Туман над Тунгуской

— Для этого мы её и берегли, господин полковник, — ответил Волков. Власов бережно взял карту, положил её поверх рапорта и секретного пакета Витте, шагнул к массивному стальному сейфу в углу кабинета. Повернул ключ в замке, убрал документы внутрь несгораемого шкафа и с гулким щелчком запер тяжёлую дверь.

Затем полковник обернулся к Волкову, подошёл вплотную и крепко, по-мужски сжал его руку:

— Спасибо за службу, прапорщик. Вы с Северовым сделали больше, чем от вас требовалось. Ваш рапорт и карта немедленно уйдут наверх. А теперь — в лазарет! Кровать, горячий бульон и полный покой. Это приказ!

— Слушаюсь, господин полковник, — ответил Волков, выпрямляясь.

Когда Пётр вышел из кабинета, в коридорах жандармского управления царила гулкая тишина. А на тёмном небе за окнами мерцали холодные, яркие звёзды. Забайкальский переход был окончен.

|| Осенний день над Читой разгорался лёгким утренним светом. За высокими двойными створками окон лазарета мерно шумели старые лиственницы, а в небе над забайкальскими сопками стояла чистая, прозрачная синева.

В палате офицерского крыла царил благословенный покой. В комнате пахло свежевымытым полом, заваренным в кружках чабрецом и едва уловимой аптечной горчинкой йодоформа. Три железные койки с упругими волосяными тюфяками, белоснежными простынями и перьевыми подушками на приподнятых подголовниках казались людям, проведшим последние полмесяца в лучшем случае на еловом лапнике, вершиной комфорта.

Пётр Волков, переодетый в чистую госпитальную одежду и тёмно-синий байковый халат, тихо притворил за собой дверь и опёрся спиной о косяк. Грудная клетка под тугой холщовой повязкой саднила болью при глубоком вдохе, и Пётр хотел быстрее лечь, чтобы успокоить её. На крайней койке, с приподнятым подголовником, заложив подушку за спину, сидел Артём Северов. Левое плечо его покоилось в лёгкой, но прочной крахмальной повязке, надёжно фиксировавшей сустав. У окна располагался Кондрат Коновал — простреленная нога покоилась на плотном госпитальном валике из конского волоса.

— Ну как там, Пётр Михайлович? Что говорит полковник? — негромко спросил Коновал.

— Да всё нормально, Кондрат, — Волков осторожно лёг, стараясь не делать резких движений, и с облегчением прикрыл глаза. — Документы в сейфе, мы молодцы, стало быть, рейд закончен, — улыбнулся Пётр, не открывая глаз.

Северов чуть прищурился и усмехнулся уголками губ:

— Значит, теперь не грех и отдохнуть.

— Это точно, Артём, — ответил Волков, — я уже соскучился по чистому белью и белым простыням, — закончил он. Ровно в восемь часов утра начался утренний обход. Двери палаты распахнулись, впустив вместе со сквозняком резкий, въедливый запах карболки. Первым вошел старший врач лазарета, коллежский советник Егор Саввич — мужчина плотного телосложения, с окладистой седой бородой и строгим, но не злым взглядом. Следом за ним, прижимая к груди толстую кожаную папку с «историями болезней», семенил младший врач, совсем еще юный штабс-лекарь с пушком на верхней губе. Замыкал шествие старший фельдшер Федотыч — жилистый и молчаливый; в руках у него позвякивал металлический поднос с инструментами и склянками. Двое санитаров замерли у дверей с тазом воды и сухими полотенцами.

— Так, господа, доброе утро, — негромко и нараспев произнес Егор Саввич. — Давайте посмотрим, как вы тут у нас себя чувствуете.

Главный врач подошёл к койке Волкова, ловко и привычно отогнул край тугой холщовой повязки и бегло осмотрел швы. Затем он приложил к груди Петра холодный раструб фонендоскопа.

— Дышите. Глубже. Ещё, — командовал главный врач, внимательно прислушиваясь. — Хрипов нет. Воспаления плевры, слава богу, не наблюдается.

Он выпрямился и продиктовал через плечо младшему врачу:

— Пишите: рана чистая. Перевязка через три дня, если не будет температуры. Рацион общий, но исключить солёное и копчёное.

Младший врач тут же быстро заскрипел пером в истории болезни, фиксируя каждое слово начальника.

Затем медицинская триада передвинулась к койке Северова. Главный врач осторожно осмотрел края раны на плече вокруг крахмальной повязки и удовлетворённо кивнул.

— Рана без признаков нагноения, грануляции хорошие, — сухо констатировал доктор. — Оставить крахмальную повязку, сменить через два дня. Для поднятия сил после сильной кровопотери назначить мясной бульон и по рюмке мадеры перед обедом. Температуру измерять утром и вечером.

Младший врач мгновенно внес запись в журнал: «Больному зауряд-прапорщику Северову: перевязка через 48 часов, мясной бульён, вино 30 золотников в день».

Осмотрев сквозную рану на бедре Кондрата, врач кивнул фельдшеру:

— Федотыч, тампоны с йодоформом менять через день!

— Так точно, Егор Саввич, — басом отозвался фельдшер. — Сегодня как раз пора. Промою перекисью, да новые турунды заложу.

Врач повернулся к младшему врачу:

— Пишите: диета общая, но без солений, чтоб жажда не мучила. Воды давать вволю, но кипяченой. И следите, чтоб ногу не опускал. Как только врачи вышли, за дело принялся старший фельдшер. Поставив лоток на тумбочку, он лично занялся перевязками. Ловко промыв раны карболовым раствором и сулемой, фельдшер аккуратно сменил подсушивающие йодоформные турунды в бедре Коновала, проверил плотность бинтования Волкова и поправил крахмальную повязку Северова.

— Слышали, что доктор сказал, ваше благородие? — негромко, но с оттенком отцовской заботы произнёс фельдшер, протягивая Волкову стакан с микстурой. — Значит, лежим и не двигаемся. За вашими швами я сам наблюдать буду, не извольте беспокоиться.

К вечеру, когда за окнами зажглись первые фонари, дверь тихо отворилась и в палату вошёл полковник Власов. Одет он был в штатский сюртук, а в правой руке держал объёмную корзинку.

— Ну, как вы тут? — спросил Власов, прикрывая за собой дверь. — С главным врачом я уже поговорил. Он сказал, что, если всё будет хорошо, то через месяца полтора-два вас с божьей помощью выпишут.

— Всё хорошо, господин полковник, — чётко отрапортовал Северов, — мы здесь как на курорте.

— Ну-ну, — улыбнулся Власов, поставил корзинку между кроватями Кондрата Коновала и Волкова и начал извлекать оттуда всякую вкуснятину. На тумбочке, на плотной развёрнутой бумаге появились пласты янтарного балыка из байкальского омуля, баночка чёрной паюсной икры, запечённые с брусникой рябчики, свежий пшеничный хлеб и полголовки сыра. А следом Власов выставил два тёмных стеклянных штофа с золочёными этикетками.

— Шустовский, — ухмыльнулся полковник, срывая сургуч с одной из бутылок. — Одну мы сейчас под балычок и добрый разговор приговорим для дезинфекции, а вторую я вам оставляю — будете принимать по столовой ложке на ночь. Артём, — обратился он к Северову, — сможешь подойти или тебе принести?

— Да что вы, я же ходячий! — улыбнулся Северов и поднялся с кровати.

Санитар мигом организовал стаканы. Власов налил тёмно-янтарную жидкость, источавшую дубовый аромат.

— За вашу доблесть! За то, что выжили и выполнили задачу! — провозгласил полковник.

Стаканы тихо звякнули. Терпкий согревающий огонь приятно прошёл по жилам, снимая остатки многодневного напряжения. Власов отправил в рот ломтик омуля, откинулся на спинку стула и прищурился.

— Ну а теперь рассказывайте, да не как в рапорте, — улыбнулся в усы Власов. — Мне ваши мысли нужны: какие недостатки нужно исправить, что упустили, короче — ваши выводы по этой операции.

Он слушал с видимым удовольствием. Разговор затянулся надолго: вспоминали детали рейда, обсуждали стройку КВЖД и японских агентов в Верхнеудинске.

Когда первая бутылка опустела, полковник поднялся.

— Ну что, нужно и честь знать, пора мне, дела, — сказал Власов.

У самой двери он остановился, повернулся, и на его лице появилась загадочная, хитроватая улыбка.

— Чуть не забыл самое главное, — проговорил Власов. Он выдержал паузу, смакуя момент:

— Государь Император Николай Александрович лично изволил ознакомиться с вашим отчётом. Карта сети Утиды Рёхэя произвела в верхах настоящий фурор. Так что выздоравливайте... Не исключено, что сразу после лазарета вам посчастливится отправиться в столицу и предстать перед очами самого Государя. Он лично заинтересован в этой встрече.

Полковник подмигнул ошеломлённым бойцам и вышел в коридор.

В палате стало тихо. За окнами шумел ветер, а перед ними открывалась совершенно новая страница их истории.

Глава 56

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ

I

Декабрь в Чите начался с настоящих сибирских морозов. Колючий ледяной ветер гудел и завывал в печных трубах домов. Резкие порывы ветра гнали колючую позёмку, наметая огромные сугробы. А за разрисованными морозом рамами читинского лазарета было тепло. В палате, где находились на излечении Северов, Волков и Кондрат Коновал, расторопный служитель из отставных солдат закладывал в зев печи сухие берёзовые чурки.

Степан Горбатов и Никита Волосатый, сыгравшие отвлекающую роль в операции «Тень», находились в жандармских казармах на правах прикомандированных; они ждали вестей, когда прибудет основной отряд. Встреча с Митрием Скоковым и Егором Тихим была бурной и радостной. Повод для посещения приличного трактира на Амурской улице был налицо. За чаркой хлебного вина (водки) полились рассказы о ярких эпизодах этой операции, не обошлось и без приукрашивания событий. Короче говоря, посидели они от души. На второй день воссоединения пришёл приказ, и они в полном составе отбыли к постоянному месту службы — обратно в Покровский уезд, где требовалось обустраивать учебный центр.

Для Артёма Северова, Петра Волкова и Кондрата Коновала полтора месяца нахождения в госпитале пролетели незаметно. За это время они почти полностью восстановились и готовы были встать в строй. Крахмальную повязку с левого плеча Северова сняли — пулевой канал затянулся ровным небольшим шрамом, а сустав вновь обрёл былую подвижность. Рассечённые грудные мышцы Волкова тоже срослись: на месте глубокого пореза японским тесаком остался лишь тонкий розоватый рубец. Кондрат уже почти свободно ходил не только по палате, но и на улице, если позволяла погода.

В этот раз утренний обход проводил лично главный врач лазарета, коллежский советник Егор Саввич. Осмотрев окрепшее плечо Северова и ощупав грудь Волкова, седой хирург поправил золотое пенсне на шнурке, удивлённо качнул головой и обернулся к стоявшему сзади штабс-лекарю с «историей болезни»:

— Вы посмотрите, коллега... Посмотрите и обязательно занесите в журнал! За всё время моей хирургической практики я с подобным не сталкивался. Поступить с такими серьёзными ранениями после двухнедельной скачки по тайге — и такое стремительное заживление! Ни гнойного сепсиса, ни малейшего осложнения. Главный врач повернулся к офицерам, внимательно разглядывая их сквозь стёкла пенсне:

— Вы, господа, обладаете от природы поистине богатырским здоровьем. С точки зрения военно-полевой медицины вы представляете исключительный интерес для более тщательного наблюдения!

Северов едва заметно улыбнулся, застёгивая бязевую сорочку:

— Да это всего лишь сибирская закалка. Да и Федотыч сделал очень много для этого, за что ему наша огромная благодарность!

— Не скромничайте, голубчик, — с улыбкой сказал Егор Саввич, — организм у вас уникальный.

II

После обхода Артём и Пётр вышли на небольшую прогулку, подышать чистым зимним воздухом. Одежду для прогулки выдали с вещевого склада лазарета. Поскольку Северов и Волков имели офицерский статус, им выделили казённое зимнее обмундирование. Оба облачились в длинные, до щиколоток, двубортные шинели из плотного серо-зелёного сукна. На головы надели меховые папахи с тёплыми суконными наушниками. Шеи плотно обмотали шерстяными кашне, заправив концы под воротники шинелей, а на ноги вместо лёгких сапог обули глубокие, подшитые кожей валенки.

Спустившись по крыльцу во внутренний двор госпиталя, они сразу ощутили, как обжигающий декабрьский воздух перехватывает дыхание. Под валенками сухо и звонко хрустел мёрзлый наст, а с ветвей деревьев от порывов ветра осыпался серебристый, блестящий на солнце снег.

Волков приподнял воротник шинели, посмотрел на холодное зимнее солнце, катившееся над сопками, и негромко проговорил сквозь кашне:

— А ведь старик прав, Артём. Дело тут вовсе не в сибирской закалке.

Северов остановился, разминая через сукно левое плечо. Пальцы легко и безболезненно сжались в кулак:

— Ты про реакцию лекаря?

— Именно, — ответил Пётр. — Наше, так сказать, быстрое выздоровление — это отголосок той самой пространственно-временной аномалии. Туман на Нижней Тунгуске не просто сбросил нам по тридцать лет и вернул молодость. Он перестроил биологические процессы на клеточном уровне. Ткани срастаются втрое быстрее, чем у любого человека этой эпохи. Северов хмыкнул:

— В нашей с тобой профессии такая регенерация — прямо-таки бесценный подарок. Главное — эскулапам про это не болтать, а то и вправду на анатомический стол определят ради науки.

— Это уж точно, — кивнул Волков. — Лучше пусть будет легенда про «богатырское здоровье».

Наконец настал долгожданный день выписки. Кондрат Коновал, чьё простреленное бедро практически зажило, всё же ещё слегка прихрамывал, но ходил вполне уверенно. Его выписывали одновременно с Северовым и Волковым, однако главный врач напоследок сказал:

— По прибытии на место службы пусть местный фельдшер какое-то время понаблюдает. Приходить будешь к нему раз в неделю, вот тут я написал, что ему нужно будет делать, — и протянул Кондрату сложенный листок.

— Слушаюсь, ваше благородие, — козырнул пластун. — Буду являться каждую неделю.

III

К воротам госпиталя ровно к назначенному часу подкатил зимний экипаж, присланный полковником Власовым. Это была лёгкая и маневренная пролётка на полозьях вместо колёс. На случай забайкальского ветра у саней был поднят откидной кожаный козырёк.

— Прошу садиться, господа! — учтиво сказал кучер, поправляя овчинный тулуп.

Сытые кони били копытами по мёрзлому снегу, выдыхая густые клубы пара.

Чтобы седоки не закоченели на тридцатиградусном морозе, сиденья были выстланы тёплыми тюфяками, а поверх них кучер расстелил тяжёлую овчинную полость — толстое суконное одеяло, которым офицеры плотно укрыли ноги и нижнюю часть туловища. Сверху полость закрыли плотным кожаным фартуком, пристёгивавшимся на металлические крючки прямо к бортам саней.

Сани тронулись мягко, без рывков — полозья сухо и певуче заскрипели по плотно наезженному зимнику.

Пролётка неспешно ехала по заснеженным улицам декабрьской Читы. Город гудел, как улей: стройка Забайкальского участка КВЖД не замирала даже в лютые морозы. Деревянные сани местных жителей, гружёные шпалами подводы, артели путейцев уступали дорогу, завидев тёмно-зелёный экипаж с жёлтым двуглавым орлом. Через полчаса пролётка остановилась у главного входа Городского полицейского и жандармского управления на углу Уссурийской и Иркутской улиц. Поднявшись на второй этаж, герои вошли в знакомый кабинет.

Полковник Власов поднялся из-за массивного письменного стола. На нём был мундир с золочёными погонами, а на рабочем столе вместо повседневных оперативных сводок лежали синие конверты с гербовыми сургучными печатями Военного министерства.

— С возвращением в строй, господа! — пробасил Власов, шагнув навстречу и крепко, по-мужски пожимая руки Волкову, Северову и Коновалу. — Вижу, эскулапы вас подлатали на совесть.

— Так точно, господин полковник, — отчеканили они хором.

— Прошу садиться. Разговор у нас короткий, но чрезвычайно важный, — Власов указал на кожаные кресла и сам опустился за стол. — Ваша работа в забайкальском рейде дала колоссальный результат. Карта агентурной сети капитана Сато оказалась настоящим кладезем информации. За прошедшие полтора месяца наша контрразведка провела точечные зачистки в Верхнеудинске, Онохое и Селенгинске. Японская резидентура «Кокурюкай» на всём забайкальском направлении уничтожена. Теперь им понадобится много времени, чтобы восстановиться.

Власов выдержал паузу, прищурив седые брови, и положил ладонь на пакет с сургучными печатями:

— Но главное не это. Ваш подробный рапорт и карта Сато специальным курьером были доставлены в Санкт-Петербург. Доклад о разгроме сети Утиды Рёхэя и спасении планов КВЖД оценён в высших кругах столицы по достоинству.

Полковник подался вперёд, глядя прямо в глаза офицерам:

— Его Императорское Величество Государь Император Николай Александрович соизволил выразить желание видеть тех, кто провёл эту беспрецедентную операцию. Из Главного штаба пришло официальное высочайшее повеление: вам троим надлежит незамедлительно прибыть в столицу.

Власов подвинул по полированной поверхности стола кожаный планшет:

— Здесь всё необходимое. Ваши проездные подорожные первого класса, официальные предписания и прогонные деньги — как золотой монетой, так и кредитными билетами. Отправляетесь пассажирским поездом. Поздравляю, господа. Перед вами открываются большие перспективы для дальнейшей службы. В первой половине декабря в Чите стоял крепкий, трескучий мороз. Ранним утром на станционных путях Забайкальской железной дороги висела густая пелена — морозный туман, перемешанный с сизым паровозным дымом. Из спускных клапанов маневровых локомотивов с шипением вырывались белые клубы пара.

Пролётка на санном ходу остановилась у ещё не достроенного здания вокзала (открытие состоялось 7 июня 1903 года). Кучер в тулупе, всю дорогу молчавший, теперь слез с облучка и, придерживая лошадей, проговорил:

— Приехали, господа!

Северов спрыгнул первым. На нём была шинель из серо-зелёного сукна с малиновыми клапанами на воротнике; сидела она на нём ладно, как будто специально подогнанная под его размер. Папаха с завязанными под подбородком наушниками делала лицо его строгим и каким-то очень спокойным. Пётр выбрался из саней не спеша, придерживая полу шинели, опираясь рукой на поручень повозки.

— Ну-с, Пётр Михайлович, — негромко сказал Северов, — нам с вами посчастливилось увидеть строительство Читинского вокзала.

— Да, — отозвался Волков. — И сколько ещё всего интересного предстоит увидеть, — продолжил он, оглядываясь по сторонам.

Кондрат спускался с саней осторожно, налегая на здоровую ногу. Тёмно-зелёный чекмень его был подпоясан, а на ногах — аккуратные валенки, тёплые и глубокие.

Функции вокзала в ту зиму выполняли небольшие деревянные постройки. В одном из таких бараков и находилась касса с вывеской над дверью и с покачивающимся на ветру жестяным фонарём. Северов шагнул к двери. Внутри барака было тесно и накурено. Пахло махоркой и мокрым сукном. В углу, потрескивая углями, стояла чугунная печка, обогревая помещение. Вдоль стен стояли лавки для ожидающих. Очередь при виде офицерских шинелей с малиновыми казачьими клапанами и папки в руках Волкова расступилась сама собой: так было заведено, казённые документы открывали любые двери.

Северов шагнул к окошку. Кассир поднял глаза, и взгляд его тотчас стал внимательнее. Офицерские чины, папка с гербом, уверенный тон — всё это говорило о том, что перед ним не простые пассажиры. Волков вынул из папки лист плотной казённой бумаги и протянул его через окошко. Кассир взял бумагу, развернул, поднёс к керосиновой лампе, стоящей на столе. Прищурившись, он прочёл:

— «Всем начальникам железнодорожных станций. Настоящим удостоверяется, что состоящие при Забайкальском областном жандармском управлении зауряд-прапорщик Северов Артём Иванович, зауряд-прапорщик Волков Пётр Михайлович и нижний чин Коновал Кондрат Степанович следуют от станции Чита до станции Санкт-Петербург по служебной надобности». «Вышеозначенным лицам предоставляется право проезда в вагонах первого класса за счёт казны, а также право на провоз багажа до одного пуда на каждого. Начальникам станций предписывается оказывать содействие в беспрепятственном следовании к месту назначения».

Под текстом темнела печать Забайкальского областного жандармского управления и размашистая подпись полковника Власова.

Кассир повертел бумагу, проверил водяные знаки. Всё было на месте.

Он отложил бумагу, раскрыл толстую книгу, обмакнул перо в чернильницу.

— Три билета первого класса до Мысовой, — сказал он, записывая. — Казённый счёт Военного ведомства. Прошу подождать.

Он повернулся к полкам за спиной, где в специальных ячейках хранились картонные билеты. Вынул три плотных прямоугольника с золотым тиснением. Положил их в компостер, щёлкнул. На каждом остался круглый отпечаток с датой и номером поезда.

— Вот здесь, извольте расписаться в получении билетов, — кассир протянул книгу Волкову.

Они расписались.

— Всё в порядке, господа, — кассир выложил билеты на полочку под окошком. — Поезд второй, отходит через четверть часа. Платформа первая. Проводник вас встретит.

Они вышли на перрон. На открытом воздухе мороз резко обдал их холодным дыханием. Но теперь, после всех тревог и боёв, этот мороз не казался злым. Он был свежим, чистым, живым.

У самого вагона Кондрат Коновал остановился, оглянулся на станцию, на сопки, на дымящиеся трубы.

— Прощай, Чита, — сказал пластун, и в голосе его послышалось что-то тёплое и не много грустное. — Спасибо тебе за всё!

Поднявшись по подножке вагона первого класса, офицеры прошли по узкому коридору до своего купе. Проводник в форменном сюртуке с блестящими пуговицами встретил их у двери, и взглянув на билеты, просиял.

— Смежные купе, как изволили заказать-с, — проговорил он. — Позвольте, я сейчас всё устрою.

Он скрылся за дверью, и через мгновение послышалось мягкое движение: перегородка между купе, обитая сукном и укреплённая на скрытых роликах, бесшумно ушла в сторону. Два маленьких отсека превратились в одно просторное помещение. Коновал, оглядев купе, присвистнул:

— Это не купе. Это хоромы. Я такого ещё не видывал!

Пластун с видимым удовольствием опустился на мягкое, вытянул ноги, пошевелил пальцами и блаженно прикрыл глаза.

— Ох ты ж, — выдохнул он. — Вот это я понимаю. В лазарете и то жестче было.

Волков, между тем, уже развязывал наушники папахи. Пальцы его слегка закоченели, и он подышал на них, прежде чем снять шинель и повесить её на медный крючок. Под шинелью на нём был строгий тёмно-синий мундир, застёгнутый на все пуговицы. Северов тоже уже разделся и присел на диван, откинувшись на спинку. Саквояжи подняли наверх, уложив их на ажурные бронзовые сетки под самым потолком.

Раздался стук в дверь. Это был проводник.

— Чаю не желаете, господа? — спросил он с тёплой улыбкой.

— Пожалуй, — ответил Волков.

— Сахар-с, лимон-с? — осведомился проводник.

— И того и другого, братец, — учтиво ответил Пётр.

Поезд в этот момент тяжело дёрнулся, буфера звякнули, и за заиндевевшими окнами медленно, словно нехотя, поплыла панорама станционных построек.

Через некоторое время снова раздался стук, и в купе не дожидаясь ответа, вошёл тот же проводник с подносом в руках. На подносе стояли три стакана в тяжёлых посеребренных подстаканниках, сахарница с колотым сахаром, щипцы и маленькое блюдце с нарезанным лимоном. От стаканов поднимался густой, пахнущий крепкой заваркой пар.

Поезд набирал ход. Чита осталась позади. Сопки уходили вдаль, величественные, заваленные снегом до самых вершин. Меж ними лежали распадки — глубокие, белые, нетронутые. Изредка мелькали речки, скованные толстым льдом. И снова лес, и снова сопки.

Иногда тайга расступалась, и открывалась долина — широкая, белая, с редкими зимовьями. А потом снова смыкались деревья, и снова только скрип да покачивание, да гулкий перестук колёс.

Волков смотрел в окно, держа в руке стакан, а за ним мелькала тайга, по которой они шли полтора месяца назад — шли пешком, на лошадях, сквозь ливни и снег, сквозь кровь и усталость. А теперь она проплывала мимо, тёплая и родная.

— Красиво, — сказал он негромко.

Северов, сидевший напротив, не ответил. Он тоже смотрел в окно. И может быть, думал о том же.

К полудню следующего дня поезд сбавил ход и со скрежетом тормозных колодок замер у небольшой забайкальской станции. Вагона-ресторана на этом участке пути в составе не было — его прицепляли только в Иркутске к «Сибирскому экспрессу», поэтому пассажиры питались своими припасами или купленными на станциях. Едва паровоз выдохнул густой клуб пара, как вдоль вагона пронеслось знакомое каждому путешественнику многоголосье. Торговля на перроне кипела вовсю. Местные казачки в тёплых тулупах, повязанные пуховыми шалями, высыпали к поезду с деревянными лотками, корзинами и дымящимися чугунками.