Мистерия Эдвина Друда. Новый перевод

— Дердлс! Есть ли какие-нибудь новости из подземелий? — спрашивает Джон Джаспер.»

— Я думаю, ты имеешь в виду какие-нибудь старости», — ворчит Дердлс, -Подземелье — это не место для новшеств!

— Я имел в виду какие-нибудь новые открытия или находки с твоей стороны!

— Под седьмой колонной слева, если спуститься по разбитым ступеням маленькой подземной часовни, какой она была раньше, можно увидеть одного старикашку; я представляю его (насколько я ещё могу судить) одним из тех стариканов с посохом. Судя по размерам проходов в стенах, а также по лестницам и дверям, через которые они входили и выходили, эти мошенники, должно быть, были очень похожи на гномов! Две подписи из тех, что встречаются, совсем неразборчиы и бессвязны, должно быть, они довольно часто ловили друг друга на слове, и каламбурили, я бы сказал.

Не пытаясь опровергнуть буквальность этого мнения, Джаспер внимательно разглядывает своего спутника, покрытого с ног до головы старым раствором, известью и каменной крошкой, как будто он, Джаспер, проникается романтическим интересом к его странной жизни.

— У вас очень любопытное существование, однако!

Не давая ни малейшего ответа на вопрос, воспринимает ли он это как комплимент или совсем наоборот, Дердлс грубовато отвечает: -У вас — другое дел!

— Ну что ж! Поскольку моя судьба связана с тем же старым, земным, холодным, никогда не меняющимся местом, то да. Но в вашей связи с Собором гораздо больше загадочности и интереса, чем в моей. В самом деле, я начинаю подумывать о том, чтобы попросить вас взять меня к себе в ученики или на вольную подработку и позволить мне иногда бывать с вами и осматривать те странные уголки, в которых вы проводите свои дни!

С каменным видом Дердлс отвечает неопределённо:

— Хорошо. Все знают, где найти Дердлса, когда он нужен!

Что ж, если это и не совсем верно, то приблизительно соответствует действительности, если принять во внимание, что Дердлса всегда можно найти где-нибудь шляющимся бродягой.

— Больше всего меня завораживает, — говорит Джаспер, продолжая свою романтическую струю, — так это та поразительная точность, с которой вы, что бы ни было, определяете, где похоронены люди. Не понимаю, как вам это удаётся! В чем дело? Этот сверток мешает вам, дайте-ка я его подержу!

Дердлс останавливается и немного пятиться (помощник шерифа, внимательно следивший за всеми его движениями, при этом немедленно выскакивает на дорогу) и начинает озираться в поисках какого-нибудь выступа или угла, на который можно было бы положить свой узел, когда его таким образом освободили.

— Только подай мне оттуда мой молоток, — говорит Дердлс, — и я вам всё покажу! Цок-цок. И ему вручают молоток. А теперь взгляните сюда. Вы ведь задаёте свою ноту хору, не так ли, мистер Джаспер?

— Да!

Итак, мне придётся подать голос в свою защиту. Я беру молоток и стучу». (Здесь он ударяет по тротуару, и внимательный помощник шерифа начинает швырять камни с гораздо большего расстояния, предполагая, что его голова может быть в опасности.) Я просто стучу, стучу, и стучу. Солидно! Я продолжаю постукивать. Все так же твёрдо! Ладно! Простукиваю ещё раз! Пустота! Там полость! Постукиваю снова, настойчиво. Что-то твёрдое в пустоте! Постукиваю, постукиваю, постукиваю, чтобы попробовать получше. Это надо чувствовать! Это с опытом приходит! Твердое в пустоте; а внутри твёрдого снова полость! Вот ты где! Всё ясно! Старик рассыпался в прах в каменном гробу, в склепе!

— Поразительно!

— Я и не то умею! — говорит Дердлс, вытаскивая свою двухфутовую линейку (помощник шерифа тем временем подбирается ближе, подозревая, что клад, возможно, вот-вот будет обнаружен, что может каким-то образом привести к его собственному обогащению, а также к тому, что первооткрывателей наверняка повесят за шею, по его доносу, чтоб они сдохли).

— Допустим, этот мой молоток — и стена — моя работа. Два; четыре; и два равно шести, — отмеряем на тротуаре. Всё ясно! На глубине шести футов от этой стены лежит миссис Сапси!

— Как это мисис Сапси? На самом деле никакой там миссис Сапси нет!

— Предположим, что «миссис Сапси». У неё стена толще, но скажем, это «миссис Сапси». Дердлс постукивает по стене этим молотком, и произносит, старательно выговаривая слова: «Между нами, миссис, что-то есть! Конечно же, на том же шестифутовом пространстве люди Дердлса оставили какой-то мусор! Джаспер полагает, что такая точность — «Это дар божий! Подарок судьбы!».

— Я бы не хотел, чтобы это было подарком судьбы», — отвечает Дердлс, отнюдь не принимая это замечание всерьёз. — Я сам до этого додумался. Дердлс добывает свои знания, копаясь в них досконально и вырывая их с корнем, когда они не хотят проявляться. Помощник шерифа, здорово живёшь!

— Уидди! Кукью-реку! — пронзительно кричит помощник шерифа, снова отлетая в сторону. — Лови свои полпенни! И чтобы я тебя больше не видел сегодня вечером, после того как мы зайдем в «Двухпенсовик Для Путешественников».

— Внимание-внимание! Говорит Германия! — отвечает помощник шерифа, поймав полпенни и, по-видимому, этим таинственным словом выражая свое согласие с условиями сделки. Им нужно всего лишь пересечь то, что когда — то было виноградником, принадлежавшим бывшему монастырю, чтобы попасть в узкий переулок, где стоит сумасшедший деревянный двухэтажный дом, ныне известный как «Двухпенсовик Для Путешественников»: дом, весь перекошенный и перекрученный, как и моральные устои населяющих его путешественников, скудные остатки решётчатого крыльца над дверью, а также ошмётки, торчащего своими сточенными зубами деревенского забора перед вытоптанным садом; по той причине, что путешественники настолько привязаны к этому месту нежными чувствами (или так любят разводить костер на обочине дороги в течение дня), что их невозможно уговорить уехать, даже пригрозив выселением, а уговорив, обеспечить, чтобы выезжающий отбыл, не завладев при этом какой-нибудь деревянной незабудкой, или ещё чем, прихваченным на память. Подобие постоялого двора пытаются придать этому убогому месту с помощью фрагментов обычных красных занавесок на окнах, которые по ночам становятся мутно-прозрачными из-за слабых огней из тростника или хлопчатобумажной ткани, тускло горящих в спёртых помещениях. Когда Дердлс и Джаспер приближаются, к ним обращается бумажный фонарь с надписью над дверью, описывающий назначение дома. К ним также обращаются с полдюжины других отвратительных мальчишек — будь то квартиранты за два пенса, или их последователи, или прихлебатели, кто знает! — которые, словно привлеченные запахом падали, исходящим от помощника шерифа, вылетают на лунный свет, как стервятники в пустыне, и немедленно приступают к побиванию камнями его и друг друга.

— Остановитесь, молодые негодяи, — сердито кричит Джаспер, — и дайте нам пройти!

Этот выплеск встречен криками и летящими камнями, в соответствии с обычаем, который в последние годы прочно утвердился в полицейских уставах наших английских общин, где христиан забрасывают камнями со всех сторон, как будто воскресли времена святого Стефана. Дердлс делает многозначительную заметку о молодых дикарях, у которых «в жизни нет цели», — и направляется вниз по дорожке. На углу улицы Джаспер, вне себя от ярости, останавливает своего спутника и оглядывается. Всё тихо. В следующий момент в его шляпу летит камень, и вдалеке раздаётся крик: «Внимание! Пли!» — сопровождаемый оголтелым карканьем, словно из какого-то дьявольского шантеклера, извещающего его, под чьим победоносным огнем находится цель, он сворачивает за угол в безопасное место, чтобы отсидеться, и ведёт Дердлса домой. В своём каменистом дворе Дердлс спотыкается среди мусора, как будто намерен врезаться головой в один из недостроенных склепов. Джон Джаспер возвращается другим путём к своей сторожке у ворот и, тихонько открыв дверь своим ключом, обнаруживает, что огонь в камине продолжает гореть Он достает из запертого шкафа необычного вида трубку, набивает её — но не табаком — и, очень осторожно отрегулировав содержимое чаши с помощью маленького инструмента, напоминающего ложечку, поднимается по внутренней лестнице, содержащей всего несколько ступенек. Она приводит его в две комнаты. Одна из них — его собственная спальня, другая — комната его племянника. В обеих горит свет. Его племянник спит, спокойный и безмятежный. Джон Джаспер некоторое время стоит, глядя на него сверху вниз, с незажжённой трубкой в руке, с пристальным и глубоким вниманием. Затем, стараясь не шуметь, он проходит в свою комнату, раскуривает трубку и отправляется навстречу Призракам, которые вызваны явиться ровно в полночь.

Глава VI

Филантропияв уголке Младшего Каноника

Преподобный Септимус Криспаркл (Септимус, потому что шестеро младших братьев Криспарклов до него погасли один за другим, едва появившись на свет, как шесть слабых огоньков, едва их зажгли), разбив тонкий утренний лед у Клоистерхэмской плотины своей милой головкой, что немало укрепило его организм, Теперь он помогал своему кровообращению, боксируя в зеркале с большой наукой и мастерством. Зеркало представило свежий и здоровый портрет преподобного Септимуса, который с величайшим искусством делал ложные выпады и уклонялся, а также наносил удары плечом с предельной прямотой, в то время как его лучезарные черты были полны невинности, а боксёрские перчатки излучали мягкосердечную доброжелательность. Еще не наступило время завтрака, потому что миссис Криспаркл — мать, а не жена преподобного Септимуса — только что спустилась вниз и ждала, когда принесут кофе. И действительно, преподобный Септимус в этот самый момент оторвался от работы, чтобы обхватить своими боксерскими перчатками входящее личико хорошенькой пожилой леди и поцеловать его. Сделав это с нежностью, преподобный Септимус снова повернулся, нанеся удар левой и нанеся удар правой с потрясающей силой.

— Я каждое утро говорю себе, что ты наконец-то сделаешь это, Септ, — заметила пожилая леди, наблюдая за происходящим, — и так и будет.

— Что я сделаю, ма, дорогая?

— Расколотишь трюмо или у тебя лопнет кровеносный сосуд!

— Ниего подобного не будет, ради бога, мамочка, дорогая. А вот и ветер, мамочка. Посмотри на это! В заключительном раунде очень суровых мер преподобный Септимус избежал всевозможных наказаний и в конце концов отправил чепец старой леди в канцелярию — таков технический термин, используемый в научных кругах знатоками Благородного искусства, — с легкостью, от которой едва ли шелохнулся бы самый легкий лавандовый аромат или украсить вишневой лентой. Великодушно отпустив побежденного, как раз вовремя, чтобы убрать перчатки в ящик стола и притвориться, что он задумчиво смотрит в окно, когда вошел слуга, преподобный Септимус поставил на стол вазу и занялся другими приготовлениями к завтраку. Когда они закончили, и снова остались вдвоём, было приятно видеть (или было бы приятно, если бы кто-нибудь мог это увидеть, чего никогда не было), как пожилая леди встаёт, чтобы произнести вслух благодарственную молитву Господню, а её сын, младший каноник, тем не менее, стоит, склонив голову, чтобы услышать каждое слово, почти так же, как он склонял чело, когда ему не доставало всего пять лет до сорока: тогда он мог услышать те же слова из тех же уст, когда ему не хватало пять полгода до четырёх лет. Что может быть красивее старой леди — не говоря о молодой, — когда у неё ясные глаза, когда её фигура стройна и подтянута, когда её лицо радостно и спокойно, когда её платье похоже на наряд фарфоровой пастушки из буфета: такое изысканное по цветам, такое индивидуально подобранное, такое аккуратно облегающее её?

«Нет ничего прекраснее!», — часто думал добрый младший каноник, усаживаясь за стол напротив своей давно овдовевшей матери. Её мысли в такие моменты можно свести к двум словам, которые чаще всего звучали в ее разговорах: «Моя септа!»

Они были подходящей парой, чтобы вместе позавтракать в уголке младших каноников в Клойстерхэйме. Ибо Малый Канонический уголок был тихим уголком в тени собора, где карканье грачей, гулкие шаги редких прохожих, звон соборного колокола или раскаты соборного органа, казалось, создавали больше тишины, чем в склепе. Чванливые воины веками бесчинствовали в Малом Каноническом углу, и избитые рабы веками вкалывали там и умирали, и могущественные монахи веками были иногда полезны, а иногда и вредны, и вот, все они ушли из Малого Канонического угла, и так много всего произошл, что чем больше, тем лучше. Возможно, одним из величайших преимуществ их пребывания там было то, что они могли оставить позади ту благословенную атмосферу спокойствия, которая царила в Малом Каноническом уголке, и то безмятежно — романтическое душевное состояние, вызывающее по большей части жалость и снисходительность, которое порождается печальной историей, которая по сути — это все, что сказано, или жалкая пьеса, которая разыгрываетсяв погорелом театре. Стены из красного кирпича, гармонично выцветшие со временем, плющ с сильными корнями, окна с решетками, комнаты, отделанные панелями, большие дубовые балки в небольших помещениях и сады с каменными стенами, где на деревьях, напоминающих монашеские, ещё не созрели ежегодные плоды, — вот что окружало миловидную старую миссис Криспаркл и преподобного Септимуса, когда они сидели за завтраком.

— И что же, дорогая, — осведомился младший каноник, демонстрируя здоровый и бодрый аппетит, — говорится в письме?

Хорошенькая пожилая леди, прочитав его, сразу положила на скатерть для завтрака. Она передала его сыну. Так вот, старая леди чрезвычайно гордилась тем, что её ясные глаза были настолько ясны, что она могла читать написанное без очков. Её сын тоже так гордился этим обстоятельством и так старательно старался, чтобы она извлекла из него как можно больше удовольствия, что придумал предлог, будто сам не может прочесть написанное без очков. Поэтому теперь он надел очки внушительных размеров, которые не только причиняли серьезные неудобства его носу и его завтраку, но и серьёзно затрудняли чтение письма. Потому что у него были глаза, как у микроскопа и телескопа одновременно.

— Это, конечно, от мистера Ханит-Грома, — сказала пожилая леди, скрестив руки на груди.

— Конечно, — согласился ее сын. Затем он, запинаясь, прочитал дальше:

«Благотворительный Приют, Главный офис, Лондон, среда».

«ДОРОГАЯ мадам», — пишу я в…

— В «что это?» В чём он пишет?

— В кресле! — ответила пожилая леди. Преподобный Септимус снял очки, чтобы видеть её лицо, и воскликнул:

— А чём же ему писать?

— Благослови меня, благослови меня, Септ, — ответила пожилая леди, — ты не понимаешь контекста! Верни мне это, моя дорогая. Обрадованный тем, что снял очки (от них у него всегда слезились глаза), ее сын повиновался, бормоча, что с каждым днем его зрение при чтении рукописей становится все хуже и хуже. — «Я пишу, — продолжала его мать, читая очень разборчиво и четко, — сидя в кресле, к которому, вероятно, буду прикована в течение нескольких часов». Септимус посмотрел на ряд стульев у стены с выражением наполовину протеста, наполовину мольбы на лице.

— «Мы проводим, — продолжала читать пожилая леди с небольшим ударением, — заседание нашего Главного сводного комитета, состоящего из центральных и окружных филантропов, в нашем Главном приюте, как указано выше; и они единодушно рады, что я возглавляю его». Септимус вздохнул свободнее и пробормотал: «О! Если он дойдёт до этого, пусть себе старается».

— «Чтобы не терять ни дня, я пользуюсь случаем и зачитываю длинный отчёт, обличающий общественного негодяя…

— Просто поразительно, — вмешался кроткий младший каноник, отложив нож и вилку и раздраженно потирая ухо, — что эти филантропы всегда кого-нибудь осуждают. И это еще одна самая удивительная вещь, что они всегда так богаты негодяями!

— Разоблачаю общественного негодяя, — продолжила старая леди, — чтобы выбросить из головы наше маленькое дельце. Я поговорил с двумя моими подопечными, Нэвиллом и Хеленой Лэндлесс, на предмет их неполноценного образования, и они согласились с предложенным планом; я должна была позаботиться о том, чтобы они это сделали, нравится им это или нет!

— И ещёл одна удивительная вещь, — заметил младший каноник тем же тоном, что и прежде, — что эти филантропы так любят хватать своих собратьев за шиворот и (если можно так выразиться) наставлять их на путь истинный.

— Прошу прощения, ма, дорогая, что прерываю…

— Поэтому, дорогая мадам, пожалуйста, подготовьте вашего сына, преподобного мистера Септимуса, к тому, что в следующий понедельник он будет читать вместе с Нэвиллом, как с заключенным. В тот же день Елена поедет с ним в Клойстерхэйм, чтобы поселиться в Женском приюте, учреждении, рекомендованном вами и сыном совместно. Пожалуйста, также подготовьтесь к ее приему и обучению там. Условия в обоих случаях понимаются в точности так, как вы изложили мне в письменном виде, когда я начал переписку с вами по этому вопросу, после того как имел честь быть представленным вам в доме вашей сестры в этом городе. С наилучшими пожеланиями преподобному мистеру Септимусу, я, дорогая мадам, Ваш любящий брат во филантропии,

Люк Сластигрум».

— Ну, что ж, ма, — сказал Септимус, ещё немного потрепав себя за ухом, — мы должны попробовать. Не может быть сомнений, что у нас есть свободная комната, и у меня есть время, чтобы уделить внимание этому юноше, да и желание тоже. Должен признаться, я даже рад, что он не мистер Ханит-Громовержец собственной персоной. Хотя это выглядит ужасно предвзято, не так ли? — ведь я никогда его не видел. Он крупный мужчина, ма?

— Я бы назвала его крупным мужчиной, мой дорогой, — ответила пожилая леди после некоторого колебания, — но его голос намного громче!

— Чем у него самого?

— Чем у кого бы то ни было!

— Ха! — воскликнул Септимус. И покончил с завтраком с таким видом, словно вкус превосходного семейного чая а также ветчины, тостов и яиц немного подгулял. Сестра миссис Криспаркл, схожая с ней, как две капли воды, ещё одно изделие из дрезденского фарфора, они так удачно сочетались, что из них получилась бы восхитительная пара украшений для двух углов любого вместительного старомодного камина, и их по праву нельзя было бы рассматривать отдельно, была бездетной женой священника, занимавшего должность в лондонской корпорации. Мистер Ханит-Тандер, известный на публике как профессор филантропии, познакомился с миссис Криспаркл во время последней подборки фарфоровых украшений (другими словами, во время её последнего ежегодного визита к сестре), после публичного мероприятия филантропического характера, когда нескольким преданным сиротам нежного возраста было позволено до одурения объедаться сливовыми булочками и издиваться потоками пышных, слезливых излияний.

— Я уверен, ты согласишься со мной, мама, — сказал мистер Криспаркл, поразмыслив над этим вопросом, — что первое, что нужно сделать, — это сделать так, чтобы эти молодые люди чувствовали себя как можно более непринужденно. В этом с моей стороны нет никакого бескорыстия, потому что мы не можем чувствовать себя в одной тарелке с ними, если они не чувствуют себя непринужденно с нами. Так вот, племянник Джаспера сейчас находится здесь, и подобное следует за подобным, а молодость — за молодостью. Он приятный молодой человек, и мы пригласим его познакомиться с братом и сестрой за ужином. Это три. Мы не можем придумать, как пригласить его, не спросив Джаспера. Это четыре. Добавь мисс Твинклтон и будущую невесту-фею, и будет шесть. Добавь нас двоих, и будет восемь. Тебя устроит, если на дружеском ужине будет восемь человек, ма?

— В сентябре будет девять! — ответила пожилая леди, начиная заметно нервничать, — по-моему, девять, это чересчур!

— Моя дорогая мама, я уточняю, восемь! — Дорогой мой, наш стол и комната чловно созданы для восьми!

На том и сошлись, и когда мистер Криспаркл вместе со своей матерью нанёс визит мисс Твинклтон, чтобы договориться о приеме мисс Хелены Лэндлесс в Женском приюте, два других приглашения, имевших отношение к этому заведению, были рассмотрены и приняты. Мисс Твинклтон бросила скорбный взгляд на глобусы, словно сожалея, что их нельзя прихватить с собой, чтобы появляться в обществе, но смирилась с тем, что оставила их на старом месте. Затем Филантропу были разосланы инструкции относительно отъезда и прибытия мистера Нэвилла и мисс Хелены как раз к обеду; а аромат закипавшего бульона для супа благоухал и щекотал ноздри обитателей дома младшего каноника.

В те дни до Клойстерхэйма не было железной дороги и позда не ходили, и мистер Сапси сказал, что её никогда здесь не будет. Мистер Сапси сказал больше; он сказал, что её никогда не должно быть, ни за какие коврижки!

И все же, как ни удивительно, даже в наши дни экспрессы не считают, что в Клойстерхэйме есть повод останавливаться, и с рёвом проносятся через него по своим более важным делам, отряхивая прах со своих колёс в знак презрения, что свидетельствует о мелкотравчатоскти и незначительности этого городка. Существовал какой-то отдалённый участок магистрали, ведущий куда-то еще, который должен по мнению многих мог поколебать биржевой курс и денежное обращение страны, и если бы он потерпел крах, попутно зашаталась бы Церковь и Государство, если бы они преуспели, и (конечно) Конституцию, независимо от того, случилось бы или нет. Станцию соорудили вдали от города, на выселках, но даже это настолько нарушило расписание конного транспорта в Клойстерхэйме, что конные экипажи с испугу объезжали стороной большую дорогу и пробрались в город тайком по каким-то тропам, мимо конюшни, на углу которой много лет висела табличка: «Осторожно! ЗлаяСобака!».

Мистер Криспаркл направился к этому позорному месту, ожидая прибытия небольшого приземистого омнибуса с всегда чудовищно большой кучей багажа на крыше, он был похож на маленького слоника с бесконечно большим багажом, который в то время ежедневно курсировал между Клойстерхэймом и внешним миром.

Когда карета с грохотом подъехала, мистер Криспаркл едва мог разглядеть что-либо ещё, кроме грудыы саквояжей, потому что на козлах сидел крупный пассажир, расставивший локти и положивший ладони на колени, отчего водитель превратился в неудобный маленький компас, а лицо у него было суровое.

— Это Клойстерхэйм? — спросил пассажир громким голосом.

— Это он и есть, — ответил кучер, потирая перекошенное лицо, как будто сведённое судорогой, и бросив поводья конюху и добавил, — Фу-ты, ну-ты, слава богу, доехали! -Тогда скажи своему хозяину, чтобы он сделал свои козлые сиденье пошире! — ответил могучий пассажир, — Ваш хозяин обязан — и должен быть обязан по закону, под страхом суровых наказаний, — заботиться о комфорте своих ближних! Водитель стал ощупывать свой помятый скелет, что, по-видимому, вызывало у него беспокойство.

— Я на вас сидел? — спросил пассажир.

— Да, на мне! — сказал водитель таким недовольным тоном, словно ему это совсем не понравилось.

— Возьми эту карточку, мой друг!

— Я думаю, что мне не стоит лишать вас этого сокровища! — ответил кучер, бросив на тучного пассажира не слишком благосклонный взгляд, и отодвинул подарок рукой в сторону, — Какой мне от этого прок?

— Станете членом нашего общества! — благосклонно сказал пассажир.

— А что хорошего я приобрету за это? — спросил кучер