Туман над Тунгуской

— Пироги горячие! С омулем, с мясом, с брусникой! — заголосила ближайшая торговка, поднимая короб, накрытый чистым полотенцем, от которого шёл аппетитнейший запах.

— Омуль байкальский! Горячего копчения, малосольный! — басил рядом дед в высоких валенках, раскладывая на лотке золотистые, лоснящиеся тушки.

— Яички варёные! Курочки запечённые! Кедровые орешки! Чай из самовара! — верещали мальчишки, снуя вдоль вагонов.

Северов смотрел через вагонное окно.

— Ну, настоящий базар! — улыбнулся он. — Пойду-ка проветрюсь, возьму нам чего-нибудь пожевать в дороге.

Северов накинул шинель на плечи и вышел на морозный перрон. Поторговавшись с румяной казачкой и старым промысловиком, он отсчитал несколько медяков и направился к вагону. В купе он вошёл с улыбкой, выложил на откидной столик свёртки: горячую варёную картошку, завёрнутую в тряпицу, двух вкусно пахнущих копчёных омулей и тёплые пироги с рыбой.

Паровоз дал короткий гудок, эхом раскатившийся над сопками, и поезд, плавно набирая ход, пополз дальше на запад.

Коновал оживился, сел и потянулся к картошке. Волков взял кусок омуля, понюхал, зажмурился от удовольствия. Они ели, пили чай, смеялись. За окном проплывала тайга, и казалось, что сейчас весь мир вместился в это тёплое, уютное купе и что так будет всегда.

Глава 57

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ

Дальнейшая дорога до станции Мысовая прошла обыденно, без каких либо знчимых событий. Пётр Волков что то писал, делая одному ему понятные пометки в своей записной книжке. Артём Северов и Кондрат Коновал, мирно дремали под мерный перестук колёс поезда. Разительным отличием от такого, праздного время припровождения стало преодаление заснеженного Байкала — скованного сибирской стужей и затянутого крепким панцирем льда.

Здесь и пригодились золотые червонцы выданные полковником Власовым, так как бумажные деньги, коренное население этих мест считало не надёжными из за постоянного изменения курса. Когда Северов с товарищями сошли с поезда на станции Мысовая и вышли на лёд Байкала, к ним подошёл бородатый мужик в овчинном тулупе, с кнутом за поясом.

— Господа офицеры, до Иркутска надоть? За 20 золотых к вечеру домчу до Листвинечнова.

Северов достал червонец, покрутил его в руке. Золото блеснуло на солнце.

— Двадцать многовато будет, братец. Мы люди казённые, едем по служебной надобности. Давай за пятнадцать.

Извозчик прищурился, глянул намётанным взглядом на жандармские шинели, и произнёс

— Казённые, значит? Ну, давай за восемнадцать. И довезу быстро без остановок. — По рукам, — улыбнувшись сказал Северов . — Только смотри, чтобы нам к поезду не опаздать.

Байкал лежал перед ними, скованный морозом, и казалось, что ему нет конца. Ветер ударил в лицо, холодный, злой. Северов натянул наушники папахи поглубже, но это мало помогало. Мороз пробирал сквозь шинель, сквозь овчиные покрывала, которыми они укрылись. Лёд был неоднородный. Местами гладкий, как стекло, тёмно-синий, и по нему сани скользили легко, почти беззвучно. Местами был белый, матовый, с трещинами, и тогда извозчик кричал: «Держись!», и тройка сбавляла ход. Один раз, часа через два , извозчик остановил лошадей. Слез с облучка, подошёл к трещине, перерезавшей путь, потыкал в неё кнутом.

— Объехать надо, — сказал он спокойно. — А то не ровён час...

Потеряв на этом минут пятнадцать, сани выбрались на ровный, крепкий лёд, и тройка снова понеслась. — Далеко ещё? — спросил Северов.

— Половина, — извозчик укозал кнутом вперёд. — Вон там, за торосами, уже западный берег виден.

К двум часам дня, когда солнце уже начинало клонится к закату, тройка выкатилась на берег. Сани заскрипели по снегу, лошади фыркнули, и извозчик натянул вожжи.

— Приехали, господа. Лиственичное. От Лиственичного наши герои наняли извозчика и к пяти часам вечера они въехали на площадь Иркутского вокзала. «Сибирский экспресс» отходил в семь, и у них было ещё два часа, чтобы поужинать в станционном буфете и занять свои места в вагоне первого класса. Гостиница «Московская» стояла впритык к вокзалу — двухэтажное каменное здание с вывеской над крыльцом. Внутри было тепло, пахло свежим хлебом и самоварным духом. Буфет гостиницы был небольшой, но уютный: деревянные столы, лавки, запах щей и жареного мяса. Половой в белой рубахе тотчас подскочил к ним. — Чего желаете, господа? — спросил он. — Щи, жаркое, расстегаи? Чай, квас?

— Щи, — сказал Северов. — И жаркое.

— Мне то же, — добавил Волков.

— А мне, братец, — Кондрат похлопал ладонью по столу, — И щей, и жаркого, и расстегаев. Половой кивнул, записал в блокнот и уже было повернулся уходить, но Северов остановил его:

— Постойка, братец. А водка у вас есть?

— Как не быть, ваше благородие, — половой улыбнулся. — Холодная, из погреба. Графинчик принести?

— Принеси, — Северов глянул на товарищей. — После дороги на морозе— самое то.

Через несколько минут половой вернулся с дымящимися мисками и запотевшим графинчиком. Водка в нём была чистая, прозрачная как слеза. — Извольте, господа. Щи с расстегаями, жаркое по-домашнему. Водочка холодная.

Он разлил по стопкам. Северов поднял свою:

— Ну, за братство! За то, что все мы живы! — Они выпили. Водка мягко обожгла горло, но после Байкальского мороза это было даже приятно — Северов крякнул, потянулся к щам. — Они ели не спеша, с аппетитом. Щи были — наваристые, со сметаной. Жаркое — мягкое, с картошкой и подливой. Расстегаи горячие, с рыбой и укропом.

Они выпили ещё по одной. В буфете стало тепло и как-то по-домашнему уютно. За окном уже темнело, и огни станции зажигались один за другим. Когда графинчик опустел, и с обедом было покончено, Северов глянул на часы:

— До отправления полчаса. Пора.— Они встали, расплатились с половым и вышли на платформу. На соседнем пути уже стоял «Сибирский экспресс» — солидный, внушительный состав с блестящими на свету, тёмно-синими пульмановскими вагонами, с позолоченными двуглавыми орлами на бортах, выгодно отличались от обычных почтово-пассажирских вогонов.

Паровоз, с медными поручнями и надписью на тендере «Прямое Сибирское сообщение» , стоял во главе, попыхивая паром.

— Ну вот и наш поезд, — сказал Северов. — Они поднялись в вагон. Внутри было уютно, пахло лаком, деревом и сукном. Проводник — молодой парень в форменном двубортном мундире из чёрного сукна— провёл их по узкому коридору и остановился у двух смежных дверей. — Извольте, — сказал он, отпирая двери. — Вот-с, — проводник жестом обвёл открывшееся пространство. — Четыре дивана, всё как надлежит. Помещения отапливались паровой системой: от котла в торце вагона по скрытым трубам разливалось ровное, мягкое тепло. — Чай будет после отправления. — сказал проводник и закрыл за собой дверь. Сняв свои тяжёлые суконные шинели и отложив папахи, Северов и Волков остались в строгих тёмно-синих сюртуках. Кондрат с облегчением снял тяжёлый тулуп и чекмень, оставшись в лёгком казачъем бешмете, подпоясанным узким кожанным ремешком. Раздался пронзительный гудок и через несколко минут состав тяжело сдвинулся, зазвенели сцепные буфера, и за заиндевевшими двойными стёклами медленно поплыли заснеженные иркутские постройки и водонапорные башни. Лишь когда поезд набрал ход и установился ровный, убаюкивающий ритм, в дверь постучали. Проводник на подносе внёс три стакана в тяжёлых посеребренных подстаканниках: — Чайку байхового, господа офицеры, с сахаром-рафинадом. А ежели изволите отужинать — вагон-ресторан в голове состава уже открыт. — Благодарю, братец, — Волков расплатился серебряным полтинником. — Чаю пока достаточно, а в ресторане откушаем не пременно, но позже. Когда проводник прикрыл за собой дверь, Волков пригубил горячий чай и взглянул на Северова: — Ну вот, Артём... Забайкалье позади. Впереди — Урал, Москва и сам Санкт-Петербург. — Да, тягучи выдохнул Северов, глядя на пролетавшие за окном заснеженные дали Великой магистрали.

По мере того как «Сибирский экспресс» приближался к конечной точке своего многодневного пути через Урал, Волгу и центральные губернии Империи, за окнами всё отчётливее чувствовалось дыхание близости столицы. Заснеженные таёжные просторы сменились густыми пригородными рощами, большими и малыми деревнями и станционными посёлками.

За пять часов до прибытия на Николаевский вокзал Санкт-Петербурга наши путешественники стали приводить себя в порядок. Они прекрасно понимали что перед глазами столичного начальства и чинов Военного министерства они не могут уронить честь Иркутского отделения контрразведки и отнеслись к этому со всем старанием.

Проводник вызванный Волковым, охотно принял на себя заботу о верхней одежде. Он со всей аккуратностью почистил густой волосяной щёткой сукно офицерских шинелей , не остался без внимания и тёмно-зелёный чекмень Кондрата Коновала — проводник тщательно его вычистил и отполировал суконкой медные пуговицы.

Тем временем в умывальном отделение купе шла привычная процедура бритья и смены белья из дорожного запаса. По очерёдно Северов, Волков и Коновал выбрились до синевы, смыв холодной водой остатки мыльной пены.

Глядя на своё отражение в полированном зеркале над фаянсовым умывальником, Артём Северов на мгновение замер. На него смотрел парень с твёрдым подбородком и ясным взглядом, но в глубине этого молодого лица застыла глубокая мудрость человека из другого мира.

Когда всё было готово, а на тёмно-синих офицерских сюртуках застёгнуты последние пуговицы, герои оглядели друг друга. Они были полностью готовы к встрече с главной столицей империи.

В последних числах декабря, прорезав сизый, морозный туман , «Сибирский экспресс» медленно и торжественно вкатился под высокие остеклённые своды вокзала. — Николаевский вокзал господа, приехали. — проводник распахнул дверь купе. — Санкт - Питербург. Северов первым шагнул на платформу и остановился, оглядываясь. После тайги и одноэтажной Читы, после станций Сибирского тракта, Петербург обрушился на них всем своим великолепием. Огромные своды, мраморные плиты, толпы людей, — всё двигалось, гудело, кипело. — Да, — выдохнул Кондрат, — Вот это вокзал. Вот это, братцы, город. Волков задумчиво осматривался по сторонам, и в его глазах было что-то странное — Он не удивлялся, он узнавал его, как старого друга с которым давно не видились! Перрон кипел привычной столичной суетой: гудели вокзальные колокола, сновали проворные носильщики в фартуках с латунными номерными бляхами. Встречающие в тёплых пальто и меховых шубах и офицеры разных ведомств.

Не успели они ещё отойти от вагона как к ним неспешным, уверенным шагом подошёл подтянутый молодой человек. На нём было безупречно скроенное тёмно-синее суконное пальто с каракулевым воротником и чиновничья фуражка с кокардой Министерства внутренних дел.

— Чиновник по особым поручениям при Департаменте полиции, титулярный советник Вершинин, — молодой человек суховато, но открыто улыбнулся и первым протянул руку Северову, затем Волкову и Кондрату Коновалу, Они поочерёдно ответили на крепкое рукопожатие.

— Зауряд-прапорщик Северов. Мой заместитель — зауряд-прапорщик Волков. Урядник забайкальского казачьего войска — Кондрат Коновал. — Очень рад, господа, — Вершинин цепким взглядом опытного чиновника оценил подтянутый вид прибывших, свежие воротнички, аккуратно вычищенное сукно шинелей и сапоги начищенные до зеркального блеска. Рапорт полковника Власова уже получен фельдъегерской почтой, так что о ваших забайкальских делах в столице осведомлены, — с искренним уважением в голосе сказал титулярный советник. — Экипаж подан к служебному входу, прошу следовать за мной.

У служебного входа Николаевского вокзала дожидалось закрытое, глубокое ландо на санном ходу, утеплённое изнутри плотным войлоком и сукном. Кучер в тулупе проворно откинул кожаный фартук и помог уложить саквояжи.

Когда закрылись дверцы экипажа и полозья заскрипели по укатанному снегу столичных улиц, чиновник повернулся к пассажирам:

— Вас определили в казённую квартиру на Набережной Мойки, — пояснил он. — Всё содержание и проживание отнесено на счёт ведомства. Отдыхайте господа. А завтра в девять утра за вами заедет экипаж: поедем на Невский проспект к портному Шмидту. — К портному? — переспросил Северов.

— Именно так, Артём Иванович, — улыбнулся чиновник. — В вашем предписании открыт специальный Высочайший кредит Военного министерства на пошив парадного обмундирования. Поводом к тому — скорая аудиенция у Государя Императора Николая Александровича ! А перед Его Величеством надлежит предстать во всём блеске!

Экипаж остановился у трёхэтажного особняка классической архитектуры на Набережной реки Мойки. Вечерний Санкт-Петербург встречал гостей рассеяным светом газовых фонарей, и разноцветными огнями всевозможных заведений.

Кучер проворно соскочил с облучка, откинул кожаный фартук и отворил дверцу экипажа.

Титулярный советник Вершинин со сдержанной ведомственной вежливостью указал на резные двери подъезда. Они поднялись по каменной лестнице на второй этаж, опираясь на чугунные перила. На площадке пахло пылью и свежей краской .

Вершинин остановился у высокой дубовой двери с латунной табличкой и постучал два раза тяжёлым медным молоточком. Звук гулко раскатился по коридору.

Слышно было, как внутри кто-то неспешно подошёл. Замок щёлкнул, и дверь отворилась.

На пороге стоял коренастый мужчина лет пятидесяти, в сером сюртуке и фартуке. Лицо его было приветлевое, а глаза смотрели цепко и спокойно.

— Ваше благородие, — он поклонился Вершинину. — Чиновник повернулся к Северову и Волкову. —Это Ефим, отставной унтер-офицер, ведомственный служитель. Закреплён за этой квартирой.

Внутри царила безупречная чистота. В просторной гостиной по средине стоял круглый стол под зелёной скатертью, вокруг четыре венских стула. На столе керосиновая лампа с матовым колпаком. — Из двух высоких окон с двойными рамами, открывался вид на Мойку. В углу стояла изразцовая печь, белая, с медными отдушинами, и от неё исходило мягкое тепло. На против стола, между окнами, висел портрет Государя Императора в массивной раме. Дальше , по каридору распологались две спальни. - В первой стояли две никелированных кровати, тумбочки, у окна письменный стол с зелёным сукном и платяной шкаф у двери. Вторая была поменьше. Она и по убранству уступала первой, там была одна кровать, комод и сундук окованный железными полосоми. В конце коридора находилась ванная комната — просторная, с кафельными стенами до потолка. Посреди стояла большая чугунная ванна на медных ножках, покрытая белой эмалью. На стене — бак с горячей водой, который Ефим наполнял из кухонной плиты, и кран с холодной водой из водопровода. На полках лежали чистые полотенца и ровные куски мыла. Рядом находилась уборная с ватерклозетом.

— Ну вот, господа, — Вершинин развёл руками. — Располагайтесь. Аудиенция у Государя — через три дня. Так что время есть. Отдыхайте с дороги.

Он надел фуражку и вышел. Ефим закрыл за ним дверь и повернулся к новым постояльцам.

— Ну что, господа, — сказал он . — Ванна готова.

Для людей, за плечами которых были месяцы таёжных переходов, госпитальные палаты, и две недели непрерывной поездки по Транссибу, возможность смыть дорожную грязь и усталость стала настоящим благословением.

После ванны Ефим подал в столовой сытный ужин: Наваристые щи с пирожками, запечённую телятину, свежий пшеничный хлеб и байховый чай с лимоном.

Северов, опустившись на стул у печи, пригубил чай и взглянул на Волкова: — Ну вот, Пётр... Мы и на месте. — Да, Артём— ответил Волков, листая свою записную книжку. — Завтра ещё предстоит встреча с портным, — А там и аудиенция к Государю.— Не как не могу поверить, что мы с тобой увидим, живого Николая второго. — Продолжил он...

Около полуночи в квартире установилась тишина. За окнами едва слышно шуршал снег, в печи потрескивали угли, заканчивался первый день прибывания наших героев в Питербурге конца 19 века. Ровно в девять часов утра к подъезду особняка на Мойке подкатила крытая пролётка.

Северов, Волков и Коновал сошли со ступеней крыльца на заснеженную мостовую. Служитель Ефим успел за ночь тщательно вычистить и отгладить их суконные шинели.

В пролётке их ожидал титулярный советник Вершинин. Кучер хлестнул лошадей, и экипаж тронулся. Проехав вдоль Набережной Мойки, пролётка пересекла реку по Полицейскому мосту и сразу повернула направо, — на Невский проспект, главную артерию Санкт-Петербурга. Мимо них проплывали строгие колоннады Казанского собора, зеркальные витрины магазинов и суетливая столичная публика в дорогих шубах и офицерских шинелях.

Экипаж остановился у дома № 23 по Невскому проспекту, где над входом висела строгая вывеска: «Мужской и военный портной М. Ф. Шмидт. Поставщик Двора Его Императорского Величества». Позолоченный гербовый орёл над ней напоминал, что фирма имеет высочайшее соизволение.

Едва гости переступили порог, как очутились в особом мире военной моды. В воздухе пахло качественным сукном, лавандой и дорогой кожей . Вдоль стен стояли шкафы с рулонами лучшего касторного и приборного сукна, а на манекенах красовались образцы парадных мундиров различных родов войск.

К прибывшим вышел сам хозяин — подтянутый пожилой немец с педантичным взглядом из-под роговых очков и с сантиметровой лентой на шее.

— Господин Вершинин, моё почтение, — слегка наклонил голову Шмидт, а затем окинул профессиональным взглядом подтянутые фигуры прибывших. — Итак, это и есть наши увожаемые клиенты?

— Они самые, Матиас Францевич, — подтвердил Вершинин. — Счёт открыт по специальному Высочайшему кредиту Военного министерства. Требуется пошить полное парадное обмундирование для представления Государю Императору. Сроки предельно сжатые — три дня!

— Три дня... — портной задумчиво погладил подбородок. — Это возможно, ваше благородие, но придётся работать день и ночь. Я привлеку лучших мастеров. Будет стоить дороже, но к сроку уложимся. Приступим к снятию мерок!

Закройщики подвели Артёма Северова к огромному трёхстворчатому зеркалу. Когда Северов снял сюртук и остался в нательной сорочке, Матиас Францевич набросил мерную ленту на его широкие плечи и сходу начал диктовать подмастерью:

— Ширина плеч — тридцать два вершка, объём груди — сорок два... Сукно для Отдельного корпуса жандармов: тёмно-синее, высшего качества, кастор. Малиновый бархатный воротник и обшлаги с серебряным галуном и шитьём.

Затем настала очередь Петра Волкова. Мастер с одобрением отметил строгую военную выправку разведчика и продолжил быстрый отсчёт:

— Мундир жандармского образца, двубортный, с двойным рядом золоченных пуговиц. Панталоны тёмно-синие с малиновыми лампасами!

Когда к зеркалу подошёл Кондрат Коновал, Шмидт оглядел его, и сказал

— А для вас, сударь, мы пошьём парадный чекмень Забайкальского казачьего войска! — Тёмно-зелёное сукно, широкие малиновые лампасы на шароварах.

Снятие мерок продолжалось около часа. Шмидт подбирал каждую деталь с педантичностью ювелира, выверяя длину рукавов и высоту стойки воротников.

Готово, господа! — объявил портной, утирая лоб платком. — Первая примерка — завтра в пять вечера. Гарантирую: перед Его Императорским Величеством вы предстанете во всём блеске!

Выйдя из ателье на морозный воздух Невского проспекта, Вершинин обернулся к Северову и Волкову и сказал: - Господа вынужден оставить вас, не отложные дела! — извозчик отвезёт вас по адресу. — Честь имею! И быстро растворился в потоке прохожих. Три дня, отведённые на пошив обмундирования, пролетели быстро и насыщенно. Педантичный Матиас Шмидт требовал промежуточных примерок, чтобы мундиры Северова и Волкова, и казачий чекмень Коновала сидели безупречно. А в свободные часы между визитами в ателье они отправлялись прогуляться по зимней столице.

Выходя от портнова, они погружались в пёстрый, суетливый ритм Питербурга конца девятнадцатого века. Заснеженнный проспект шумел полозьями извозчичьих саней и закрытых ландо. Они проходили мимо Казанского собора, мимо зеркальных витрин Пассажа, где роилась нарядная публика, - дамы в дорогих шубах, в сопровождении бравых офицеров и состоятельных господ, молодые девушки выходящие с покупками, смеясь и что то обсуждая. Дойдя до Адмиралтейства, они свернули направо и вышли к Исаакиевскому собору . Нарезанный строгой геометрией улиц город поражал Кондрата Коновала своей красотой застывшей в камне, казак с искренним изумлением разглядывал гигантские гранитные монолиты колон. Отсюда, через Александровский сад, они вышли к Сенатской площади, где возвышался Медный всадник, а за ним, забранные строительными лесами, поднимались купола храма Спаса на Крови.

Выйдя к Дворцовой набережной, перед ними открылся величавый вид на скованную льдом Неву, заснеженную Стрелку Васильевского острова и суровые силуэты Петропавловской крепости. Морозный балтийский воздух был чистым и колким, со свежим прибрежным ветерком и едва уловимым запахом печного дыма, тянувшегося из труб столичных особняков. Глядя на эту панораму, Северов и Волков молча переживали глубокое чувство: Здесь, у стен Зимнего дворца, в их памяти всплывали картины, того , далёкого и уже почти забытого Двадцать первого века! К вечеру третьего дня заказ был полностью готов. Матиас Шмидт сдержал слово: тёмно-синие двубортные мундиры Отдельного корпуса жандармов с малиновыми бархатными воротниками и серебряным галуном , а также тёмно-зелёный парадный чекмень Забайкальского казачьего войска были доставлены на квартиу на Мойке. Из сапожной мастерской привезли хромовые сапоги, отполированные до зеркального глянца. Подготовка была завершена. Они были готовы к выезду в Зимний дворец на Высочайшую аудиенцию к Императору Николаю II.

— Экипаж у подъезда, господа, — выверенным тоном произнёс Вершинин. — Его Величество ждёт.

Северов, Волков и Кондрат Коновал в сопровождении титулярного советника Вершинина спустились по лестнице. У подъезда на Набережной реки Фонтанки их уже ожидало закрытое ландо на санном ходу.

Кучер проворно соскочил с облучка и распахнул дверцу.

Когда все четверо разместились внутри, экипаж тронулся. Полозья мягко заскрипели по укатанному декабрьскому снегу.

В экипаже повисла звенящая тишина, такая, какая бывает в ожидании событий до селе ещё не изведанных.

Ехали молча. Только Вершинин иногда сдержанно улыбался, глядя на попутчиков.

За заиндевевшими стёклами медленно проплывал зимний Петербург. Мелькнули очертания Аничкова дворца, строгий фасад Казанского собора и уходящая в даль перспектива Невского проспекта.

Северов сидел неподвижно, глядя в окно.

Ещё две недели назад— была госпитальная палата в Чите с запахом лекарств, Теперь — Петербург, Зимний дворец и аудиенция у самого государя.

Он невольно посмотрел на Волкова.

Тот сидел, сцепив руки на коленях, и смотрел прямо перед собой.

Коновал молчал и как будто находился где то в другом месте. Для него всё происходившее казалось почти невероятным. Забайкальский урядник, привыкший к таёжному простору, и дальним переходам, теперь ехал по столице империи навстречу с государем.

Ландо миновало Невский проспект.

Вскоре впереди возникла громада Главного штаба.

Экипаж прошёл под его величественной аркой и выехал на Дворцовую площадь.

Зимний дворец возвышался напротив во всём своём великолепии.

Экипаж направился к Комендантскому подъезду.

У входа кучер осадил лошадей. Дворцовый служитель немедленно подошёл к экипажу и распахнул дверцу.

Первым вышел Вершинин.

За ним — Северов и Волков.

Последним спустился Коновал. Он поправил шинель и огляделся.

— Прошу, господа, — не громко произнёс Вершинин.

Они поднялись по ступеням и вошли во дворец.

Внутри было тихо и торжественно. Где-то далеко слышались приглушённые шаги и едва различимый шелест разговоров.

Через несколько минут из внутренних помещений навстречу им вышел офицер Свиты.

Флигель-адъютант остановился перед прибывшими и коротко приветствовал их.

— Господа, прошу следовать за мной. Его Императорское Величество ожидает. Флигель-адъютант повернулся и пошёл вперёд.

Северов, Волков и Коновал последовали за ним.

Они шли по внутренним помещениям дворца, оставляя позади парадные залы. Мягкие ковры глушили шаги. За высокими дверями оставались помещения, предназначенные для придворных церемоний; впереди начиналась та часть дворца, где находились личные и рабочие покои императорской семьи.

Флигель-адъютант шёл нарочито выпрямив спину, не оборачиваясь.

Наши герои следовали за ним, стараясь не отставать.

Наконец они остановились перед дверью.

Флигель-адъютант обернулся.

— Государь ожидает, и отворил дверь.