Мистерия Эдвина Друда. Новый перевод

— В самом деле? Весьма примечательный способ, мистер Сапси, приобретать знания о людях и вещах!

— Я упоминаю об этом, сэр, — отвечает мистер Сапси с невыразимым самодовольством, — потому что, как я уже сказал, не стоит хвастаться тем, кто вы есть; но покажите, как вы стали таким, каков вы есть, и тогда вы это докажете всем!

— Очень интересно. Мы хотели поговорить о покойной миссис Сапси.

— Да, сэр!

Мистер Сапси наполняет оба бокала и снова убирает графин в безопасное место.

— Прежде чем я обращусь к вам, как к человеку со вкусом, за советом по поводу этой безделушки, — он поднимает нечто, — которая является всего лишь безделушкой и все же потребовала некоторых размышлений, сэр, — мне, пожалуй, следует описать характер покойной миссис Сапси, которая умерла три года назад, в последней четверти года…

Мистер Джаспер, зевающий за бокалом вина, опускает ширму и изображает на лице заинтересованность. Его выразительность несколько снижается из-за того, что ему всё ещё приходится сидеть с закртым ртом, и глаза у него начинают слезиться.

— Полдюжины лет назад или около того, — продолжает мистер Сапси, — когда я расширил свой кругозор до… Я не буду говорить, до чего он расширился сейчас, потому что это может показаться слишком необъятной темой, но до такой степени, что мне захотелось, чтобы этим увлекся другой разум… В общем, я огляделся в поисках партнёра для бракосочетания… Потому что, как я уже сказал, человеку вредно быть одному.

Мистер Джаспер, похоже, запечатлевает эту оригинальную идею в памяти.

— Мисс Бробити в то время содержала, я не буду называть это заведение конкурентом Женского Приюта, напротив, но я назову его конкурирующим параллельным заведением в центре города. В мире ходили слухи, что она с энтузиазмом посещала мои аукционы, когда они проходили в праздничные дни или во время каникул. Мир твердил, что она восхищается моим стилем. Мир действительно заметил, что со временем мой стиль стал отчётливо прослеживаться в диктантах учениц мисс Бробити. Молодой человек, тогда с тайной злобой даже пронёсся шепоток, что один невежественный и одурманенный мужлан (родитель) настолько увлёкся, что выступил против этого, нескрывая имени. Но я в это не верю. Ибо возможно ли, чтобы хоть одно человеческое существо, находящееся в здравом уме, так открыто подставляло себя под то, что я называю презрительным взглядом?

Мистер Джаспер качает головой. Мистер Сапси, пребывая в состоянии напыщенной рассеянности, по-видимому, наполняет бокал своего гостя, который уже полон, и на самом деле наполняет свой собственный, который пуст.

— Молодой человек, мисс Бробити была глубоко проникнута уважением к Вселенскому Разуму. Она преклонялась перед Умом, когда он начинал или, как я говорю, устремлялся к обширным познаниям мира. Когда я сделал ей предложение, она оказала мне честь, преисполнившись такого благоговейного трепета, что смогла произнести только два слова: «О, ты!» — имея в виду меня самого. Её ясные голубые глаза были устремлены на меня, полупрозрачные руки сжаты на груди, бледность залила её орлиное лицо, и, хотя я подбадривал её продолжать, она не произнесла больше ни слова. Я продал параллельное заведение по частному контракту, и мы сблизились настолько, насколько это было возможно в данных обстоятельствах. Но она так и не смогла подобрать фразу, которая соответствовала бы её, возможно, слишком благоприятной оценке моего интеллекта. До самого последнего момента (слабая работа печени) она обращалась ко мне в тех же незаконченных выражениях, как…

Мистер Джаспер закрывает глаза, а аукционист понижает голос. Теперь он резко открывает их и произносит в унисон с глубоким голосом:

— Ах! — как бы останавливая себя на грани того, чтобы не добавить: «К мужчине!»

— С тех пор, — говорит мистер Сапси, вытянув ноги и торжественно наслаждаясь вином и теплом камина, — я стал таким, каким вы меня видите; с тех пор я стал одиноким скорбящим старцем; с тех пор, как я уже сказал, я трачу свои вечерние беседы на воздух пустыни. Не скажу, что я упрекал себя, но бывали моменты, когда я задавал себе вопрос: а что, если бы её муж был ближе к ней, был на одном уровне с ней? Если бы ей не приходилось задирать голову так высоко, какое стимулирующее воздействие это могло бы оказать на печень?

Мистер Джаспер с видом чудовищно подавленного человека, говорит, что «чему быть — тому не миновать!».

— Мы можем только предполагать свою будущность, сэр, — соглашается мистер Сапси.

— Как я уже сказал, человек предполагает, а Небо располагает. Это может быть выражением той же мысли в другой форме, а может и не выражаться, но я излагаю её именно так, — бормочет мистер Джаспер в знак согласия.

— А теперь, мистер Джаспер, — продолжает аукционист, доставая свой клочок рукописи, — поскольку у могилы миссис Сапси было достаточно времени, чтобы осесть и высохнуть, позвольте мне узнать ваше мнение, как человека со вкусом, о надписи, которую я (как я уже отмечал, не без некоторого волнения) набросал для него. Возьмите вот это в свои руки. Необходимо внимательно проследить за расположением строк, а также за содержанием текста». Мистер Джаспер подчиняется, вглядывается и читает следующее:

«ЭТЕЛИНДА

Почтенная супруга мистера ТОМАСА САПСИ, АУКЦИОНИСТА, ОЦЕНЩИКА, АГЕНТА ПО НЕДВИЖИМОСТИ И т.д., ИЗ ЭТОГО ГОРОДА, КЛОЙСТЕРГЕЙМА. Чьи знания о мире, хотя были и довольно обширны, никогда не позволяли его ДУХУ РАВНЯТЬСЯ С Более Способной чем он. НЕЗНАКОМЕЦ, ОСТАНОВИСЬ И задай себе вопрос: МОЖЕШЬ ЛИ ТЫ ПОСТУПИТЬ ТАК ЖЕ? Если нет, ТО, ПОКРАСНЕВ, УДАЛИСЬ

Мистер Сапси встаёт и останавливается спиной к камину, чтобы понаблюдать, какое впечатление производят эти строчки на человека со вкусом, а потому поворачивается лицом к двери, когда его служанка, появившись снова, объявляет:

«Дердлс пришёл, сэр!»

Он тут же достаёт и наполняет третий бокал, который теперь уже точно потребуется, и отвечает:

«Пригласите Дердлса войти!

— Превосходно! — говорит мистер Джаспер, возвращая газету.

— Вы одобряете, сэр?

— Невозможно не одобрить. Поразительный, характерный и завершённый по своей красоте текст!

Аукционист склоняет голову, как человек, принимающий должное и дающий расписку, и приглашает вошедшего Дердлса взять третий бокал вина (протягивая его ему), потому что это согреет его. Дердлс — каменщик, он занимается главным образом изготовлением надгробий и надгробно-памятных знаков и полностью соответствует их цвету с головы до ног. В Клойстерхэйме нет человека более известного, чем он. Он признанный распутник, и издавна держит в блуде пальму первенства. Слава возвещает о нем также, как о замечательном работнике, которым, насколько всем известно, он, возможно, и является (поскольку он никогда не работает); и как о замечательном пьянице, о чём все знают. Со склепом собора он знаком лучше, чем любой из ныне живущих авторитетов; возможно, даже лучше, чем любой из умерших. Он бы мог быть прекрасным гидом по местным склепам, но о своём желании ему стыдно признаваться. Говорят, что близость этого знакомства началась с того, что он стал регулярно посещать это тайное место, чтобы запереть там мальчишек из Клойстерхэйма и отоспаться после выпивки: у него был свободный доступ в собор в качестве подрядчика для чернового ремонта. Как бы то ни было, он действительно много знает об этом и, разбирая разбитые фрагменты стен, контрфорсов и мостовой, видел странные зрелища. Он часто говорит о себе в третьем лице; возможно, немного туманно представляя, кто он такой и что с ним было, когда рассказывает; а возможно, беспристрастно и безоговорочно приняв терминологию Клойстерхэйма в отношении такого общепризнанного, выдающегося персонажа.

Вот как это звучит, когда он касается какого-нибудь странного происшествия: «И тут Дердлс споткнулся об этого старикашку», — речь, естесственно, идёт о похороненном тут древноем магнате и человеке высокого положения, — «Тут я саданул киркой прямо в гроб».

Старик смотрит на Дердлса своими открытыми, никогда не моргающими глазами, как бы говоря: «Вас зовут Дердлс? Боже мой, я ждал тебя чертову уйму лет! —

И тут он ахнул и превратился в пыль!»

С двухфутовой линейкой в кармане и каменотёсным молотком в руке Дердлс постоянно ходит, простукивая все вещи вокруг и внутри собора, и всякий раз, когда он говорит Топу: «Топ, кажется, здесь ещё один старикан!», — тот отвечает: «Топ!»

Ошибки тут быть не может!

Топ идёт и объявляет об этом декану как о непреложном открытии. В костюме из грубой фланели с роговыми пуговицами, жёлтом шейном платке с растрёпанными концами, старой шляпе скорее красновато-коричневого, чем чёрного цвета и шнурованных ботинках того же оттенка, что и его профессия, Дердлс ведёт рассеянный цыганский образ жизни, носит с собой обед в маленьком узелке и обедает, традиционно сидя на всевозможных надгробиях. Этот узелок с обедом у Дердлса стал настоящим клойстерхэймским притчей во языцех: не только потому, что он никогда не появлялся на публике без него, но и потому, что в частых и широко известных случаях Дердлса арестовывали строго вместе с ним (как пьяного и недееспособного) и с ним же выставляли перед судом в ратуше. Однако последнее время таких случаев было немного, и они происходили далеко друг от друга: ибо ныне Дердлс был так же редко пьян, как и трезв.

В остальном он старый холостяк и живёт в маленьком старомодном домишке, который так и не был достроен: предполагалось, что он будет построен из камней, украденных из городской стены. К этой обители святости есть подход, утопающий по щиколотку в каменной крошке, он напоминает окаменевшую рощу надгробий, урн, драпировок и разбитых колонн на всех стадиях завершённости и разрушения. Здесь два подмастерья непрерывно пилят камень, в то время как два других подмастерья, стоящие лицом друг к другу, непрерывно пилят друг друга и ругаясь, так же регулярно ныряя в свои укрытия-сторожевые будки и выходя из них, как если бы они были механическими куклами в городских часах, символизирующими Время и Смерть. Т

Только когда каменотёс выпивает свой бокал портвейна, Мистер Сапси доверяет Дердлсу драгоценный порыв своей Музы. Дердлс механически достает двухфутовую линейку и спокойно обмеряет линии, выравнивая и запорашивая каменной пылью.»

— Это для памятника, не так ли, мистер Сапси?

— Надпись? Да!

Мистер Сапси ждёт, какое впечатление она произведет на чтеца.

— Это будет примерно на одну восьмую дюйма! — говорит Дердлс, — Ваш покорный слуга, мистер Джаспер. Надеюсь, мы увидимся в добром здравии!

— Как поживаете, Дердлс?

— Я стал немного похож на сорванца, мистер Джаспер, но этого следовало ожидать!»

— Вы имеете в виду ревматизм? — говорит Сапси резким тоном. (Он раздражён тем, что его сочинение пролетает мимо потенциального поклонника и воспринимается так механически.)»

— Нет, я сам не понимаю. Я имею в виду, мистер Сапси, томбатизм. Или гроботизм, как вам будет угодно! Это другая разновидность ревматизма.

Мистер Джаспер знает, что имеет в виду Дердлс.

Зимним утром, когда ещё не рассвело, если ты окажешься среди этих могил и будешь, как сказано в катехизисе, ходить по ним всю жизнь, и ты поймешь, что значит «Дердлс».

— Это очень промозглое место! — соглашается мистер Джаспер, поёживаясь от отвращения. -О, если вам очень холодно там, наверху, в алтаре, когда вокруг вас дымится дыхание живых, то каково же Дердлсу там, внизу, в склепе, среди земляной сырости и мёртвого дыхания старцев? — отвечает человек.

— Дердлс, только вам судить.

— Это нужно сделать немедленно, мистер Сапси?

Мистер Сапси, со свойственным автору стремлением поторопиться с публикацией, отвечает, что медлить с этим не следует.

— Тогда вам лучше сразу отдать мне ключ! — говорит Дердлс.

— Да ведь это не должно быть помещено внутрь памятника, приятель!

— Дердлс знает! Дердлс знает, куда что нужно положить, мистер Сапси, как никто другой. Спросите у кого-нибудь в Клойстерхэйме, знает ли Дердлс своё дело!

Мистер Сапси встает, достаёт ключ из ящика стола, отпирает железный сейф, вделанный в стену, и достает оттуда другой ключ.

— Когда Дердлс завершает свою работу, неважно, что и где, внутри или снаружи, ему нравится смотреть на свою работу со всех сторон и видеть, что его работа делает ему честь! — упрямо объясняет Дердлс. Ключ, который дал ему безутешный вдовец, был большим, и тот сунул свою двухфутовую линейку в боковой карман своих фланелевых брюк, специально предназначенных для этого, и намеренно расстегнул фланелевое пальто, а также открыл отверстие большого нагрудного кармана, прежде чем взять ключ и положить его в карман этого хранилища.

— Ну что вы, Дердлс! — воскликнул Джаспер, с изумлением наблюдая за происходящим, — У вас ведь полно карманов!

— И у меня они тоже нагружены, как мама, не горюй, тяжёлые, мистер Джаспер. Потрогай-ка их!

Он достал еще два больших ключа и передаёт их мистеру Сапси.

Чуешь! Несомненно, этот самый тяжелый из трех! Я думаю, они вам понравятся! — говорит Дердлс, — Все они от несравненных памятников архитектуры. Все они открывают работы Дердлса. Дердлс хранит в основном ключи от своих работ у себя. Не то чтобы ими часто пользовались, но всё же…

— Кстати, — приходит на ум Джасперу, когда он лениво перебирает ключи, — я уже много раз собирался спросить тебя об этом, но все время забывал. Ты ведь знаешь, что тебя иногда называют Стоуни Дердлс, не так ли?

— В Клойстерхэйме меня все знают как Дердлса, мистер Джаспер.

— Я, конечно, в курсе. Но мальчики иногда…

— О! Если вы будете ещё и обращать внимание на этих чертенят, — грубо прерывает его Дердлс, то… Впрочем, я обращаю на них внимания не больше, чем вы. Но на днях в хоре разгорелся спор о том, не заменил ли Стоуни Тони, — он звякнул одним ключом о другой. («Позаботьтесь о подопечных, мистер Джаспер»). «Или то, что Стоуни заменил Стивена», — снова звяк ключами, в другой тональности. («Из них не сделаешь дудочку, мистер Джаспер»)

— Или это название связано с вашей профессией. Как обстоят дела с этим? Мистер Джаспер взвешивает три ключа на ладони, поднимает голову, лениво склонившись над камином, и с простодушным и дружелюбным видом протягивает ключи Дердлсу. Но каменный человек, хотя и грубоват, и его туманное состояние — это всегда неуверенное состояние отсутствия равновесия, высоко ценит свое достоинство и склонен обижаться. Он кладёт два ключа обратно в карман, один за другим, и застегивает их; потом берёт свой пакет с обедом со спинки стула, на который повесил его, когда вошёл; он тщательно распределяет вес, который несёт, привязывая к снизке третий ключ, как будто он обычный человек. Походкой страуса, проглотившего кочергу, он выходит из комнаты, не удостоив никого ни словом в ответ.

Затем мистер Сапси предлагает сыграть партию в нарды, которая, приправленная его собственной увлекательной беседой и завершающаяся ужином из холодного ростбифа и салата, затягивает чудесный вечер довольно надолго. Мудрость мистера Сапси, которую он преподносит смертным, скорее рассеянна, чем эпиграмматична, и даже на этом его мудрость отнюдь не исчерпывается; но его посетитель намекает, что в будущем он ещё вернется за этим сверхценным приобретением, и мистер Сапси отпускает его пока поразмыслить той партией мудрости, которую гость унесет с собой.

Глава V

Мистер Дердлс и Его Друг.

Потом Джон Джаспер, возвращающийся домой через Клоуз, застывает на месте при виде Стоуни Дердлса, со свертком с обедом и всем прочим, прислонившись спиной к железной ограде кладбища, отделяющей его от старых монастырских арок, и отвратительного маленького мальчика в лохмотьях, швыряющего в него камни. Камни летят в него, как в чётко очерченный силуэт в лунном свете. Иногда камни попадают в цель, а иногда мажут, но Дердлсу, похоже, безразличны то и другое. Отвратительный маленький мальчик, напротив, всякий раз, когда он попадает в Дердлса, издает торжествующий свист через щель в зубах, специально приспособленную для этой цели, в передней части рта, где у него не хватает половины зубов, есть прекрасные возможености для громкого свиста; и всякий раз, когда он промахивается, он кричит: «Молоко! Черт возьми!» — и пытается загладить свою вину. за неудачу, взбрыкнув и избрав более правильную и порочную цель.

— Что ты тут вытворяешь? — спрашивает Джаспер, выходя на лунный свет из тени.

— Валяю вурака! Пугаю этого! — отвечает отвратительный маленький мальчик.

— Отдай мне все камни, что у тебя в руке!»

— Да, я скорее всажу их тебе в глотку, если ты попытаешься меня схватить! — говорит маленький мальчик, отряхиваясь и пятясь, — Я выбью тебе глаз, если ты не отвалишь!

— Чертенок ты этакий, что этот человек тобе сделал?

— Он не хочет идти домой!

— Тебе-то что до этого?

— Он дает мне пенни, чтобы я отвозил его домой, если он припозднится, — цедит мальчик. И затем распевает, как маленький дикарь, наполовину спотыкаясь, наполовину танцуя среди лохмотьев и шнурков своих ветхих ботинок:

«Ай, ай, яй! Кирик-чушь-ди! Заберу до десяти! А не будешь, кри-ку-ку! Камнем проломлю башку!» — с ударением на последнем слове и с ещё одной непереводимой фразой в адрес Дердлса горланит малыш.

Завершив арию, малыш нелепо размахивается с плеча и мечет очердной град камней.

Это, по-видимому, поэтическая предварительная тирада, принятая как предостережение Дердлсу держаться подальше, если он сможет, или возвращаться домой. Джон Джаспер жестом приглашает мальчика следовать за ним (чувствуя, что тащить его или уговаривать бесполезно) и подходит к железным перилам, где Каменный (и побитый камнями) Человек раскачивается на месте, вероятно, глубоко медитируя.

— Ты знаешь этоу тварь, этого ребёнка? — спрашивает Джаспер, не зная, каким термином обозначить это неописуемую, мятущуюся сущность.

— Помощник шерифа! — с трудом кивает Дердлс.

— Это что, имя? Это его так зовут?

— Помощник шерифа! — невнятно бормочет Дердлс.

— Я работаю слугой в гостинице «Трэвеллерс Твопенни» в Гардинге, на газовом заводе», — объясняет жидкая тварь, — Всех нас, слуг в гостинице «Трэвеллерс», зовут «помощниками шерифа». Когда мы набиваемся карманы под завязку и все путешественники укладываются дрыхнуть, я выхожу сам!

Затем, отступив на дорогу и прицелившись, он продолжает:

«Уди-уди-уди -скот! На охоте дикий кот!»

— Придержи клешни! — кричит Джаспер, — и не бросайся, пока я стою так близко от него, или я тебя угроблю на месте! Пойдём, Дердлс, сегодня вечером я провожу тебя домой. Мне понести твой узелок?

— Ни в коем случае! — отвечает Дердлс, отчаянно прижимая узелок к себе, -Дердлс размышлял здесь, когда вы подошли, сэр, окруженный своими шедеврами как попу… популярный творец! Ваш собственный, неза… бвенный шурин здесь! — и он делает королевский жест рукой, представляя саркофаг за оградой, белый и холодный в лунном свете.

«Миссис. Сапси», — гооврит он, широким жестом представляя памятник этой преданной жене, — «Покойный настоятель, гм» представляет он, указуя на полуразрушенный монумент преподобного джентльмена, — «Безвременно усоплый налоговый инспектор», — представляя вазу и полотенце, стоящие на том, что при определённойфантазии может напоминать огромную мыльницу, — Бывший кондитер и кексопекарь, пользующийся большим уважением в о…! И пред нами очередное надгробие, — Здесь всё чики-чики, в целости и сохранности, сэр, и все работы Дердлса здесь. Простые люди, мать их, соль земли, которые теперь просто кутаются в дёрн и ежевику, я плачу, где втоё верное плечо, и чем меньше говорят, тем круче. Бедняги, о них скоро забудут! О-оооо! Но я — никогда!

— Это существо, помощник шерифа, следует за нами! — говорит Джаспер, тревожно оглядываясь. — Оно так и будет клеится за нами?

Отношения между Дердлсом и помощником Шерифа явно весьма своеобразны, ибо, когда Дердлс разворачивается с медлительной серьёзностью пьяной внезапности, как будто желая погнаться за кладбищенским чёртом, помощник шерифа делает довольно широкий круг по дороге и занимает оборонительную позицию за каким-то склепом! Вероятно, ритуал давно отрепетирован и все знают свои роли.

— Ты никогда не предупреждал меня перед тем, как начать сегодня», — говорит Дердлс, неожиданно вспомнив о травме или вообразив её себе, — Ты не кричал: «Берегись!»

— Ты лжешь, я кричал! — вопит помощник шерифа с такой тёплой, дружеской горячностью, какую трудно представить в таком мерзком чудище.

— Родной брат, сэр, — замечает Дердлс, снова поворачиваясь и так же неожиданно забывая о своей обиде, как и вспоминал о ней. — Родной брат, Питер-Дикарь! Сущая обезьяна в ермолке! Но я дал ему цель в жизни.

— В которую он целится? — предполагаетсвою версию мистер Джаспер.

— Вот именно, сэр, — отвечает Дердлс, весьма довольный тем, как собеседник ухватил нить разговора, — в которую он и целится. Я взял его в руки и дал ему ремесло. Кем он был раньше? Разрушителем. Бандюгой и вором! Какую работу он выполнял? Ничего, кроме разрушения и беспорядка! Что он этим заработал? Короткий, сливочный срочок-с в тюрьме Клойстерхэйм. Только камнями швырялся! Никого не пропустит, не человека, не чужой вещи, ни телегу, ни лошадь, ни собаку, ни кошку, ни птицу, ни курицу, ни свинью, а всё почему? Потому, что не было у него хорошей цели. Я показал ему этот просветленный пример, и теперь он может превращать свои честные полпенни в три пенни в неделю!

— Я удивляюсь, что у него нет конкурентов!

— У него их куры не клюют, мистер Джаспер, но он их все забрасывает камнями. Так вот, я не знаю, к чему приведет мой план, — продолжает Дердлс, размышляя об этом с той же мрачной платоновской серьёзностью, — я не знаю, как это можно точно назвать. Это ведь по зрелому размышлению не может быть своего рода программой национального образования?

— Я бы сказал, что нет! — отвечает Джаспер.

— Я бы тоже сказал, что нет! — соглашается Дердлс но ведьа мы не будем пытаться дать этому названия!

— Он все еще маячит позади нас! — повторяет Джаспер, оглядываясь через плечо, — Он, что, последует за нами?

— Мы не можем не воспользоваться задами огородов, и если пойдём коротким путем, мимо «двухпенсовых нумеров для путешественников», то там есть чёрный ход, — отвечает Дердлс, — и высадим его там! Неплохая идея, да?

Итак, они идут дальше; помощник шерифа, как замыкающий строй, соблюдает отмеренную дистанцию и порядок, и нарушает тишину этого часа и этого места, только продолжая забрасывать камнями каждую стену, столб, колонну и другой неодушевленный предмет на пустынной дороге.