Мистерия Эдвина Друда. Новый перевод

Мистерия Эдвина Друда

Новый перевод

Чарльз Диккенс

Дизайнер обложки Алексей Борисович Козлов

Переводчик Алексей Борисович Козлов

© Чарльз Диккенс, 2026

© Алексей Борисович Козлов, дизайн обложки, 2026

© Алексей Борисович Козлов, перевод, 2026

ISBN 978-5-0070-9303-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава I

Рассвет

Что это такое? Башня старинного английского собора? Какая чушь! Откуда здесь взялась башня старинного английского собора? Знаменитая массивная серая квадратная башня старого собора? Как она могла очутиться здесь? И ржавый шпиль маячит перед ней! Что это такое? Не может такого быть, нет ни одного ржавого железного шпиля, с какой точки ни посмотри, нет! Что это за шип, который мешает всем, и кто его установил? Может быть, это сделано по приказу султана для того, чтобы одного за другим сажать на кол орду турецких разбойников? Так оно и есть, потому что звенят тарелки, и султан длинной кавалькадой направляется к своему дворцу. Десять тысяч ятаганов сверкают на Солнце, ослепляя толпу, и трижды по десять тысяч танцовщиц пляшут и разбрасывают цветы. Затем следуют белые слоны, облаченные в бесчисленные великолепные попоны, с бесконечным числом сопровождающих индусов.

Башня собора по-прежнему возвышается на заднем плане, там, где её быть не должно, и по-прежнему нет извивающейся фигуры на мрачном шпиле. Куда она делась? Не спешите! Остановитесь! Тут надо подумать!

Неужели шпиль такой же низкий, как ржавый шип на верхушке столба старой кровати, которая совсем перекосилась?

Какое-то время дремотного смеха должно быть посвящено рассмотрению этой возможности. Дрожа с головы до ног, человек, чьё рассеянное сознание таким фантастическим образом собирается воедино, наконец тяжело поднимается, ощупывает своё дрожащее тело руками и испуганно оглядывается вокруг.

Он находится невесть где в самой убогой и тесной из комнатушек, которую не назовёшь даже нищенской. Сквозь рваные оконные занавески в убогий двор проникает свет раннего утра. Он лежит, одетый, поперёк большой, ужасающего вида кровати, остов которой чудовищно прогнулся под тяжестью кучи тел. На кровати, тоже одетые и тоже поперёк, а не продольно, лежат китаец, ласкар и измождённая женщина. Первые двое спят или находятся в ступоре; последняя дует во что-то наподобие трубки, пытаясь её разжечь. И когда она дует в трубку, то прикрывает её своей костлявой рукой, вызывая в ней красную яркую, светящуюся искру, которая заменяет здесь лампу, и этим тусклым утром он вдруг видит её.

— Ещё? — спрашивает эта женщина ворчливым, дребезжащим шёпотом, — Хочешь ещё?

Он дико оглядывается по сторонам, приложив руку ко лбу.

— Ты выкурил целых пять косяков с тех пор, как пришёл в полночь, — продолжает женщина, постоянно жалуясь на судьбу, — Бедная я, бедная, у меня так болит голова!. Эти двое пришли после тебя! Чем я всё это заслужила? Ах, бедняжка, дела нынче идут туго, совсем туго! В доках мало китайцев, ласкаров еще меньше, а говорят, корабли не заходят! Вот ещё один заказик для тебя, дорогуша. Ты ведь, как добрая душа, помнишь что рыночная цена сейчас очень кусается? Не меньше трёх шиллингов и шести пенсов за напёрсток! И помнишь, что никто, кроме меня (и Джека Чайнмена, сидящего по другую сторону корта; но у него это получается не так клёво, как у меня) владеет настоящим секретом приготовления этого зелья? Ты заплатишь соответственно, дорогуша, не так ли?

Говоря это, она дует в трубку и, время от времени пуская влажные пузыри, вдыхает большую часть её содержимого.

«О, я, о, я, как мои легкие слабы, как мои лёгкие плохи! Для тебя, дорогуша, уже всё почти готово. Ах, бедная я, бедная я, моя бедная рука дрожит так, что вот-вот отвалится! Я вижу, что ты уже очухался, и говорю себе, бедняга! «Я приготовлю для него другой состав, а он будетвсегда помнить о рыночной цене опиума и платить как надо! О, моя бедная головушка! Я делаю свои трубки из старых пенсовых чернильниц, видишь ли, дорогуша, — вот такая, — и вставляю мундштучок, вот так, и вынимаю смесь из этого напёрстка с помощью маленькой роговой ложечки; и так я наполняю, дорогуша. Ах, мои бедные нервы! Ах, мои усики! Ах, мои перчатки! Я напивалась до беспамятства целых шестнадцать лет, прежде чем решилась на это; но это, видит бог, по крайней мере, не причиняет мне боли, не говоря уже о том, что я теперь почти ничего не ем, только экономлю на еде. И это утоляет не только голод, но и остроумие, дорогой мой!

Она протягивает ему почти опустошённую трубку и откидывается на спинку стула, переворачиваясь на живот. Он неуверенно поднимается с постели, кладёт трубку на каменную плиту у камина, отдёргивает рваную занавеску и с отвращением смотрит на трёх своих спутников. Он замечает, что женщина накурилась зелья и стала странным образрм схожа с китайцем. Форма его щек, глаз и висков, а также цвет кожи практически полноценно повторяются в ней. Упомянутый китаец объят какими-то конвульсиями, он судорожно борется с одним из своих многочисленных Божков или, возможно, дьяволов и ужасно рычит. Ласкар смеётся, и у него текут изо рта жёлтые слюни. Хозяйка всё ещё на месте.

«Какие видения могут быть у неё?» — размышляет проснувшийся мужчина, поворачивая её лицо к себе и стоя, пытливым взором глядит в него сверху вниз, — Видения о множестве мясных лавок, трактиров и чего-то подобного, где всё отпусается в кредит, теперь в большом почете? О росте числа этих грязных, отвратительных клиентов, о том, что эта ужасная кровать заменена на новую, а этот ужасный двор чисто выметен? Выше этого ей не прыгнуть, сколько ни выкури зелья…

— А?

Он наклоняется к её уху, чтобы расслышать её бормотание. Неразборчиво! Когда он наблюдает за судорожными конвульсиями, которые пробегают по её телу и врываются на её лицо и конечности, словно её непрерывно бьёт молния с тёмного неба, его охватывает какая-то томительная тошнота и опустошённость, и он вынужден опуститься в мягкое кресло у камина, поставленное там, вероятно, для таких случаев — и сидеть в нём, крепко держась за подлокотникик, пока он не одержит верх над этим нечистым духом подражания. Затем он возвращается, набрасывается на китайца и, схватив его обеими руками за горло, с силой прижимает к кровати. Китаец сжимает скрюченные руки, сопротивляется, задыхается и, как может, протестует.

— Что вы на это скажете?

Минута настороженной тишины. Неразборчиво! Медленно ослабляя хватку, внимательно прислушиваясь к бессвязному жаргону, он поворачивается к Ласкару и буквально тащит его по полу. Падая, ласкар приподнимается, сверкает глазами, яростно размахивает руками и выхватывает призрачный, воображаемый нож. Затем становится очевидным, что женщина завладевает этим ножом в целях безопасности; поскольку она тоже вскакивает, удерживает его и пререкается с ним, теперь нож виден под её платьем, а не в его, когда они сонно ложатся бок о бок. Между ними было достаточно суматохи, шума и стука,, но безрезультатно. Когда в воздух вылетало какое-либо внятное слово, оно не имело ни смысла, ни связи. Поэтому «ничего тут не разберёшь!» — это снова комментарий наблюдателя, сделанный с некоторым одобрительным кивком головы и мрачной улыбкой. Затем он кладёт на стол несколько серебряных монет, находит свою шляпу, ощупью спускается по разбитой лестнице, желает доброго утра какому-то привратнику, борцу с кишащими вокруг крысами, который спит в чёрной каморке под лестницей, и исчезает.

В тот же день после полудня перед взором измученного путешественника предстаёт массивная серая квадратная башня старого собора. Колокола звонят и зовут к ежедневной вечерней службе, и ему, видимо, необходимо на неё попасть, поскольку, как мы видим, он спешит к открытым дверям собора.

Хор в спешке надевает свои запятнанные белые одежды, когда он оказывается среди них, надевает свою личную рясу и присоединяется к процессии, идущей на службу. Затем ризничий запирает окованные железом ворота, отделяющие святилище от алтаря, и вся процессия, разбежавшись по своим местам, прячет лица; и тогда произнесённые нараспев слова: «КОГДА ЗАГЛЯНЕТ НЕЧЕСТИВЫЙ…» — поднимаются грозными волнами среди сводов и балок крыши, пробуждающимся приглушенным громом.

Глава II

Декан, и Другие.

Тот, кто наблюдал за степенной, церковной птицей, грачём, возможно, заметил, что, когда он с наступлением темноты летит домой в компании столь же степенных и столь же воцерковлённых особ, он вдруг замечает, как два грача замедляют полёт и внезапно отделяются от остальных, продолжают свой полет на некоторое расстояние и там застывают, а потом каркают своим спутникам, что они летят в обратном направлении. простые люди воображают, что это имеет какое-то оккультное значение для политического устройства, что эта хитрая пара притворяется, будто отказалась от какой-либо связи с ним.

Точно так же, когда служба в старом соборе с квадратной башней заканчивается, и хор снова затихает, а несколько почтенных персон, похожих на грачей, расходятся, двое из этих последних возвращаются по своим следам и идут вместе по гулкому коридору. На исходе не только день, но и год. Низкое Солнце за развалинами монастыря жгучее и в то же время холодное, и лиана Виргинии на стене собора сбросила половину своих тёмно-красных листьев на мостовую. Сегодня днём прошел дождь, и зимняя дрожь, как оторопь, пробегает по маленьким лужицам на растрескавшихся, неровных каменных плитах и по гигантским вязам, когда они проливают предзимние слёзы. Их опавшие листья густо разбросаны вокруг. Некоторые из этих листьев в робком порыве ищут убежища за низкой арочной дверью собора; но двое выходящих мужчин оказывают им сопротивление и пинками вышвыривают их обратно на улицу; после этого один из них запирает дверь на здоровенный ключ, а другой убегает с нотным фолиантом.

— Это был мистер Джаспер, Топ?

— Да, ваше Преподобие!

— Что-то он сегодня задержался допоздна?

— Да, господин декан! Я остался ради него, ваше преподобие. Ему стало немного не в себе!

— Правильно говори — «не по себе!», — вполголоса вставляет младший грач, делая поправку таким тоном, как будто кто-то должен сказать: «Ты можешь предлагать плохую грамматику мирянам или низшему духовенству, но не декану».

Мистер Топ, старший служитель и шоумен, привыкший быть в восторге от экскурсионных групп, которы он показывает собор, с молчаливым высокомерием отказывается воспринимать какие-либо замечания, сделанные ему. — А когда и как мистеру Джасперу стало не посебе, потому что, как заметил мистер Криспаркл, лучше сказать «не по себе», — повторяет декан, — когда и как не по себе стало мистеру Джасперу…

— Так точно, сэр! Принято!, — почтительно бормочет Топ.

— Плохо ему стало, Топ? Каким образом?

— Что? Сэр, мистер Джаспер, это, дышал так тяжело… — Я бы не сказал, что «это дышал», Топ, — вмешивается мистер Криспаркл с тем же оттенком в голосе, что и раньше., — Это не по-английски — неудобно как-то перед деканом.

«Было бы предпочтительнее «задохнулся до такой степени, что аж дурняк», — снисходительно замечает декан (не оставим без внимания это косвенное признание).

— Дыхание мистера Джаспера было таким тяжёлым и таким, чёрт, прерывистым, — осторожно встрял мистер Топ, тщательно обходя новоявленную подводную скалу, — когда он вошёл, что ему было очень трудно достать свои записи, что, возможно, и стало причиной того, что через некоторое время с ним случилось что-то вроде припадонка. Его память затуманилась, затмилася вся, — трещит мистер Топ, не сводя глаз с преподобного мистера Криспаркла, выпаливал эти слова, как бы бросая ему вызов, чтобы тот исправил его Нагорную проповедь, — и на него накатили эдакие сумерачность сознания и головогружение, такие странные, каких я в жисть никогда не видывал, хотя сам он, казалось, не особенно кумекал про это. Однако немного времени и стакан воды вывели его из оцепенения! Мистер Топ повторял это с напором на ударные слова, как бы говоря: «Раз я добился успеха, я добьюсь его сызнова».

— И мистер Джаспер ушёл домой в полном одиночестве, не так ли? — спросил декан.

— Ваше преподобие, он ушёл домой в полном одиночестве. И я рад был бы видеть, что он разводит огонь в камине, потому что после дождя здесь прохладно, а в соборе сегодня днём была сыроярь на ощупь, и он сильно продрог.

Тут они все трое, как один, впериваются глазами в старую каменную сторожку у ворот, пересекающую Клоуз, под которой проходит арочная улица. Через решётчатое окно на быстро темнеющую сцену падают отблески огня, окутывая тенью свисающие массы плюща и ползучих растений, покрывающих фасад здания. Когда глубокий соборный колокол отбивает час, по ним пробегает всполох ветра, словно отзвук торжественного звука, который разносится по гробницам и башням, разбитым нишам и обезображенным статуям, сложенным в кучу неподалеку.

— Племянник мистера Джаспера с ним? — спрашивает декан.

— Нет, сэр, — ответил служка, — но я ожидаю его. Вон, кстати, его одинокая тень между двумя окнами — тем, что выходит в эту сторону, и тем, что выходит на Хай — Стрит, — он сейчас сам задёргивает шторы.

— Ну-ну, — говорит декан, с весёлым видом прерывая это маленькое совещание, — я надеюсь, что мистер Джаспер не слишком привязан к своему племяннику. Наши чувства, какими бы похвальными они ни были, в этом бренном мире никогда не должны до конца овладевать нами; мы должны направлять их и постоянно руководить ими. Я обнаружил, что звонок к обеду не вызывает у меня неприятных воспоминаний. Может быть, мистер Криспаркл, вы перед уходом домой заглянете к Джасперу?

— Конечно, мистер Дин. И можно сказать ему, что вы были так добры и хотели узнать, как у него дела?

— Да, сделай это, сделай так. Безусловно. Хотел узнать, как у него дела. Любыми средствами хотел осведомиться, как у него дела!. Хотел осведомиться.

С приятным покровительственным видом декан приподнимает свою причудливую шляпу, насколько это возможно для декана в хорошем расположении духа, и направляется своей изящной походкой в ярко-красную столовую уютного старого дома из красного кирпича, где он в настоящее время «проживает» с миссис Дин и мисс Дин.

Мистер Криспаркл, младший каноник, светловолосый и румяный, постоянно ныряющий с головой в глубокие проточные воды где-нибудь в округе, мистер Криспаркл, младший каноник, рано встающий любитель музыки, классической музыки, весёлый, добрый, благонравный, общительный, довольный и похожий на мальчика, мистер Криспаркл, младший каноник и хороший человек, в своё время до дыр «исколесивший» главные дороги язычества и тамошней словесности, но с тех пор, как у него появился покровитель (благодарный за хорошо обученного сына), ставший ныне примерным христианином, направляется в сторожку у ворот, чтобы сперва выпить чаю.

— Жаль слышать от Топа, что ты неважно себя чувствуешь, Джаспер!

— О, это было ничего, ничего! Пустое место!

— Ты выглядишь так себе, немного усталым!

— Ты так думаешь? Нет, я в норме!. Что ещё лучше, я так не считаю. Подозреваю, что Топ перегнул палку. Знаешь, это его профессия — выжимать максимум из всего, что связано с Кафедральным собором.

— Я могу сказать декану — я специально могу капнуть декану, — что с тобой опять всё в полном порядке?

Ответ, сопровождаемый легкой улыбкой, был таков:

— Конечно, с моими обнимашками, и уважушками, и благодарностью декану.

— Я рад слышать, что ты заждался молодого Друда!

— Я жду этого дорогого для меня парня с минуты на минуту!

— Ах! Он принесёт тебе больше пользы, чем врач, Джаспер.

— Да! Больше, чем дюжина лекарей. Потому что я его очень люблю, и я ох-как не люблю врачей и всё такое прочее.

Мистер Джаспер — смуглый мужчина лет двадцати шести, с густыми, блестящими, хорошо уложенными чёрными волосами и бакенбардами. Он выглядит старше своих лет, как это часто бывает со смуглыми мужчинами. У него глубокий и приятный голос, красивые лицо и фигура, да, немного мрачноватые манеры. Его комната тоже чуть-чуть слишком мрачновата, и, возможно, это повлияло на формирование его характера. В основном в комнате всегда царит полумрак. Даже когда ярко светит Солнце, оно редко достигает рояля в нише, двух нотных тетрадей на подставке, или книжных полок на стене, или незаконченного портрета цветущей школьницы, висящего над камином; её распущенные каштановые волосы плотно перевязаны голубой лентой, а красота отличается совершенно детской милотой, с почти младенческой ноткой дерзкого каприза, комично осознающего себя. (В этой картине, представляющей собой простую мазню, нет ни малейших художественных достоинств, но ясно, что художник сделал её похожей на оригинал с юмором — можно даже сказать, с известным чувством мести.)

— Нам будет не хватать тебя, Джаспер, сегодня вечером на «Альтернативных Музыкальных Средах», но, без сомнения, тебе лучше всего пока быть дома. Спокойной ночи! Да благословит тебя Бог! «Скажи мне, пасту-шок, скажи же мне, скажи мне, ты не видал (не видел, мой дру-жок), о, моя Фло-о-ора здесь не прохо-ди-ииии-ла? — мелодичный минорный канон преподобный Септимус Криспаркл пропевает, пролепётывет почти в музыкальном ритме, когда высовывает своё дружелюбное лицо из дверного проёма и исчезает, спускаясь вниз по лестнице. Преподобный Септимус и ещё кто-то, стоящий у подножия лестницы, обмениваются звуками приветствия. Мистер Джаспер прислушивается, вскакивает со стула и заключает молодого человека в объятия, восклицая: «Мой дорогой Эдвин!»

— Мой дорогой Джек! Как я рад тебя видеть!

— Снимай пальто, умничка, и садись сюда, в свой уголок. У тебя ноги не промокли? Снимай сапоги. Снимай скорее мокрые сапоги!

— Мой дорогой Джек, я сух как стёклышко. Не надо этого моддли-коддли, я хороший парень, ничего, всё пучком. Мне нравится больше, когда со мной не особенно нянчатся!

Сознавая, что ему не следует сдерживаться в порыве добродушного восторга, мистер Джаспер застывает неподвижно и пристально вглядывается в молодого человека, снимающего с себя пальто, шляпу, перчатки и тому подобное. Раз и навсегда понятно, что когда к яшмовому лицу обращаются с такими экивоками, на нём всегда появляется пристальное выражение — выражение голодной, требовательной, настороженной и в то же время верной привязанности. И всякий раз, когда к нему обращаются таким образом, он никогда, ни в этом случае, ни в любом другом, не разменивается на пустяки; он всегда сконцентрирован.

— Теперь, правда, можно юркнуть в свой уголок, Джек. Хочешь поужинать, Джек?

Мистер Джаспер открывает дверь в дальнем конце комнаты, и за ней оказывается небольшая внутренняя комната, приятно освещённая и обставленная. Миловидная дама как раз расставляет яства на столе.

— Какой славный старина Джек! — восклицает молодой человек, хлопая в ладоши, — Послушай, Джек, скажи мне, чей сегодня день рождения?

— Не твой, я знаю! — отвечает мистер Джаспер, делая паузу, чтобы подумать.

— Не мой, понимаешь? Нет, не мой, я согласен! Кискин!

Каким бы пристальным ни был взгляд, которым встречает его молодой человек, в нём всё же есть какая-то странная сила, заставляющая его внезапно ткнуть пальцем в рисунок над камином.

— За киску, Джек! Мы должны поздравить её с днём рождения! Пойдемте, дядя, ну, приглашайте вашего послушного и сообразительного племянника на ужин.

Когда мальчик (а он ещё совсем маленький) кладёт руку на плечо Джаспера, Джаспер сердечно и весело кладёт руку ему на плечо, и так, под марсельезу, они идут ужинать.

— И, боже мой! А вот и миссис Топ! — кричит мальчик, — И как похорошела! Дела ещё круче, чем когда-либо, как я вижу!

— Не обращайте на меня внимания, мистер Эдвин, — возражает жена служки, — я сама могу о себе позаботиться.

— Ты не можешь. Ты слишком красива. Поцелуй меня, потому что у Киски сегодня день рождения!

— Молодой человек, будь я Киской, как ты её величаешь, я бы зацеловала тебя до смерти! — отвечает миссис Топ, краснея от комплиментов. -Твой дядя слишком сильно привязан к тебе, вот в чём дело. Он так много о тебе думает, что, по-моему, ты думаешь, что тебе стоит только позвать дюжину своих кисок, и они у твоих ног!

— Вы забываете, миссис Топ, — вмешивается мистер Джаспер, с добродушной улыбкой занимая свое место за столом, — и вы тоже, Нед, забываете, что слова «дядя» и «племянник» здесь запрещены по общему согласию и недвусмысленной договоренности. Очи всех

на тебя, господи, уповают, и ты даешь им пищу во благовреме-еее-нии… Аминь.

— Припечатал, как настоящий декан! Свидетельству-ууую, Эдвин Друд! Пожалуйста, Джек, нарезай сам, я не могу!

Эта вылазка знаменует начало ужина. Пока всё убирают, уминают под весёлые шутки и смех, почти ничего не говорится о настоящей цели, да и вообще о какой-либо цели. Наконец, скатерть убрана, и на стол ставится блюдо с грецкими орехами и графин с хересом насыщенного бардового цвета.

— Я говорю! Скажи мне, Джек, — продолжает молодой человек, — ты действительно чувствуешь, что упоминание о наших родственных отношениях нас разделяет? Я не чувствую.

— Дяди, Нед, как правило, настолько старше своих племянников, — таков ответ, — что я инстинктивно это ощущаю.

— Как правило! А, может быть! Но что такое разница в возрасте в полдюжины лет или около того? А некоторые дяди в больших семьях даже моложе своих племянников. Клянусь Джорджем, я бы хотел, чтобы у нас было так же!

— Почему?

— Потому что, если бы это было так, я бы взял на себя инициативу и наставил бы тебя на путь истинный, Джек, и был бы таким же мудрым, как и ты! Прочь, унылая забота! Убирайся, седина! Прочь, унылая забота! Нам ещё не время в гроб! Привет, Джек! Не пей больше!

— Почему?

— Спрашивает, почему нет, в день рождения Киски, и не намерен поздравить с днём рождения! Киска, Джек и многие другие! Где тост? Я имею в виду, поздравления с днем рождения!

С нежностью и смехом касаясь протянутой руки мальчика, словно ему легко и радостно на сердце, мистер Джаспер молча произносит тост.

— Хип, хип, хип, сто лет ей без дна и покрышки, и девятью девять по девять, и ещё один в завершение, и всё такое прочее, понятно? Ура, ура, ура! — А теперь, Джек, давай немного поговорим о кисках. Две пары крекеров для орешков? Передай мне один, а сам возьми вон тот.

— Крак.

— Как тебе киска, Джек? С её музыкой?

— Вполне!

— Какой ты ужасно добросовестный парень, Джек! Как ты осторожно выражаешься! Но я знаю, да благословит тебя Господь! Невнимательная, да?

— Она может научиться чему угодно, если захочет.

— Если она захочет! Боже, вот и всё. А если она не захочет?