Адвокат из будущего

Он ушёл.

Андрей остался на тротуаре.

Из сказанного следовало две вещи. У Сергея Корсакова были кредиторы, достаточно настойчивые, чтобы являться к работодателю. И Громов привык к тому, что Корсаков способен не помнить собственных долгов.

В обычных обстоятельствах это выглядело бы плохо.

В нынешних почти помогало.

До квартиры он добрался пешком. День был сырой, но не холодный, и за сорок минут Андрей успел отметить несколько ориентиров. Литейный. Фонтанка. Церковь, которую он когда-то видел только на фотографиях. Доходный дом с зелёной вывеской аптекаря. Он заставлял себя запоминать маршрут так же, как когда-то запоминал коридоры незнакомых судов.

У подъезда его уже ждали.

Мужчина лет сорока пяти стоял под козырьком, постукивая тростью по сапогу. Невысокий, плотный, в хорошем пальто, которое сидело на нём чуть теснее, чем следовало. Увидев Андрея, он перестал стучать.

– Наконец-то.

Андрей замедлил шаг.

– Добрый день.

– Для кого как.

Мужчина подошёл ближе.

– Я дважды приходил. Вас нет. Посылал мальчика. Вы велели передать, что будете в пятницу. Сегодня понедельник.

Гольцев.

Вероятность была высокой, но угадывать Андрей не хотел.

– И сколько я вам должен?

Мужчина уставился на него.

– Это новая шутка?

– Проверяю, совпадают ли наши цифры.

– Семьдесят восемь рублей.

Сумма прозвучала хуже, чем Андрей надеялся. По тому, как Корсаков жил, это были не карманные деньги.

– С копейками?

– Без. Я вам не ростовщик.

– За что?

Гольцев прищурился.

– Вы действительно ничего не помните?

– Вчера был не лучший мой день.

– Я слышал.

– Значит, объяснение вас не удивляет.

Это сработало. Мужчина раздражённо выдохнул.

– Тридцать рублей вы заняли в декабре. Потом ещё двадцать. Потом просили оплатить ваш счёт у Фёдорова, потому что хозяин грозился выставить вас за дверь. Остальное за карты.

– Мы играли вместе?

– И не раз.

– Я вам проиграл?

– Вы всем проиграли.

Андрей кивнул.

Картина Сергея Корсакова становилась всё менее привлекательной.

– Когда вам нужны деньги?

– Вчера.

– Тогда придётся договариваться о завтра.

Гольцев усмехнулся без веселья.

– Вы это уже говорили.

– Сколько я могу внести сейчас, чтобы вы неделю ко мне не приходили?

– Половину.

В комнате у Корсакова было меньше десяти рублей наличными.

– Десять.

– Сорок.

– Двенадцать.

– Тридцать пять.

– У меня нет тридцати пяти.

– А у меня нет желания ждать.

– Тогда вы можете сейчас устроить скандал, получить ничего и потратить вечер. Или взять десять и через неделю получить ещё часть.

Гольцев смотрел на него с таким выражением, будто впервые обнаружил в знакомом человеке неприятное новое свойство.

– Вы сегодня трезвый?

– Пока да.

– Десять сегодня. Двадцать через неделю.

– Пятнадцать.

– Двадцать.

Андрей протянул руку.

– Хорошо.

Гольцев не пожал её сразу.

– Если исчезнете, я пойду к Громову.

– Это уже не работает. Он заранее предупредил меня о вас.

Впервые за разговор мужчина улыбнулся.

– Вот старый чёрт.

Андрей поднялся в квартиру, отсчитал десять рублей и получил расписку. Он настоял на ней так спокойно, что Гольцев перестал шутить.

Когда дверь за кредитором закрылась, Андрей положил расписку на стол и сел.

Семьдесят восемь рублей одному человеку.

На столе лежали ещё счета. Портной. Трактир. Хозяин квартиры. Какой-то Пастухов, которому Корсаков обещал двадцать пять рублей до первого числа. В ящике нашлись две расписки, составленные настолько небрежно, что Андрей несколько минут разбирал почерк.

Он взял чистый лист и начал считать.

Через полчаса получилось сто сорок три рубля подтверждённых долгов и ещё около тридцати, происхождение которых было неясно.

Денег в комнате после Гольцева осталось семь рублей тридцать копеек.

– Молодец, Сергей Николаевич.

Чужое имя уже переставало казаться совершенно посторонним. Возможно, потому что все проблемы приходили именно к Сергею Николаевичу, а решать их приходилось Андрею.

Он отложил счета и открыл нижний ящик письменного стола.

Вчера он его проверял. Быстро, в поисках документов и подтверждения даты. Теперь вытащил всё.

Пачка писем.

Несколько визитных карточек.

Записная книжка в потёртой кожаной обложке.

Книга расходов.

Андрей сначала взял книгу.

Корсаков вёл её нерегулярно. В январе записи шли почти каждый день. В феврале появлялись раз в неделю. В марте оставались отдельные суммы без пояснений.

Десять рублей. Пять. Два пятьдесят.

Потом запись, от которой Андрей выпрямился.

«Получено 300».

Триста рублей.

Дата стояла чуть больше трёх недель назад.

Он перевернул страницу.

Никаких крупных покупок следом не было.

Долги тоже не закрыты.

Андрей пересчитал даты ещё раз. Всё сходилось.

Корсаков, который сейчас не имел даже двадцати рублей, недавно получил сумму, способную решить почти все его финансовые проблемы.

И не решил ни одной.

Он начал перебирать бумаги внимательнее.

В записной книжке на той же неделе нашлась короткая строка:

«К. 300. До конца месяца».

Больше ничего.

В записи не было ни фамилии, ни адреса, ни назначения платежа.

Буква «К».

Андрей несколько минут смотрел на неё.

Потом проверил карманы старого пальто, подкладку ящика, папки. Нашёл две монеты, старый билет в театр и засохший табак. Трёхсот рублей не было.

Из коридора донёсся стук.

На этот раз Андрей не торопился открывать.

– Кто?

– Я.

Женский голос.

Он ничего не сказал.

За дверью подождали.

– Серёжа, открой.

Это было хуже кредитора.

Андрей медленно встал.

Вчера хозяйка комнаты называла его Сергеем Николаевичем. Молодой конторщик обращался к нему на «вы». Громов держал дистанцию.

Женщина за дверью сказала «Серёжа» так, как имеют право говорить немногие.

Он открыл.

На площадке стояла девушка лет двадцати двух. Тёмное дорожное платье, мокрые от снега плечи, небольшая сумка в руке. Светлые волосы убраны под шляпку. На лице тревога, которая за секунду сменилась раздражением.

– Живой.

Андрей посторонился.

– Матвей написал, что тебя вчера привезли домой почти без сознания.

Матвей оказался человеком деятельным.

– Преувеличил.

– Он никогда не преувеличивает. В отличие от тебя.

Она положила сумку на стул.

Андрей закрыл дверь.

Сестра.

Почти наверняка.

Но имя он не знал.

– Ты почему приехала? – спросил он.

Она резко повернулась.

– Потому что мой брат третий месяц отвечает на письма раз в две недели, занимает деньги у знакомых, а вчера напился до того, что его тащили по лестнице. Достаточно причин?

Брат.

Подтверждение не принесло облегчения.

– Достаточно.

Девушка прищурилась.

– Что с тобой?

– Голова болит.

– После вчерашнего неудивительно.

Она подошла ближе и внимательно посмотрела ему в лицо.

Андрей почувствовал себя свидетелем на перекрёстном допросе.

– Ты какой-то другой.

– Всего сутки не пил.

– Я серьёзно.

– Я тоже.

Она коснулась пальцами его виска.

Движение было настолько естественным, что Андрей не успел отстраниться.

– У тебя синяк.

Он замер.

Боль в затылке была с момента пробуждения. В зеркале он видел бледное пятно у линии волос, но не придал значения.

– Упал, наверное.

– Матвей ничего про падение не писал.

– Значит, не видел.

Девушка продолжала смотреть на него.

Андрей выдержал паузу и отвёл глаза первым.

На столе лежала открытая записная книжка.

Она заметила.

– Ты считаешь долги?

– Пытаюсь.

Теперь удивление стало настоящим.

– Сам?

– Неужели всё настолько плохо?

– Серёжа, ты в январе сказал, что человек, который считает собственные долги, признаёт поражение.

– Глупость сказал.

– Да.

Она улыбнулась, но ненадолго.

– Мне привезти тебе денег?

– Нет.

Ответ вырвался быстрее, чем Андрей успел подумать.

Она медленно села на стул.

– Вот теперь я точно спрашиваю: что произошло?

– Ничего, с чем я не разберусь.

– Ты никогда так не говоришь.

– Значит, пора начинать.

Девушка опустила взгляд на его руки, потом снова на лицо.

– Ты хоть помнишь, как меня зовут?

Андрей почувствовал, как внутри всё холодеет.

Она спросила это почти шутя.

Почти.

На столе среди писем он утром видел конверт, подписанный женской рукой. «Сергею Николаевичу Корсакову». Обратного адреса не было. В конце письма стояло имя.

Он видел его лишь раз.

– Лиза.

Девушка чуть расслабилась.

– Уже хорошо.

Елизавета.

Андрей запомнил.

Она начала рассказывать о матери, о какой-то тётке Анне, о том, что дома ждут его к Пасхе. Андрей отвечал коротко, осторожно. В основном слушал.

Через двадцать минут он знал о Сергее Корсакове больше, чем за весь предыдущий день.

И почти ничего из услышанного ему не нравилось.

Сергей не был безнадёжным пьяницей. Пил запоями после неудач. Мог месяц работать ночами, потом неделю не появляться у семьи. Два года назад поссорился с отцом перед его смертью и до сих пор избегал разговоров об этом. Деньги занимал легко, отдавал тяжело. Сестру любил, но обещаний ей почти никогда не выполнял.

Лиза не сообщала эти сведения как справку. Они всплывали в упрёках, бытовых вопросах, обрывках старых обид.

Это было хуже любой справки о прошлом.

Перед уходом она остановилась у двери.

– Я всё равно завтра зайду.

– Не обязательно.

– Именно поэтому зайду.

Она взялась за ручку и вдруг обернулась.

– Серёжа.

– Что?

– Триста рублей нашлись?

Андрей не пошевелился.

Лиза заметила это сразу.

– Значит, нет.

– Откуда ты знаешь про триста?

Теперь насторожилась она.

– Ты сам говорил.

– Что именно?

– Что получишь хороший гонорар и закроешь долги. В конце февраля. Я ещё удивилась, кому понадобились твои услуги за такие деньги.

– Я называл клиента?

– Нет.

– Букву? Фамилию? Что-нибудь?

– Серёжа, я не веду протоколы наших разговоров.

– Попробуй вспомнить.

Она нахмурилась.

– Ты сказал только, что дело неприятное и больше им заниматься не будешь.

«К. 300. До конца месяца».

– А потом? – спросил он.

– Что потом?

– После денег. Я действительно перестал заниматься делом?

Лиза долго молчала.

– Я думала, что да.

– Почему думала?

– Потому что через неделю ты снова попросил у меня пять рублей.

Она открыла дверь.

– Если найдёшь триста, начни с того, что верни мои пять.

Лиза ушла.

Андрей дождался, пока стихнут её шаги, и вернулся к столу.

Буква «К» никуда не делась.

Триста рублей тоже не появились.

Но теперь у платежа было назначение.

Корсаков получил деньги за то, чтобы прекратить какое-то дело.

И, судя по тому, что долги остались нетронутыми, либо быстро спустил огромную сумму, либо деньги исчезли по другой причине.

Андрей закрыл книжку.

На коже у виска под волосами ныл синяк.

Он впервые подумал, что вчерашнее пьянство Сергея Корсакова могло объяснять не всё.

Глава 6. Чужие правила

Год Андрей установил утром.

Газетчик у перекрёстка выкрикивал заголовки так громко, будто от него зависел исход европейской политики. Андрей купил номер, отошёл к стене дома и посмотрел на дату.

Март 1895 года.

Он перечитал цифры дважды.

До этого можно было цепляться за одежду, экипажи, фамилии чиновников в бумагах и пытаться оставить себе хотя бы теоретическую возможность ошибки. Чёрная типографская строка убрала последнее удобное сомнение.

Андрей сложил газету и пошёл в контору.

Ему было тридцать девять лет. Он родился больше чем через восемьдесят лет после сегодняшней даты. Его родители ещё не родились. Дом, в котором он вырос, не был построен. Даже кладбища, где лежал его отец, пока не существовало.

Мысль оказалась слишком большой, чтобы носить её с собой до работы.

Поэтому он занялся более полезным делом: попытался не попасть под конку.

В конторе Громова уже работали.

Молодой человек в нарукавниках, которого звали Николай Сомов, сортировал почту. Матвей, вчера дважды упомянутый как специалист по транспортировке пьяных Корсаковых, стоял у шкафа и искал папку.

Увидев Андрея, Матвей присвистнул.

– Второй день подряд.

– Привыкай.

– Не хочу заранее разочаровываться.

Андрей снял пальто.

– Ты меня вчера домой привёл?

– Не один. Ты сопротивлялся.

– Я падал?

Матвей перестал перебирать папки.

– С лестницы?

– Вообще.

– До того как мы тебя нашли, не знаю. У «Медведя» ты уже сидел за столом и спорил с пустым стулом.

– Очень убедительно?

– Стул победил.

– На голове был синяк?

Матвей задумался.

– Кажется, да. Ты говорил, что ударился о вывеску.

– Какую?

– Серёжа, я в тот момент больше беспокоился, чтобы ты не блеванул мне на пальто.

Андрей кивнул.

– Справедливо.

Матвей прищурился.

– Ты правда ничего не помнишь?

– Кусками.

– Тогда я бы не торопился вспоминать.

– Почему?

– Потому что после полуночи ты решил, что умеешь петь.

Николай за столом кашлянул, скрывая смех.

Из кабинета высунулся Громов.

– Если обсуждение музыкального дарования Корсакова закончено, зайдите оба.

Матвей забрал папку и ушёл в соседнюю комнату. Андрей вошёл к Громову.

Громов не сразу подвинул к нему новое дело.

– Сначала врач.

– Я стою на ногах.

– Именно поэтому пойдёте сами, а не поедете туда после второго падения. Карточку доктора Белозерова вы, надеюсь, ещё не потеряли?

Андрей машинально коснулся внутреннего кармана.

– Не потерял.

– Хорошо. После заседания зайдёте к нему. До его заключения один в суд больше не ходите.

Белозеров в тот же вечер долго расспрашивал о пьянстве, ударах, головной боли и провалах. Андрей отвечал ровно настолько правдиво, насколько позволяла невозможная часть истории. Врач нашёл заживающую ссадину, не увидел признаков тяжёлой травмы и назвал потерю памяти возможным последствием удара, переутомления или выпивки. Велел не пить, спать и прийти снова, если провалы повторятся.

Объяснение ничего не объясняло Андрею, зато объясняло его окружающим. И имело цену: следующую неделю Громов не выпускал его на заседания одного и каждый вечер спрашивал, не исчез ли ещё кусок памяти.

На столе лежало новое дело.

– Сегодня попробуете без моих подсказок, – сказал Громов.

– Вчера вы тоже так говорили.

– Вчера я надеялся. Сегодня проверяю.

Он подвинул папку.

– Карпов. Частное обвинение. Драка в трактире. Заседание в половине первого.

Андрей открыл дело.

– Чего хочет клиент?

Громов задержал на нём взгляд.

– Хороший вопрос. Задайте его Карпову.

– Вы не знаете?

– Знаю. Хочу проверить, спросите ли вы сами.

В другое время Андрей счёл бы это раздражающим наставничеством. Сейчас предпочёл промолчать.

Михаил Карпов появился около десяти. Двадцать восемь лет, приказчик в мебельной лавке, широкие плечи, разбитая костяшка на правой руке. Он нервно крутил шапку и обращался к Громову, хотя сидел напротив Андрея.

История была простой.

Три недели назад Карпов пил в трактире с двумя знакомыми. За соседним столом сидел Александр Якушев, сын домовладельца, с которым Карпов давно враждовал из-за комнаты. Начались насмешки. Потом Якушев якобы толкнул Карпова. Карпов ударил его. Драка закончилась сломанным носом Якушева и рассечённой губой самого Карпова.

Якушев подал жалобу.

– Кто ударил первым? – спросил Андрей.

– Он.

– Чем?

– Рукой.

– Куда?

– В грудь.

– Свидетели?

– Мои приятели видели.

– В деле их показания есть. Оба подтверждают, что он подошёл к вам. Сам толчок один видел, другой нет.

Карпов кивнул.

– Так и было.

– Чего вы хотите от суда?

Тот замялся.

– Чтобы виноватым не сделали.

– Это понятно. Что для вас хороший исход? Примирение? Небольшое взыскание? Полное оправдание?

Карпов посмотрел на Громова.

– Александр Петрович сказал, можно миром.

– А вы хотите?

– Хотел.

– Почему в прошедшем времени?

Карпов сжал шапку.

– Якушев вчера моему хозяину говорил, что меня посадят. Смеялся.

– Поэтому теперь хотите оправдания?

– Хочу, чтобы ему показали, что он не хозяин всего города.

Андрей посмотрел в дело.

– Свидетель трактира, Семён Лебедев. Официант?

– Половой.

– Он утверждает, что видел, как вы ударили Якушева первым.

– Врёт.

– Почему ему врать?

Карпов пожал плечами.

– Якушев деньги дал.

– Видели?

– Нет.

– Тогда этого не говорите.

– А что говорить?

– Правду. И только то, о чём спросят.

Карпов ушёл вместе с Николаем оформлять какие-то бумаги. Громов всё это время почти не вмешивался.

Когда дверь закрылась, он спросил:

– Ваше мнение?

– Если Лебедев действительно видел начало драки, дело плохое. Если нет, можно разрушить его показания.

– А примирение?

– Карпов больше не хочет.

– Он хочет не чувствовать себя униженным.

– Для суда разницы нет.

– Для клиента есть.

Андрей поднял голову.

– Вы хотите, чтобы я его уговаривал?

– Я хочу, чтобы вы помнили: он пришёл к нам не за красивым допросом свидетеля.

– Я помню.

Громов закрыл папку.

– Посмотрим.

К половине первого Андрей уже успел прочитать выписки из Устава настолько внимательно, насколько позволял час. Некоторые слова были знакомы. Некоторые правила казались почти современными, пока не выяснялось, что сходство заканчивается на названии.

Он делал пометки на отдельном листе и чувствовал странное спокойствие.

Текст закона был чужим, но у него хотя бы были страницы и номера статей. Человека можно было не помнить. Закон можно выучить.

Заседание началось вовремя.

Якушев пришёл с поверенным. Нос уже зажил, но он несколько раз касался его, пока рассказывал о драке.

– Я подошёл потребовать, чтобы Карпов перестал обсуждать меня с посетителями, – объяснил он судье. – Он вскочил и сразу ударил.

– Вы его толкали?

– Нет.

– Касались?

– Возможно, взял за плечо. Чтобы успокоить.

Карпов рядом с Андреем тихо фыркнул.

– Молчите, – сказал Андрей.

Показания друзей Карпова помогли мало. Один был уже пьян и помнил только, что Якушев подошёл первым. Второй видел толчок, но не мог сказать, сильным ли он был.

Потом вызвали Лебедева.

Невысокий мужчина около сорока, с редкими волосами и нервными руками.

Он уверенно подтвердил версию Якушева.

Карпов ударил первым.

Андрей слушал.

– Где вы находились? – спросил он, когда получил возможность задавать вопросы.

– У стойки.

– Что делали?

– Счёт относил.

– Кому?

Лебедев назвал посетителя.

– Где сидел этот господин?

– У окна.

– Покажите на плане.

В деле был грубый чертёж трактира. Андрей развернул его.

Лебедев указал стол.

– Вы шли от стойки к окну?

– Да.

– В этот момент началась ссора?

– Да.

– Между вами и столом Карпова находилась печь?

Лебедев замолчал.

– С одного места находилась.

– С какого?

– Когда я от стойки вышел.

– Тогда вы видели Карпова?

– Потом увидел.

– Когда обошли печь?

– Да.

– Что происходило в этот момент?

Лебедев посмотрел на Якушева.

– Они уже дрались.

Внутри возникло знакомое ощущение: рассыпанные детали вдруг начали вставать в ряд.

– Значит, первого удара вы не видели?

– Я видел, как Карпов ударил.

– Это был первый удар?

– Я…

– Вы видели, что происходило до того, как обошли печь?

– Нет.

Карпов рядом перестал дышать.

Андрей задал ещё два вопроса. Лебедев вынужден был признать: начало ссоры он только слышал. Когда увидел мужчин, они уже стояли вплотную друг к другу.

Показание, на котором держалась уверенность Якушева, стало значительно слабее.

Андрей сел.

Карпов прошептал:

– Вот.

Громов, сидевший сзади среди публики, не изменил выражения лица.

Потом случилось то, чего Андрей не ожидал.

Якушев попросил слова и предложил примирение.

Он был готов отозвать жалобу, если Карпов оплатит лекаря и публично признает, что драка произошла по взаимной горячности.

Сумма была небольшой.

Судья посмотрел на Карпова.

– Согласны?

Карпов повернулся к Андрею.

Тот быстро оценил положение.

Главный свидетель обвинения только что признал, что не видел начала драки. Один свидетель защиты видел толчок. Телесные повреждения были у обоих.

Дело выглядело выигрышным.

– Решение ваше, – тихо сказал Андрей. – Но сейчас доказательства уже не такие, какими были утром.

Карпов понял именно то, что хотел услышать.

– Не согласен.

Якушев побледнел.

Его поверенный что-то прошептал ему.

Судья уточнил:

– Окончательно?

– Окончательно.

Громов сзади едва заметно опустил голову.

Андрей заметил, но было поздно.

У Якушева оставался ещё один свидетель.

В деле его не было.

Хозяин трактира, вызванный по инициативе самого суда после предыдущего заседания, появился из коридора. Пожилой мужчина с красным лицом, который в тот вечер сидел в соседней комнате.

Он не видел первого удара.

Зато слышал разговор до драки.

И повторил слова Карпова, которые тот утром не счёл нужным сообщить защитнику.

«Ещё раз тронешь мои вещи, я тебе морду разнесу».

Потом хозяин рассказал, что за несколько минут до драки Карпов сам пересел ближе к Якушеву.