Первая борьба за МИР. Книга третья

— Мы обязательно поговорим об этом, — сказал друг детства. — Но потом, когда ты окрепнешь. А то сейчас ты скажешь что-нибудь лишнее, о чем потом будешь жалеть. Я же тебя знаю.

В этот момент Габис поднес им обоим еще дымящиеся куски мяса и отошел, чтобы не создавалось впечатление, будто он подслушивал разговор двух командиров. Карфагенские аристократы подкрепили свои силы, после чего Карталон обратился к собеседнику:

— Спасибо тебе за понимание. Хорошо, поговорим позже. Но я в любом случае остаюсь при своем мнении — мы ошиблись, двинувшись к этому морю.

— Хорошо уже то, что мы вообще увидим море, — мечтательно сказал Адгербал. — Я уже забыл, какое оно. Мы видели его в Лигурии, но после этого было столько всего. Да и сейчас уже лето — море должно быть спокойное и ласковое.

Еще пару дней войско через силу двигалось к морю. Оглядывая тяжело шагавшие ряды наемников, Карталон не переставал удивляться тому, как Махарбал мог предложить атаковать Рим немедленно после битвы. Многие воины выглядели больными или ранеными, силы им придавала только их жадность, ведь многие буквально сгибались под тяжестью добычи. При этом одеяние, оружие, доспехи — все было в кошмарном состоянии. Как будто нищие бродяги шли к морю, чтобы отмыться от приевшейся к ним грязи. Вот так, рассуждал сам с собой Карталон. Победоносная армия, одержавшая уже три победы, причем дважды противник был просто разгромлен, выглядела так, будто сама едва спаслась от уничтожения. Карфагенскому воинству срочно нужна была передышка для отдыха, но на какой отдых можно было рассчитывать, когда противником выступал Рим? Невольно вспоминались рассказы отца о предыдущей войне, о фантастической стойкости римлян, роднившей их с персонажами легенд о мифических героях, об их потрясающем упорстве, о готовности идти на любые жертвы ради победы. «Не победить» — эта мысль вновь звучала в мозгу Карталона.

До выхода к морю Карталон и Адгербал не обсуждали позицию Карталона, вызвавшую шквал эмоций на военном совете. Более того, они едва перебросились за эти дни парой фраз. Зато Карталон успел получить свою порцию ненависти со стороны начальника конницы. Тот задался вопросом, была ли неуверенная езда Карталона на лошади следствием перенесенной болезни или существовали иные, более глубокие причины. Магон Самнит так и вовсе открыто выразил свое сожаление, что ему пришлось отложить торжественную поминальную речь, которую он так долго готовил. Карталон в ответ предложил тому поделиться результатом своих мыслительных упражнений, дабы сам сын Гисгона воздал Магону последнюю хвалу, когда для этого придет время. Магон грубо выругался и не пожелал продолжать разговор. Был у Карталона за эти дни и разговор с Ганнибалом, но совсем короткий. Баркид поинтересовался самочувствием своего давнего соратника и не стал возвращаться к сказанному на совете. Интересно, подумал Карталон, Ганнибал сам-то допускает хотя бы возможность ошибки? Или же череда побед укрепила его самоуверенность до такой степени, что привела к отказу от любых сомнений? Многие историки утверждали, что великие полководцы прошлого никогда не допускали сомнений, но Карталон считал, что подобное происходило уже ближе к моменту их краха. Тщеславие всегда идет рука об руку с крахом, как утверждал отец. И Карталон не видел повода сомневаться в этом утверждении.

И вот наконец показалось море. Хоть Карталон и считал себя не самым полноценным карфагенянином, он, как и остальные офицеры пунийской армии, не смог скрыть свой восторг от вида бесконечной ровной синей глади. Море — та стихия, которая подарила силу и богатство Карфагену. Море, которое выглядело настолько ласковым, насколько это вообще было возможно. Везде, куда устремлялся взор, была бесконечная синева водной стихии. Чистый воздух, принесенный свежим ветром с моря, прогнал дым пожарищ, который тянулся следом за карфагенской армией как ее неизменный спутник. Душа Карталона даже воспарила ввысь при виде этого величественного зрелища. Море, катящее свои волны на берег. Так было и так будет. Пройдут годы, века, тысячелетия. Уйдут карфагеняне и римляне, как ушли многие великие народы древности, а море все так и будет катить свои волны, вечно сражаясь с берегом. Если долго смотреть на него, душа обретает покой. Покой, какое забытое для Карталона слово. И все же он испытал его на какое-то мгновение, когда увидел это море, доселе ему незнакомое, но носившее столь красивое название — Адриатика.

Карталон спешился и, бросив поводья охранникам, вошел в воду. Волны омывали его ноги по щиколотку. Теплая вода, плескаясь вокруг ступней, успокаивала и вселяла надежду на лучшее. «О Танит, — воззвал он, — обрати внимание на своего верного почитателя, не позволь ему сгинуть в этой стране, пусть она и прекрасна». Ароматы берега смешивались с чудесным запахом моря и вселяли желание забыть навсегда об этой войне, об этих тревогах и даже о борьбе за власть, которой была посвящена вся сознательная жизнь Карталона.

К нему подошел Адгербал.

— Ну вот и пришла пора нам поговорить, я так думаю, — сказал он.

— Ну раз пришла, то давай поговорим, — ответил Карталон. Он был несколько раздражен тем, что его вывели из блаженного состояния, которое было навеяно созерцанием водной глади и открывшегося бесконечного горизонта. Но делать было нечего — следовало возвращаться на землю и заниматься реальными проблемами.

— Почему ты внес такое предложение? — тихо, но весьма требовательно спросил Адгербал.

Карталону подумалось, что, давая ответ на подобным образом заданный вопрос, он будет как будто бы оправдываться. Внезапно ему захотелось послать Адгербала ко всем демонам и прекратить этот разговор, столь досадно оторвавший его от созерцания моря. Но нет, не следовало этого делать. И обиду Адгербал не забудет, да и сам Карталон неправильно воспринял вопрос друга. Это был вопрос, но не допрос. Пока не допрос. Но и отвечать, просто раскрывая очевидные вещи, не стоило. Человек, которому толкуют очевидное, совсем не стремится его понимать. Он старательно увиливает от получаемого знания, ведь в противном случае хотя бы самому себе он будет вынужден признать, что истина была перед самым его носом, но он не видел ее. И из-за банального чувства обиды он будет все отрицать, пытаться ошельмовать, а то и проникнется ненавистью к тому, кто открыл ему глаза. Следовало аккуратно подвести Адгербала к правильным выводам.

— Ты любишь охоту гораздо больше, чем я, — спокойно начал Карталон.

— Да, это так, — несколько озадаченно ответил Адгербал. Глядя на него, внутренне Карталон усмехнулся: получилось заинтриговать.

— Если зверя загоняют в угол, то что происходит?

— Он бросается на охотников.

— И бьется с ними насмерть?

— О да. И в таком случае далеко не все охотники смогут вернуться домой, если зверь крупный.

— Крупный, крупный, крупнее некуда. И как же нужно поступить с таким зверем?

— Следует гнать его, заставлять бежать изо всех сил. Охотники должны шуметь и не давать ему вырваться за границы охотничьего участка. Зверь должен бежать и выбиваться из сил, после чего его можно будет взять уже с гораздо меньшими трудностями.

— Ну вот видишь. А теперь подумай, насколько крупным является зверь, на которого мы охотимся прямо сейчас.

Адгербал сокрушенно покачал головой.

— Хорошая аналогия, — пробормотал он. — Переговоры стали бы лазейкой для зверя, где мы бы запутали его еще больше. Но имея такую лазейку, он мог бы не броситься в последний смертельный бой.

— Верно, — удовлетворенно подтвердил Карталон. Видимо, он вложил в последнее слово слишком много эмоций, потому что Адгербал насторожился, почувствовав потенциальную манипуляцию.

— Но почему ты был так против плана Ганнибала? Он ведь не предлагал загнать зверя в угол.

— Правильно. Он предлагал его отпустить. И в таком случае охоту пришлось бы начинать сначала. Но посмотри на нас, на наше войско. Охотники уже давно находятся вдали от дома. Они устали и проголодались, их снаряжение пришло в негодность. А зверь ускользнул и восстанавливает силы в привычной ему среде.

Адгербал кивнул и замолчал. Карталон задумался о том, не следовало ли еще дополнительно усилить уже сказанное. Нет, так можно было и пережать. Хватило того, что он подвел Адгербала к нужным размышлениям. Продолжить их у того ума хватало. За спиной двух карфагенских аристократов садилось солнце. Море где-то отливало всполохами огня светила, но в целом становилось темным и гораздо менее приветливым, нежели тогда, когда они только подошли к нему.

Внезапно сзади послышались шаги. Странно, подумал Карталон, это были не шаги Габиса. Но почему охранники не предупредили о приближении неизвестного? Возможно, это нападение. Рука самопроизвольно скользнула к рукояти висевшего на поясе меча. Эх, расслабились. Ну как же так можно было?

— А, вот вы где спрятались, — раздался голос Баркида, и Ганнибал собственной персоной оказался рядом со своими самыми давними соратниками. У Карталона отлегло от сердца. Понятно было теперь, почему не предупредили охранники. — Что обсуждаете? Ты, Карталон, опять философствуешь? — поинтересовался Ганнибал веселым тоном.

— Да, море, тем более такое спокойное, располагает к рассуждениям, — выдавил из себя Карталон веселую усмешку. Он подумал, что она, скорее всего, была откровенно кривой, под стать его настроению, но Баркид не обратил на это внимания. Или сделал вид, что не обратил.

— Ну раз ты размышляешь, то делай это с пользой. Мне нужен твой совет, — перешел к делу полководец.

— Я буду рад дать его тебе, повелитель, — Карталон умело подпустил в свой голос иронию.

— Брось выделываться. На ближайших виллах, которые вовсю грабят наши наемники, найдены огромные запасы вина. Напиток выдержанный и благородный, но наши люди могут окончательно перепиться. И мы в таком случае можем стать легкой целью даже для мелких римских отрядов, которые наверняка еще бродят по Италии. Что предложишь, умник?

Мелкие отряды, как же, подумал Карталон. Да там целая армия численностью побольше нашей уже со дня на день будет готова обрушиться на нас! Однако требовалось отвечать. Тем не менее Карталон начал со встречного вопроса:

— Если тут есть виллы, то они, наверное, достаточно богаты. Там имеются бассейны или фонтаны?

— Есть и то и другое, — ответил Ганнибал. Он явно заинтересовался.

— Ну, значит, решение найдено. Наши лошади болеют коростой. Мы не можем с ней справиться. Прикажи наполнить бассейны вином. Пусть наемники купают в нем лошадей.

— Отличная мысль. Лошадям это точно поможет, — Баркид был доволен предложенной идеей. — Но люди хотят выпить.

— Они уже наверняка приняли определенную дозу, — рассуждал Карталон. — Надо сказать им, что римляне отдают все на свете, чтобы пить такое прекрасное вино. А мы же теперь подобны богам и можем посвятить его нашим лошадям.

— Прекрасная идея. А ты молодец, — похвалил Ганнибал и, повернувшись, немедленно покинул их. В сгущавшихся сумерках послышались его команды. Несколько позже раздался дружный рев тысяч глоток, распугавший живность по всей округе. Баркид явно нашел нужные слова для выдачи указаний, которые теперь радостно исполняли наемники.

— А ты явно выздоровел и вернулся к нормальному состоянию, — похвалил друга детства Адгербал. — Так быстро предложил решение.

— Не я первый придумал подобное, — со вздохом признал Карталон и добавил: — Надо было внимательно слушать учителя Сосила.

Карталон не мог вспомнить, кто рассказывал ему истории о купании лошадей в вине — учитель или отец. Но он устал, и ему надоел этот разговор, а потому подобной едкой фразой он стремился как можно скорее его прекратить. Надо было спать и восстанавливать силы — в будущем их должно было потребоваться еще очень много.

Утренние новости оказались весьма неплохими. Карталон заставил себя даже порадоваться им, ведь уже совсем скоро должны были прийти грозы. И дело было не в погодных явлениях — карфагенянин ожидал римской грозы в виде легионеров с новым командующим, который мог оказаться гораздо более умелым, нежели Фламиний или Семпроний. Оказалось, что кроме винных погребов, которые совершенно естественно оказались первыми целями наемников, в руки карфагенской армии попали весьма крупные арсеналы и даже несколько кораблей.

Ганнибал немедленно распорядился раздать воинам римское оружие. Снаряжение ливийцев и иберов уже никуда не годилось. По настоянию Карталона воинам, пришедшим с Баркидом из Нового Карфагена, раздали максимум обретенных орудий убийства. Таким образом получилось оставить галлов с их традиционными варварскими приспособлениями. По мысли Карталона, это должно было позволить держать не самых надежных союзников в руках еще крепче, нежели раньше. Но это были очевидные решения. А вот корабли заинтересовали Баркида и его соратников гораздо больше.

Это оказались небольшие юркие суда, конструкцию которых римляне явно переняли у пиратов. Впрочем, это было неудивительно, ведь как раз за Адриатикой располагалась Иллирия — страна пиратов, лишь совсем недавно покоренная римлянами. Видимо, оценив преимущества таких судов, новые господа этой страны решили перенять удачные наработки. Карфагенские аристократы потратили немало времени, изучая трофеи.

— Интересная конструкция, — заключил Ганнибал, — такой корабль легкий и очень юркий. Если умело пользоваться зажигательными снарядами, то можно с него поджечь пентеру, уклоняясь от ее тарана.

— Ты преувеличиваешь, — раздался голос Мономаха. — Таран пентеры легко разнесет это корыто на несколько частей.

— Безусловно, ты прав, — подтвердил Карталон, — если, конечно, это, как ты выразился, корыто, будет смирно ожидать удара и не попробует уклониться.

— И ведь стоит оно гораздо дешевле больших кораблей. Можно наделать сотни таких суденышек за те же деньги, что уходят на десяток пентер или три-четыре десятка триер, — отметил Адгербал с основательностью, присущей представителю торговой партии.

Кроме самих кораблей в руки Ганнибала попали и их команды, преимущественно состоявшие из греков. Полководец немедленно обратился к ним с речью на их языке, объясняя, что Карфаген не воюет с греками. Более того, на службе у наследников Элиссы эллины могли бы неплохо заработать. В подтверждение своих слов он приказал немедленно одарить мореходов из той добычи, что была захвачена при Тразименском озере и в ходе последующих грабительских подвигов.

— Зачем ты это делаешь? — удивился Махарбал.

Карталон уже все понял про себя и отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

— Я хочу отправить весточку в Карфаген, — ухмыльнулся Ганнибал. — Отбери надежных младших офицеров и несколько солдат к ним. А греки доставят их. Мы победили, а потому следует уведомить Совет. Пусть порадуются нашим успехам.

Победили они, как же, подумал Карталон. Ценность этой победы стремительно падает, если уже не стала равной нулю. Но вслух он ничего не сказал. А Баркид между тем обрисовывал задачу греческим морякам. Он пообещал им еще большую награду в Африке.

— Подумайте, возможно, и вы все хотите послать письма своим родным, — обратился Ганнибал к соратникам.

Карталон задумался. Пожалуй, он мог написать письмо Рохане или Аришат. Интересно, как они там в Карфагене. Саламбо, наверное, заметно выросла — прошло уже почти полтора года, как он видел ее последний раз. А дети так быстро растут. У девчушки были его глаза. Хотелось бы ее увидеть. Но нет, сейчас это было недоступно. Да и пачку писем писать времени тоже не было. Надо было выбрать одного адресата. Кого же? Жену или сестру?

Немного подумав, Карталон решил адресовать свое послание жене. Это было гораздо более логично и вызвало бы меньше вопросов у тех, к кому в руки оно попало бы. Но вот сам текст следовало составлять аккуратнее. Слишком много глаз могли тщательно изучить его до того, как это письмо увидела бы Рохана. Да и вообще оно могло не дойти до нее. Впрочем, и в римских руках оно могло оказаться грозным оружием против Карталона, допусти он в нем неловкие фразы. А все-таки следовало попросить жену быть осторожнее. Еще немного подумав, Карталон набросал вполне невинный и не уходивший от основной канвы событий текст:

Дорогая моя жена Рохана!

Этим письмом шлю тебе мое сердечное приветствие и надежду в том, что Танит позволит нам скоро увидеться. Я уверен, что тебе пришелся по вкусу Карфаген, ведь это лучший город на земле. Я неоднократно говорил тебе об этом, а за последнее время ты и сама могла в этом убедиться. Уверен в том, что своим умом и красотой ты также поразила Карфаген. Я рассказывал тебе о чудесных розах пустыни, которые можно найти в моей родной стране, и не сомневаюсь в том, что ты затмила их все. Конечно, если говорить о розе как о цветке, то она может уколоть того, кто неосторожно протянет к ней руку, но ведь тебе это не свойственно. Поэтому ты наверняка стала украшением всех домов Карфагена, в каких только побывала. Ведь и наши военные, и наши торговцы являются тонкими ценителями женской красоты.

У нас же все идет просто замечательно. Самым трудным испытанием на нашем пути стали северные горы Альпы, по сравнению с которыми и Пиренеи, и горы моей родины попросту блекнут. Но мы успешно их преодолели, после чего трижды разбили римские армии. Наши успехи привлекли многочисленных галлов к нам в союзники, я искренне верю в то, что еще немало других народов Италии примут нашу сторону. Никаких поводов для беспокойства у меня нет, так что даже не вздумай меня порицать за ту легкомысленность, которая, по твоему меткому выражению, всегда меня сопровождает.

Желаю тебе здоровья и сил. Нам они еще потребуются, ведь мы так скоро снова увидимся. Передавай мой сердечный привет Аришат. Прошу тебя отдать ей свое сердце, поскольку я этого из Италии сделать не могу. И, конечно же, поцелуй за меня нашу прекрасную дочь.

Любящий тебя, Карталон

Рядом со своей подписью Карталон поставил роскошный вензель, а затем запечатал письмо собственным перстнем. Он попросил Танит дать жене мудрости понять все, что он вложил в это письмо. И его торжественное обращение, и упоминание как бы вскользь собственной легкомысленности должны были навести Рохану на понимание того, что в письме был скрытый смысл. Оставалось надеяться, что природный ум жены не притупился в этом Карфагене. Тогда она должна была все понять. И необходимость быть принятой во всех домах столицы, дабы рассчитывать в случае чего на защиту, и то, что сама карфагенская армия находилась в весьма затруднительном положении, и то, что ей следовало уподобиться шипастой розе и уверенно уходить от любых провокаций. Большего он сделать не мог.

Ганнибал провожал взглядом корабли, пока они не скрылись за горизонтом.

— Ну ладно, — с деланой веселостью сказал он своим соратникам, — римляне никак не могут на что-то решиться. Предлагаю передвинуться чуть южнее, туда, где ровная местность будет выступать нам естественной защитой.

Не могут они решиться, брюзжал про себя Карталон. Скорее всего, они просто грамотно оценили свои силы и теперь готовятся более основательно, нежели раньше. Скоро они будут здесь, и никому мало не покажется.

* * *

Квинт Фабий Максим находился в некотором недоумении. Ему даже пришло в голову, что с возрастом он мог не просто потерять былую хватку, а даже лишиться ума. Подумать только, где-то в глубине его души проснулась совесть. Фабий всегда считал это чувство свойством неопытных и слишком впечатлительных юнцов, но не зрелых солидных мужчин. И вот, дожив до преклонных лет, он вдруг испытал его. Испытал и постарался немедленно избавиться. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы подобные глупости затуманивали разум и мешали принимать верные решения. Совесть замучила. И из-за чего! Он мог бы еще понять, если бы дело касалось родных и близких людей. Совесть могла проснуться ненадолго, если бы он поступил несправедливо или необоснованно жестко в отношении сына или даже жены. Но тут! Совесть по отношению к людям, ко всей этой черни, вопившей ранее на Форуме и славившей демагогов? Нет, это было совершенно невозможно. Подобные неуместные приступы совести следовало незамедлительно прекратить и не допускать в дальнейшем. Тем более страшно было представить, что могло произойти, если бы об этом узнали политические противники, особенно Сципион. Как бы они злорадствовали. Как бы постарались в дальнейшем использовать проявленную подобным образом слабость. Нет-нет, следовало собраться и вернуться к конструктивному направлению мыслей.

И действительно, совесть проснулась в Фабии совершенно некстати. Ведь буквально сегодня запыленные гонцы, посланные его конфидентами, привезли ему такие прекрасные новости. Фламиний проиграл! И не просто проиграл, но и погубил при этом все войско. Лишь тысяч десять легионеров скрылись с поля боя и теперь бродили по окрестностям. Если боги на стороне Рима, то, может быть, половина из беглецов и имела шансы добраться до города или до войска Сервилия, спешившего к столице, но уже явно не успевавшего помешать маневрам пунийцев. Но главным было то, что подлый демагог оказался разбит. Ради такого не грех было и пожертвовать тем отребьем, что запихнули в его армию — лучших рекрутов удалось перенаправить Сервилию. Получил свое подлый демагог. Теперь не будет видно его торжествующей ухмылки на Форуме, не станет рукоплескать ему толпа плебеев. И сами эти плебеи получили по заслугам. Столько веков они старались ограничить права патрициев руководить страной. Все время твердили о какой-то демократии, указывали на греческие государства, продвигали подлого Фламиния на высокие должности. И они получили, что заслужили. Именно плебеи массово погибли в битве с войском Ганнибала. И теперь плебеи, оставшиеся в Риме, могли лишь трястись от страха, ожидая появления пунийской орды у самых ворот города. Впрочем, нет, пока не могли — они же еще не знали. Но скоро узнают, и тогда их сердца наполнятся ужасом.

В этот момент Фабий и почувствовал укор совести. Все-таки поражение потерпела римская армия, и погибли римские граждане. И союзники, подсказал ему нудный внутренний голос. А он сам столь неприкрыто радовался, находясь у себя в удобном богатом доме, несчастью Республики. Потому Фабий и ощутил досаду — совесть, вроде бы уже давно дремавшая в нем, неожиданно проснулась в самый неподходящий момент. И она могла помешать ему мыслить столь же тонко, как он привык всегда. А ведь именно сейчас эта острота мышления была ему особенно необходима. Настал тот самый момент, который он так долго ждал. И вроде бы складывалась война неудачно для Фабия и его партии, а тут появился такой шанс все переиграть. А ведь поначалу Фабия удалось не допустить до консульства. Затем Сципион умудрился превратить свое поражение едва ли не в победу, используя промашки тупоумного Семпрония. Ну а потом в консулы и вовсе прорвался подлец Фламиний, который практически открыто призывал к расправам над лучшими представителями народа. И ведь этот демагог наверняка бы перешел к гораздо более активным действиям, развязал бы фактически гражданскую войну, если бы ему улыбнулась удача в битве с пунийцами. Ну ничего, теперь истлеют его косточки у Тразименского озера, где нашел свое последнее пристанище этот народный заступник. Еще бы и Марка Метелла вслед за ним спровадить, было бы совсем хорошо.

И особенно удачным оказалось, подумал Фабий, то, что Фламиний столь демонстративно пренебрег римской государственной религией. Не участвовал в ритуальных очищениях города зимой, а затем и вовсе отбыл на север, не принеся необходимых жертв, не испросив совета у богов. Более того, когда отцы-сенаторы направили к нему послов с призывом одуматься, Фламиний грубо обошелся с ними и фактически выгнал их из своего лагеря. А потому он не имел ни малейших шансов спастись. Наоборот, демонстративная религиозность Фабия в данном случае выглядела предельно выигрышно и приносила ему заметные политические дивиденды. Надо было их лишь правильно использовать. И тут какая-то совесть. Фабий сделал над собой усилие, чтобы совесть не вздумала показываться в дальнейшем.

Но пора было действовать. С минуты на минуту в город могли поступить уже официальные известия об этом новом поражении. Безусловно, народ бы перепугался. Но в этом случае Фабий, как и другие патриции, не смог бы управлять страхом толпы. Необходимо же было взять подобную стихию под собственный контроль. Фабий распорядился немедленно вызвать к себе сына и Пиктора, которые должны были получить соответствующие указания. Даже Марцелла привлекать было пока рано.