Туман над Тунгуской

За ней находился рабочий кабинет Николая Александровича.

После дворцовой пышности, помещение показалось неожиданно строгим. Здесь не было того ослепительного великолепия, которое они видели в парадных залах. На стенах висели только симейные портреты: Императрицы, детей, и в простой раме изображение Александра III с тяжёлым, неподвижным взглядом. Пахло в кабинете воском и сургучом — запахом рабочей комнаты

У окон стоял массивный стол. На нём лежали бумаги, стоял бронзовый прибор для письма и электрическая лампа под шёлковым колпаком. Вдоль стен виднелись шкафы с книгами и документами. Дневной свет проникал сквозь высокие окна и ложился яркими бликами на ковёр. За письменным столом сидел Николай II.

Он поднял голову.

Флигель-адъютант вошёл первым.

За ним переступил порог Северов.

Следом Волков.

Коновал замыкал процессию.

Они остановились и выстроелись в шеренгу — лицом к Императору.

На несколько мгновений в кабинете воцарилась полная тишина.

Николай Александрович внимательно смотрел на них.

Он не спешил говорить.

Северов впервые увидел государя так близко.

Перед ним был человек, от имени которого отдавались распоряжения по всей необъятной империи, но сейчас взгляд его был спокоен и внимателен.

Флигель-адъютант сделал шаг вперёд.

— Государь Император, — доложил он, — зауряд-прапорщик Северов, зауряд-прапорщик Волков и урядник Забайкальского казачьего войска Кондрат Коновал.

Николай II слегка кивнул.

— Господа, — сказал он негромко, — я рад видеть вас. Мне подробно доложили о вашем деле.

Государь вышел из-за стола.

— Вы исполнили возложенное на вас поручение с мужеством и самоотверженностью, достойными русских воинов.

Он сделал небольшую паузу.

— Вы доставили документы, имеющие значение для безопасности государства. Служба ваша не осталась незамеченной.

Северов почувствовал, как в груди у него что-то сжалось .

Волков оставался совершенно неподвижен.

Коновал смотрел прямо перед собой, но по его лицу было видно, каких усилий стоило ему сохранять внешнее спокойствие.

Николай Александрович повернулся к флигель-адъютанту и кивнул головой.

Офицер раскрыл залочёную папку с лежащим в ней документом.

— Высочайшим повелением...

Его голос прозвучал чётко и размеренно.

— Зауряд-прапорщик Северов, Артём Иванович, за отличия, оказанные при исполнении службы, производится в подпоручики с награждением орденом Святой Анны четвёртой степени с надписью «За храбрость».

— Зауряд-прапорщик Волков, Пётр Михайлович, за отличия, оказанные при исполнении службы, производится в подпоручики с награждением орденом Святой Анны четвёртой степени с надписью «За храбрость».

Волков едва заметно выпрямился.

Флигель-адъютант опустил взгляд к следующему пункту.

— Урядник Забайкальского казачьего войска Кондрат Коновал за отличия, оказанные при исполнении службы, производится в хорунжие с награждением Знаком отличия Военного ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия третьей степени.

Коновал на мгновение закрыл глаза.

Всего на мгновение.

Когда он снова открыл их, лицо его было совершенно спокойно.

Флигель-адъютант продолжил чтение:

— С производством в подпоручики и пожалованием ордена Святой Анны четвёртой степени Северову Артёму Ивановичу и Волкову Петру Алексеевичу пожаловать права личного дворянства.

Эти слова прозвучали уже совсем иначе.

Северов почувствовал, что сердце его ударило сильнее.

Волков впервые позволил себе чуть заметно повернуть голову в его сторону.

Личное дворянство.

Слово это означало гораздо больше, чем новый чин и орден.

Они оба пришли к государю зауряд-прапорщиками.

Из его кабинета они должны были выйти уже дворянами Российской Империи.

Флигель-адъютант сложил документ.

Наступила тишина.

Николай II посмотрел сначала на Северовa, потом на Волкова и, наконец, на Коновала.

— Господа, — произнёс он, — поздравляю вас.

Он подошёл ближе.

— Служите России так же верно, как служили до сих пор. — Благодарю за службу.

— Рады стараться, Ваше Императорское Величество! — одновременно ответили Северов, Волков и Коновал.

Голоса прозвучали чётко и твёрдо. Николай Александрович кивнул.

Он немного помолчал и добавил:

— Надеюсь, что впредь ваши знания и опыт послужат Отечеству не менее достойно.

— Можете быть свободны.

Флигель-адъютант отворил дверь. — Аудиенция была закончена.

В коридоре. К ним улыбаясь подошол титулярный советник Вершинин. - Поздравляю с наградами господа, - сказал он и по очереди пожал всем руки, и они двинулись вслед за флигель-адъютантом обратно по тихим коридорам Зимнего дворца.

Глава 58

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ**

Утро следующего дня в ведомственной квартире на Мойке началось с раннего стука в дверь. На пороге стоял курьер в форменном платье. В руках он держал небольшой кожаный портфель.

Курьер, из Капитула Российских Императорских орденов, — доложил он. — Наградные знаки согласно Высочайшему повелению. Курьер вынул из портфеля три небольших футляра. Северов принял их, расписался в ведомости. Курьер откланялся и удалился.

Внутри первых двух футлярах, на тёмно-синем бархате, лежали офицерские знаки ордена Святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость» для ношения на эфесах офицерского холодного оружия. На дужке была выгравирована надпись: «За храбрость».

Рядом лежали темляки из орденской ленты Святой Анны.

Третий футляр был предназначен Коновалу.

На бархатной подкладке лежал серебряный Знак отличия Военного ордена Святого Георгия третьей степени с Георгиевским бантом.

Едва отбыл первый курьер, как на пороге появился второй — нарочный из Главного штаба. Под мышкой он держал папку из тёмно-бордовой кожи с золочённым тиснёным гербом Военного министерства.

— Подпоручику Северову, — По Высочайшему повелению. Вручить лично.

Артём расписался в получении.

Внутри лежало несколько официальных бланков на плотной гербовой бумаге.

Верхний документ был адресован ему.

Артём прочитал его молча.

В нём сообщалось о Высочайшем повелении производства зауряд-прапорщика Артёма Ивановича Северова в подпоручики.

Ниже следовало установленное распоряжение о пожаловании ему прав личного дворянства. Следующий документ относился к Петру Михайловичу Волкову.

Третий касался Кондрата Степановича Коновала.

В котором значилось, что урядник Забайкальского казачьего войска произведён в хорунжие.

Служитель Ефим, благоговейно наблюдавший за раскладыванием документов, истово перекрестился на икону в углу:

— Господи милостивый... Вот она, царская милость за службу!

Не успели офицеры убрать ордена и бумаги , как в прихожей сново зазвонил колокольчик. На этот раз Ефим принял у нарочного из Министерства финансов плотный конверт с тёмно-красной сургучной печатью.

— От министра финансов, ваше благородие, — пояснил Ефим, подавая конверт Артёму. — Нарочный курьер передал вручить немедленно.

Северов вскрыл конверт, и вынул два листа плотной бумаги. Текст гласил: —

Статс-секретарь, министр финансов Сергей Юльевич Витте имеет честь пригласить подпоручика Артёма Ивановича Северова пожаловать сегодня, в восемь часов вечера, на вечерний приём и бал.

Ниже был указан адрес:

Каменноостровский проспект.

Второе приглашение предназначалось Петру Михайловичу Волкову. Формулировка была той же. Волков прочёл его и поднял глаза. — Приглашение на бал?

Северов ничего не ответил. Он развернул третий лист. Это была небольшая записка.

На бумаге стоял вензель «С. В.». Почерк был крупным, размашистым, уверенным.

Артём прочёл вслух:

Господа, Артём Иванович и Пётр Михайлович!

Буду весьма рад видеть вас сегодня вечером. Приём начнётся в означенное время. Волков задумчиво хмыкнул:

— Быстро Сергей Юльевич действует. Не успели издать высочайшие указы, а именные приглашения уже на столе. Бал на Каменноостровском — это не просто танцы, Артём. Там за бокалом шампанского решаются судьбы миллиардных кредитов и военных назначений на Дальнем Востоке.

— Понимаю, Пётр, — кивнул Северов, убирая со стола бумаги. — Витте даёт нам понять, что мы для него — важные фигуры в его политической игре. И отказываться от такого приглашения нельзя.

Северов повернулся к замершему в ожидании приказаний Ефиму:

— Ефим! К семи часам вечера рапоредись подать крытый экипаж. И пожалуйста, проверь парадные мундиры — Всё должно быть в полном порядке.

— Будет исполнено, ваше благородие!

До назначенного приёма оставалось всего несколько часов. Часть II. Санкт-Петербург конца 1899 года принимал победителей с той изысканной и холодной помпезностью, которая была присуща высшему свету Российской империи.

Ровно в восемь часов вечера крытый экипаж замер перед освещённым парадным подъездом особняка министра финансов Сергея Юльевича Витте на Каменноостровском проспекте. Сквозь огромные арочные окна второго этажа золотым потоком струился яркий свет хрустальных люстр, а к заснеженному крыльцу непрерывной вереницей подкатывали ведомственные кареты, элегантные ландо и личные выезды столичной знати.

Вышколенные швейцары в тяжёлых ливрейных шинелях, украшенных золотым позументом, проворно выбегали на крыльцо, распахивали дверцы экипажей и подавали руки гостям, помогая им сойти на подметённые гранитные плиты и проследовать через дубовые двери в тёплые глубины особняка. В просторном, натопленном вестибюле выстроившиеся вдоль стен гардеробные лакеи учтиво подхватывали из рук титулованной знати и генералитета шубы, ротонды и подбитые мехом офицерские шинели.

Артём Северов и Пётр Волков, сдали шинели гардеробным лакеям. На подпоручиках были тёмно-синие двубортные мундиры, отдельного корпуса жандармов с малиновыми бархатными воротниками, серебряным галуном и офицерскими погонами. На эфесах их шашек поблёскивали знаки ордена Святой Анны 4-й степени с гордой надписью «За храбрость» и темляками из орденской ленты.

Пройдя через вестибюль, уставленный мраморными вазами и тропическими растениями, герои поднялись по широкой мраморной лестнице. Лакеи распахнули тяжёлые двери, и они тут же погрузились в многоголосый гул светского приёма.

В залах, залитых огнями огромных люстр, смешались запахи дорогих гаванских сигар, французкой пудры, и тончайшие ароматы женских духов. Всё это общество — цвет российской аристакратии, родовитое дворянство и высшее офицерство — сияло золотом шитых мундиров и переливами драгоценных камней на шеях и запястьях дам. Здесь мелькали представители старейших фамилий Империи: Волконские, Трубецкие, Оболенские. Рядом с ними, подчёркнуто прямые и надменные, стояли офицеры Лейб-гвардии и Императорского конвоя, чьи серебряные кирасы и золотые эполеты отражали блики свечей.

Подпоручики и тепер уже потомственные дворяне Северов и Волков чувствовали себя в этом окружении словно волки, случайно попавшие на выставку породистых гончих. Их мундиры сидели идеально, но в каждом движении всё ещё сквозила собранная грация людей, привыкших к весу оружия, ночным переходам по забайкальской тайге и рукопашным схваткам.

Часть III. Высшее общество и «провинциальные выскочки»

Сергей Юльевич Витте, человек массивный, с тяжёлым, проницательным взглядом и сдержанными манерами государственного мужа, направился навстречу гостям. На министре был элегантный чиновничий фрак, с расшитым золотом воротником.

— Рад видеть вас, господа! — мягким баритоном проговорил Витте.

Министр повёл Северова и Волкова через центр бального зала, и его голос громко разнёсся под лепными сводами:

— Господа! — провозгласил Витте, останавливаясь перед центральной группой гостей. — Имею честь представить вам тех, чья храбрость и верность долгу сохранили для России секреты государственной важности! В то время как мы здесь обсуждаем курсы облигаций и тарифные ставки, эти офицеры грудью встретили врагов Империи в далёком Забайкалье. Государь Император и Россия крайне нуждаются в таких самоотверженных слугах!

Общество ответило вежливым рокотом одобрения и шелестом шёлковых вееров. Однако за этим фасадом благопристойности созревали иные чувства. Для многих присутствующих, чьи предки получали чины ещё при Екатерине Великой, эти двое казались выскочками из ниоткуда — зауряд-прапорщиками, которые по воле случая и милости Витте взлетели на вершины столичного внимания.

Особенно остро это чувствовал гвардейский офицерский корпус. Офицеры царской стражи и Лейб-гвардии, чья служба проходила в дворцовых коридорах и на парадах, с нескрываемой неприязнью смотрели на сибирских офицеров, притянувших к себе внимание женского пола.

Вскоре Северов и Волков оказались в кольце светских дам, чьи глаза лихорадочно блестели от любопытства. Одна из них, графиня Ольга Воронцова, чья красота была столь же острой, как и её язык, в сопровождении своей кузины Лизаветы Нарышкиной слегка коснулась веером плеча Северова:

— Скажите, подпоручик, — с лукавой улыбкой спросила графиня, — правда ли, что в Сибири морозы столь велики, что слова замерзают прямо в воздухе, и их потом собирают в корзины?

Артём, чья армейская прямота не терпела светских насмешек, уже набрал воздуха, чтобы ответить с присущей ему резкостью, но Волков мгновенно перехватил инициативу.

— Ну что вы, графиня, — улыбнулся Пётр Михайлович с безупречной петербургской обходительностью. — Морозы там действительно суровы, но слова на лету не замерзают. Скорее, люди в Забайкалье привыкли ценить тишину. В тайге лишнее слово может стоить жизни — в отличие от столичных салонов.

Графиня Воронцова чуть приподняла бровь, с уважением оценив изящный и колкий ответ.

Часть IV.

В этот момент из-за их спин донёсся громкий, подчёркнуто ленивый голос:

— Да уж, — произнёс рослый, холёный поручик Лейб-гвардии Преображенского полка по фамилии Шувалов, обращаясь к группе гвардейцев, но глядя прямо на Волкова. — Нынче, господа, чтобы получить Аннинское оружие и дворянское достоинство, оказывается достаточно поймать пару пьяных варнаков в тайге. Какое нелепое обесценивание подвигов! Право, от этого общества скоро начнёт нести сеном и немытыми мужиками...

В зале мгновенно повисла звенящая, напряжонная тишина.

Северов медленно начал разворачиваться, и это не предвещало не чего хорошего. Но Волков вновь оказался быстрее. Пётр знал: если Северов ударит гвардейского офицера прямо на балу у Витте, их карьере и положению в столице придёт конец.

Волков сделал шаг вперёд, заслоняя Артёма. Лицо Петра оставалось спокойным, но в его глазах зажёгся холодный, опасный огонёк:

— Помилуйте поручик, — подчёркнуто насмешливым тоном произнёс Волков, оглядывая Шувалова с головы до ног. — Ваше замечание столь же блестяще, как и ваши сапоги. Вы правы, мы не привыкли шлифовать каблуками паркет и развлекать небылицами общество в караульных помещениях. Мы всё больше с врагами Империи имеем дело, где вместо пудры на лицах — пороховая гарь.

Волков сделал паузу, и его взгляд намеренно задержался на эфесе парадной сабли поручика:

— Какой у вас блистательный мундир... — Пётр Михайлович чуть склонил голову. — А сабля у вас, вероятно, тоже служит лишь бальным украшением? Очень подходит к вашему гардеробу, сударь. Она ведь вряд ли видела что-то более серьёзное, чем резка именинного пирога?

Гвардеец, считавшийся среди дам и офицеров полка остряком и любимцем общества, буквально поперхнулся воздухом. Его холёное лицо налилось багровой краской. В течение нескольких секунд он не мог вымолвить ни слова, открывая и закрывая рот под аккомпанемент тихих женских смешков, раздавшихся со стороны графини Воронцовой.

— Вы... вы наглец! — наконец выдохнул Шереметев, со скрежетом сорвав с руки белую лайковую перчатку. — Вы оскорбили честь офицера Лейб-гвардии! Я требую удовлетворения! Завтра на рассвете, за Чёрной речкой! Мои секунданты найдут вас!

Волков спокойно, с едва заметной ухмылкой спросил в наступившей тишине:

— Каким оружием изволите биться, поручик?

— Выбирайте сами! Мне всё равно! Я продырявлю вас, любым оружием! — выкрикнул взбешённый поручик.

Волков поправил мундир и сухим, спокойным тоном ответил:

— Стреляться с вами было бы, право, скучно. Траектория пули — вещь математическая, и результат мне известен заранее. Давайте лучше посмотрим, на что вы способны со своей парадной сабелькой. Раз уж вы так гордитесь своим оружием, я выбираю клинки.

Сергей Юльевич Витте, наблюдавший за сценой из глубины зала, лишь плотнее сжал губы. Он понимал: этот поединок — не просто дуэль. Это схватка двух миров: уходящей паркетной аристократии и новой, стальной силы, пришедшей из бескрайних просторв тайги.

— На том и порешили, — отчеканил Волков. — До завтра, поручик. Постарайтесь не опоздать — в Сибири нас учили, что время не ждёт даже тех, кто носит серебряные эполеты.

Глава 59

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ.

Ночь перед поединком, в Петербурге была не по зимнему промозглой. В просторной квартире на Мойке, отведенной подпоручикам на время их пребывания в столице, было тихо. Лишь изредка в изразцовой печи потрескивали дрова да за окном слышался шум проезжающей кареты. Артём Северов, относившийся к опасности как к чему то обыденному, и привычному, сейчас испытывал странное беспокойство.

Он мерил шагами комнату, то и дело поглядывая на Волкова, который увлечённо, с абсолютным спокойствием, читал какую-то книгу в потёртом переплёте.

— Пётр, послушай меня внимательно, — наконец не выдержал Северов, остановившись напротив друга. — Я знаю, на что ты способен в рукопашной или в стрельбе. Но здесь дело совершенно иное. Нас в Рязани не учили фехтованию, это не наш профиль, и насколько я знаю, вас тоже. Как же ты намерен завтра противостоять этому напыщенному, наряженному петуху? В охране императора посредственностей не держат. Шувалов наверняка лет с десяти шлифовал мастерство у лучших учителей. Офицерская сабля — это не штурмовой нож, это целая наука.

Волков поднял взгляд. Его глаза блеснули в свете свечей тёплым, насмешливым огоньком. Он медленно встал и едва заметно улыбнулся — подошёл и положил руку на плечо Артёма.

— А вот тут, друг мой, ты глубоко ошибаешься, — мягко произнёс Пётр. — Вас в десанте, быть может, и правда не учили тонкостям обращения с холодным оружием, ограничиваясь штыковым, и ножевым боем. Но там, где я проходил «дополнительную подготовку», нас учили не только вербовать агентов и шифровать депеши. Нас учили убивать любым предметом, имеющим хотя бы одну грань или острие. Фехтовальная школа там была поставлена на уровне лучших мастеров прошлого — для понимания биомеханики и чувства дистанции. Так что не переживай за меня. Хотя один Бог знает, как оно всё обернётся.

Волков развернулся и подошёл к окну, за которым в тумане мерцали уличные фонари.

— Но в одном я уверен твёрдо: этот господин гвардеец получит хороший урок, который запомнит на всю оставшуюся жизнь. Он, видно привык, что ему всегда всё сходит с рук. Завтра я постараюсь его научить, как следует разговаривать с незнакомыми людьми. Рассвет за Чёрной речкой был серым и влажным. Туман, казалось, впитывал звуки, делая их приглушенными и зловещими. На поляне, ставшей свидетелем многих трагедий, стояли два секунданта со стороны Шувалова — зябко поёживаясь в шинелях — и Артём Северов с Кондратом Коновалом, исполнявшие роль секундантов Волкова. Врач в строгом черном сюртуке молча раскладывал инструменты на складном столике.

Шувалов выглядел безупречно: идеальная выправка, презрительно поджатые губы, в руке — боевая сабля с золотой насечкой на эфесе. Он делал пробные выпады, и клинок с хищным свистом рассекал воздух. Волков же стоял чуть в стороне, одетый в простой серый мундир без украшений. Его лицо было спокойным и не выражало не каких эмоций.

— Господа, — провозгласил старший секундант, — поединок ведется до первой крови или до полной неспособности одного из противников продолжать бой. — Начинайте!

В начале боя Волков действовал как на театральной сцене. Он не атаковал, лишь мягко, почти лениво парировал удары поручика. Гвардеец, стремясь покончить с «сибирским мужиком» одним эффектным выпадом, наносил серию за серией: moulinet, рубящие удары сверху, коварные ложные выпады. Но Волков всякий раз оказывался не там, куда направлялся клинок. Пётр анализировал каждую слабую сторону противника: его привычку слишком широко заносить руку при замахе, его излишнюю уверенность в классической защите.

Затем Пётр перестал отступать. Его тактика сменилась мгновенно. Он перестал быть «дичью» и стал «ведущим». С неизменной, почти надменной улыбкой, глядя Шувалову прямо в расширенные зрачки, Волков начал теснить его. Пётр не рубил с плеча — он кружился возле противника, словно в ритме странного, смертоносного вальса. Его движения были текучими, лишенными угловатости. От этого спокойствия Шувалов начал терять самообладание. Гвардеец, привыкший к тому, что его мощный натиск безоговорочно подавляет волю врага к сопротивлению, теперь сам чувствовал себя в ловушке. Он всё чаще срывался в заведомо провальные атаки, посылая клинок туда, где Волков был долю секунды назад. Поручик заметно устал, его дыхание стало тяжёлым и хриплым, движения — медленными и неуклюжими. А Волков, казалось, и вовсе не прикладывал усилий, лишь улыбаясь, разводил руки в стороны после очередной провальной атаки оппонента, как бы говоря:

— Ну что же ты?

Что вызывало у поручика приступы истинного бешенства.

Наконец, молниеносным движением Волков нанес три коротких, как укус змеи, удара. Гвардеец вскрикнул: на его груди, предплечье и бедре проступили алые пятна. Раны были неглубокими, но болезненными.

— Остановитесь, поручик, — ровным, ледяным голосом произнёс Волков, опуская саблю. — Вы обессилены. Я предлагаю вам встать на колени и просить прощения за свою дерзость по отношению к нам и нашим товарищам. Это будет самым разумным завершением этого фарса.

Шереметев, качаясь от потери сил, задыхался от ярости. Это предложение, высказанное при его друзьях и секундантах, было оскорблением более тяжким, чем всё, что было сказано на балу у Витте.

— Никогда... варвар! — прорычал он и, собрав последние силы, рванулся навстречу Волкову в отчаянной, самоубийственной атаке.

Этого Волков и ждал. Он не стал колоть. Молниеносным круговым движением поймал клинок Шереметева в замок, выкрутил его из неверной руки противника и каким-то непостижимым образом, используя инергию нападавшего, оказался у него за спиной.

То, что произошло дальше, повергло присутствующих в оцепенение. Волков левой рукой наглухо заблокировал горло поручика в жёстком захвате, а правой, повернув саблю плашмя, начал наносить хлёсткие, унизительные удары по... мягкому месту гвардейца. Звук ударов стали о сукно рейтуз разносился по поляне с издевательской четкостью. Это была уже не дуэль. Это была порка зарвавшегося мальчишки. Секунданты замерли, врач выронил бинт. Коновал стоял, сжав кулаки, с торжествующей улыбкой на лице. Северов, находившийся у края поляны, медленно закрыл глаза рукой, борясь с желанием расхохотаться во весь голос.

Когда Волков закончил экзекуцию и просто разжал руки, Шувалов рухнул на землю. Он был не в силах подняться — не от ран, а от невыносимого, всепоглощающего позора. Гвардеец лишь скрежетал зубами, уткнувшись лицом в мокрую траву.

— Сабля у вас и впрямь бутафорская, поручик, — негромко сказал Волков, втыкая трофейное оружие в землю рядом с головой поверженного врага. — Поучитесь лучше обращению с людьми, прежде чем браться за сталь.

Он повернулся и подошел к товарищам.

— Идемте, — сказал он, — завтрак, наверное, ещё не успел остыть.

Рассказ об этом поединке распространился по столице со скоростью молнии. В салонах Петербурга больше не смеялись над «сибирскими выскочками». Гвардейская молодежь притихла, а Сергей Юльевич Витте, услышав о финале дуэли, лишь довольно хмыкнул и заказал в кабинет бутылку лучшего коньяка. Сибирские призраки утвердили свое право называться новой элитой империи — силой, которую нельзя было ни купить, ни запугать!