высшей нравственности. Где твоя тренировка — вопрос к тебе. У главы к тебе вопросов больше не осталось: остался один, и он будет в финале.

6. ИРОНИЧНАЯ ПАУЗА

Должность

Жила-была деревня, и была у неё проблема: иногда приходилось делать неприятное. Кого-то изгонять, у кого-то отнимать, кого-то наказывать — жизнь, сами понимаете, строится из порядка, а порядок не строится из комплиментов. Каждый раз выходил доброволец, каждый раз на него потом косились, каждый раз он оправдывался: да я же для всех. Неловко, негигиенично, несолидарно.

И решила деревня поступить цивилизованно: учредить должность.

Собрались, проголосовали, записали в устав: с нынешнего дня всё неприятное исполняет один человек — выборный, ответственный, с окладом. Назвали должность красиво — Исполнитель Необходимого. Выбрали самого надёжного: трезвого, хозяйственного, с хорошим почерком. Вручили печать, штандарт и приёмные часы. С этого дня, сказали старейшины, мы все — добрые. Неприятное делает должность, а должность — не человек, должность — функция.

Первый год шёл прекрасно. Изгонять стали по понедельникам, отнимать — по средам, наказывать — по пятницам, с обедом с часу до двух. Исполнитель Необходимого вёл журнал, ставил печати, отчитывался квартально. Деревня расцвела нравственно: все были добрые. На вопросы отвечали едино: я против, конечно, но есть должность. Детям говорили: не обижай слабых — для этого есть специальный человек.

На третий год Исполнитель Необходимого попросил помощника: нагрузка. Помощника выбрали тоже надёжного. Потом помощнику понадобился писарь — отчётность. Потом писарю — архив. К седьмому году у должности было здание, штат, прейскурант и праздник — День Необходимого, с фейерверком и грамотами за безупречное исполнение.

На десятый год пришёл путник, посмотрел на здание, на очередь к окошку, на грамоты и спросил: а кто здесь злой? Деревня возмутилась хором: злых у нас нет, у нас есть должность. Путник почесал затылок: а раньше как было? Раньше, сказали старейшины с содроганием, был бардак: неприятное делал кто попало, без печати, без оклада — просто человек, представляете, просто взял и сделал. Дикость. Теперь порядок: неприятное делает назначенный, остальные сочувствуют.

Путник ушёл, а деревня жила дальше — добрая, согласная, с чистыми руками. Исполнитель Необходимого тоже был чист: он, если разобраться, только исполнял. Назначавшие тоже были чисты: они только назначали. Одобрявшие — те вообще только молчали. Проверка десятилетия спустя показала: злодейство в деревне исчезло окончательно — статистически, юридически, по всем отчётам. Осталась работа.

Мораль этой паузы не написана, потому что мораль — это тоже должность, и в этой книге она вакантна.

Приложение 12. Краткая инструкция по эксплуатации человека

Документ, помещённый ниже, не найден ни в одном архиве. Это подтверждено: архивы проверены, заявки поданы, ответы получены — «такой инструкции не существует». Ответы, как водится, верны по форме и ложны по существу. Инструкция существует. Она не хранится в архивах, потому что поставляется в базовой комплектации каждой системы и не требует учётного номера. Текст восстановлен по эксплуатационным следам — там, где системы работали, инструкция читается между строк, как прописи читаются под чернилами.

Пункт 1. Человек управляем. При отсутствии управляемости см. пункт 8 «Утилизация».

Пункт 2. Не управляйте человеком напрямую — это шумно и дорого. Выдайте человеку роль. Роль — это одежда, которая думает за спину. Подойдёт любая: исполнитель, хранитель, специалист, старший смены. Работоспособность роли проверяется просто: человек начинает оправдываться ею, не дожидаясь обвинения.

Пункт 3. Усильте роль группой. Один человек с ролью — актёр. Группа с ролями — учреждение. Учреждение снимает с ролей статус одежды и выдаёт им статус стен. Внимание: не допускайте в группу человека, отказавшегося от роли публично, — изделие заразно, см. пункт 7.

Пункт 4. Не требуйте большого. Большое пугает. Требуйте ступеньку. Конструкция лестницы такова, что каждая ступенька выше предыдущей ровно настолько, чтобы разницы не было видно, и ни настолько, чтобы не вернуться. Оптимальный шаг — пятнадцать вольт, подтверждено испытаниями.

Пункт 5. Никогда не называйте изделие его именем. Имена включают у человека лишний прибор, см. пункт 6. Поставляйте изделие под артикулом: категория, объект, единица, вопрос. Артикулы складируйте в документации. Документацию ведите аккуратно — аккуратность документации является гордостью системы и её единственным украшением.

Пункт 6. У человека имеется заводской прибор самопроверки — далее «зеркало». Прибор энергоёмок и тормозит производство. Отключение зеркала не требуется: достаточно направить его на соседа. Человек с зеркалом, направленным на соседа, работоспособен, социален и полностью безопасен для системы.

Пункт 7. Сбойное изделие (высказавшее «нет» при свидетелях) изолируйте немедленно. Наказание не обязательно и часто вредно: наказание делает из сбоя историю, а история — это роль, см. пункт 2. Рекомендуемая процедура — смущение, недоумение, слово «странный». Изделие, покрытое смущением, перестаёт копироваться окружающими.

Пункт 8. Утилизация. Изделия, не поддающиеся пунктам 2–7, не ремонтопригодны. Не пытайтесь их сломать — сломанное громко. Лучшая утилизация — молчаливая: пусть стоит в углу, пусть видно, что стоит в углу. Остальные сделают вывод сами; выводы, сделанные самостоятельно, служат дольше приказов.

Пункт 9. Гарантийный талон прилагается. Срок гарантии — пожизненный. Гарантия не распространяется на случаи, когда человек читал инструкцию. Именно поэтому инструкция не хранится в архивах и поставляется без обложки.

Подпись, печать и дата на документе отсутствуют. Это последнее, что должно было насторожить, — и первое, что никогда не настораживает.

7. ИЛЛЮСТРАЦИИ К ГЛАВЕ 3

Как и в прошлых главах, иллюстрации здесь — не украшение, а продолжение текста другими средствами. Пять гравюр, стиль единый: старая медь, сепия и чернь, тонкая штриховка, светотень. Подписи — под изображениями; место каждой гравюры в главе выбрано не случайно.

Илл. 1. «Площадь, 1757».Публичная казнь эпохи зрелища: эшафот в центре, кольцо зрителей в три ряда, окна домов наполнены головами, торговец с подносом пробрался в первый ряд. Гравюра о фоне — о времени, когда страдание было общественным сезонным зрелищем с программой и входом свободным.