Пепел на языке

— Ты сегодня какая-то дёрганая, — говорит она.

Мы неожиданно перешли на «ты» после того, как я спросила о её вчерашней ссоре. Не уверена, что это дружеское достижение.

— Хочу домой.

— Все хотят.

Она надевает перчатки. Латекс касается моей кожи. Ничего. Я слежу за её пальцами внимательнее, чем за процедурой. Оля замечает.

— Больно?

— Нет.

Боль есть — маленькая, обычная, когда она отрывает пластырь. Я почти рада ей. Моя. Понятная. Никому другому не принадлежит. После обеда прихожу к Лизе и впервые не беру её за руку. Она этого не замечает. Либо делает вид. Ей сняли кислородную маску, остались тонкие трубки под носом. Голос всё ещё слабый, но она уже может говорить длиннее двух предложений и сразу использует это против меня.

— Мама звонила пять раз.

— Почему мне не сказала?

— Потому что ты бы позвонила ей и начала успокаивать, а потом она приехала бы сюда из Ярославля и успокаивать пришлось бы уже двоих.

— Она всё равно приедет.

— Я сказала, что пожар маленький.

— Лиза.

— Я была под кислородом. Мне можно врать плохо.

Она улыбается, потом кашляет. Я подаю воду и ставлю стакан на столик, чтобы она взяла сама. Движение получается слишком заметным. Лиза смотрит сначала на стакан, потом на меня.

— Ты чего?

— Что?

— Ничего.

Мы одинаково плохо умеем делать вид, что вопрос исчез. Я сажусь ближе, но руки прячу в рукава больничной кофты. Мне хочется коснуться её лба, как в детстве, когда она болела, или просто сжать пальцы. Одновременно я боюсь узнать, что сейчас внутри у сестры. Страх? Вина? Злость на меня за то, что я полезла в огонь? Что-нибудь, чего она не скажет. Пока не знаю, как это остановить, лучше не начинать.

— Следователь приходил? — спрашиваю.

— Нет. Сказали, потом.

— Ты помнишь, что было утром?

Лиза смотрит на одеяло.

— Кусками.

— Не надо сейчас. Потом.

Она кивает слишком быстро. Это движение я тоже замечаю и тут же заставляю себя не разбирать. Я не следователь. И уж точно не имею права превращать сестру в человека, которого надо потрогать ради ответа. На обратном пути в лифте нас трое: я, женщина с пакетом яблок и пожилой мужчина в халате. На втором этаже двери открываются, внутрь пытаются войти ещё двое. Женщина с яблоками сдвигается, её голая кисть задевает мою. Чужое раздражение бьёт коротко — теснота, больница, тяжёлый пакет. На долю секунды мелькает касса магазина и рассыпавшаяся мелочь на прилавке. Я отскакиваю к стене так резко, что мужчина в халате вздрагивает.

— Простите, — говорю я.

Женщина смотрит на меня как на ненормальную. Возможно, справедливо. В палату возвращаюсь по лестнице. До вечера я проверяю границы, но уже без людей. Ткань рукава. Резиновая перчатка, которую беру у Оли. Салфетка между ладонями. Никаких вспышек, конечно. От предметов — тоже. Можно держать чужую кружку, ручку, телефон, и там нет ничего. Нужен живой человек. Нужна кожа. Это успокаивает ровно настолько, насколько может успокаивать знание, что опасность имеет конкретное условие. Перед сном соседка за занавеской наконец отодвигает её. Я впервые нормально вижу женщину, которая три дня читала рядом со мной. Ей за шестьдесят, седые волосы коротко подстрижены, на носу очки в тонкой оправе. Она сидит, поджав одну ногу, и держит книгу раскрытой на пальце.

— Ты людей теперь обходишь, как горячую плиту, — говорит она.

Я смотрю на неё.

— Простите?

— Вчера не обходила.

— Мы знакомы?

— Три дня в одной палате. Для больницы почти родня.

Она возвращается к книге, будто разговор закончен.

— Вы за мной следили?

— Тут больше не за чем.

Я уже собираюсь отвернуться, когда она добавляет:

— Через огонь прошла?

Вопрос заставляет меня замереть.

— Все здесь знают про пожар.

— Я не про пожар.

Она переворачивает страницу.

— Тогда про что?

Женщина поднимает глаза поверх очков.

— Если завтра ещё будешь дёргаться от рук, расскажу.

Глава 6

Утром я решаю, что соседка просто любит загадочные фразы. Это удобнее, чем допустить другой вариант. Она просыпается раньше меня, хотя ночью читала почти до двух. Когда приносят завтрак, спокойно намазывает масло на хлеб и пьёт чай маленькими глотками. На её тумбочке лежит книга, очки и пластиковый стаканчик с таблетками. Ничего мистического. Обычная женщина в больничной палате. Я ем овсянку и снова не чувствую ничего, кроме тепла и вязкости. Запах корицы есть — в кашу её насыпали щедро, будто это способ компенсировать всё остальное. Я пытаюсь по запаху угадать, сколько сахара, и злюсь на себя. Сахар нельзя определить носом так, как вкусом. Мозг всё время достраивает привычное, подсовывает ожидание сладости, но язык молчит.

Соседка замечает, что я смотрю на её хлеб.

— Хочешь?

— Нет.

— Тогда чего считаешь мои куски?

— Профессиональная деформация.

— Кассир?

— Кондитер.

Она кивает, будто это что-то подтверждает.

— Плохо.

— Спасибо за поддержку.

— Я не про профессию. Хотя ночью работать тоже глупость.

Я откладываю ложку.

— Вчера вы сказали, что знаете, почему я не хочу касаться людей.

— Не сказала, что знаю. Спросила, прошла ли ты через огонь.

— Прошла.

— Тогда слушай.

Она произносит это без пафоса, просто отодвигает поднос, вытирает пальцы салфеткой и садится удобнее. Я вдруг вспоминаю её вчерашнюю фразу и чувствую раздражение: если сейчас последует история про ауру, судьбу или очищение пламенем, я попрошу перевести меня в коридор.

— Сначала имя, — говорит она. — Тамара Ильинична.

— Ника.

— Знаю. Тебя полпалаты знает.

— Очень приятно.

— Не ворчи. И руку не тяни, знакомиться будем словами.

Вот тогда мне становится не смешно. Тамара Ильинична смотрит на мои руки, спрятанные в длинные рукава кофты.

— Что приходит?

Я молчу.

— Чувство? Потом кусок памяти?

Ложка падает у кого-то в коридоре. Я слышу металлический звон слишком отчётливо.

— Откуда вы знаете?

— Потому что у меня было то же самое.

— Было?

— Есть. Просто я им не пользуюсь.

Я оглядываю её лицо, руки, тумбочку. Ищу признак шутки, деменции, сговора с Олей — хоть что-нибудь. Тамара Ильинична ждёт спокойно.

— Вы знаете про медсестру?

— Какую медсестру?

— Я вчера…

Останавливаюсь. Если она действительно не знает, рассказывать Олину историю я не имею права.

— Неважно.

— Уже лучше, — говорит Тамара Ильинична. — Первое, чему придётся научиться: чужое не становится твоим только потому, что тебе показали.

— Кто показал?

— Не знаю. И тебе знать не обязательно.

— Отлично. Значит, объяснения не будет.

— Объяснения нет. Правила есть.

Я почти смеюсь.

— Конечно.

— Хочешь жить нормально — перестань кривиться и слушай.

Тон у неё такой, каким я разговариваю с новенькими на кухне, когда они в третий раз ставят тёплый ганаш в холодильник без крышки. Это почему-то действует. Я кладу руки поверх одеяла.

— Ладно.

Тамара Ильинична показывает три пальца.

— Первое: только кожа к коже. Через ткань ничего. Перчатка — ничего. Хоть обнимай человека в зимнем пуховике, получишь только пуховик.

Я вспоминаю манжету тонометра и Олины перчатки.

— Проверила уже?

— Да.

— Все проверяют.

Она загибает палец.

— Второе: ты не читаешь мысли. Никогда. Не вздумай поверить, что читаешь. Приходит чувство и один короткий кусок памяти, который к этому чувству привязан. Ты можешь понять его правильно. Можешь неправильно. Это всё равно чужая память, а не справка из архива.

Красная канистра в багажнике вспыхивает перед глазами. Облегчение Романа Ярцева. Я не рассказываю.

— А если я вижу что-то конкретное?

— Конкретное тоже можно понять неправильно. Увидишь нож — решишь, убийца. А человек вчера хлеб резал и боялся порезаться.

— Очень обнадёживает.

— Я не для этого рассказываю.

Второй палец загибается.

— Третье: выбирать, что взять, не получится. Ни человека внутри, ни воспоминание. Можно полезть за любовью и получить, как он в детстве боялся собаку. Можно искать вину и поймать зубную боль от прошлого года. Чувство ведёт память, а не ты.

— Но я могу выбрать человека.

— Это уже достаточно опасно.

Я смотрю на её три загнутых пальца.

— Всё?

— Правила — всё. Теперь предупреждение.

Тамара Ильинична снимает одеяло с колен и протягивает руки ладонями вверх, но не ко мне — просто кладёт их на свои ноги. Сначала я вижу обычные возрастные руки: тонкая кожа, выступающие вены, широкое обручальное кольцо. Потом замечаю шрамы. На левой ладони светлое пятно у основания большого пальца. На правом запястье неровная блестящая кожа. Два пальца покрыты мелкими следами старых ожогов.

— Оно берёт плату, — говорит она.

— Что именно?

— Тебя.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Она берёт кружку с чаем. Пар ещё идёт, кружка наверняка горячая. Тамара обхватывает её обеими ладонями и держит спокойно.

— Я не чувствую температуру.

Я смотрю на её пальцы.

— Совсем?

— Совсем. Горячо, холодно — знаю по пару, по людям, по термометру. Не по коже.

— Из-за этого?

— Да.

Она кивает на шрамы.

— Первое время забывала. Снимала крышку с кастрюли, брала чашку, проверяла воду рукой. Потом научилась смотреть.

У меня сводит живот.

— Вы хотите сказать, я тоже потеряю температуру?

— Я сказала только то, что сказала. У меня взяло это. У тебя уже что-то взяло.

— Вкус.

Слово выходит тихо. Тамара Ильинична впервые выглядит не строгой, а усталой.

— После огня?

— Утром после пожара. До того всё было нормально.

— Значит, считай это первым предупреждением.

— Но я никого тогда не…

Замолкаю. Чужая ладонь в дыму. Страх такой сильный, что я потеряла сознание. Короткая картинка с моей спиной в дверном проёме. Я откидываюсь на подушку.

— В пожаре меня кто-то вытащил.

— Кожа была?

— Он схватил за запястье.

— И что пришло?

— Страх.

— Его?

— Тогда я думала, мой.

— А память?

Я описываю только белый рукав и дым. Без Романа, без канистры. Тамара слушает, не перебивая.

— Похоже, — говорит она.

— На что?

— На начало.

Мне не нравится это слово.

— Почему огонь?

— Не знаю.

— У вас тоже был пожар?

Она поправляет край одеяла.

— Был.

— Где?

— Это не поможет тебе.

— Откуда вы вообще знаете правила, если никто ничего не объясняет?

— От женщины, которая объяснила мне. Ей — кто-то до неё. Дальше не знаю.

— То есть это передаётся?

— Не говорила.

— Тогда что?

— Ника.

В её голосе появляется сталь.

— Я обещала правила, а не мифологию. Не придумывай устройство мира там, где у тебя нет данных. Это вредная привычка.

Мне хочется сказать, что я как раз пытаюсь получить данные, но формулировка слишком похожа на мою собственную. Я замолкаю. Тамара Ильинична ставит кружку на стол.

— Главное — не проверяй людей ради любопытства. Очень быстро начнёшь объяснять себе, почему имеешь право. Он врёт. Она что-то скрывает. Это же моя сестра. Это же мой муж. Это же важно. Потом чужая жизнь становится дверью без замка.

Я думаю о Лизе. О том, как вчера специально поставила стакан так, чтобы не коснуться её пальцев.

— А если важно на самом деле?

— Тогда решишь сама. Только цена от важности не уменьшается.

— Вы сказали, «оно берёт плату». Каждый раз?

— Я сказала достаточно.

Это раздражает, но я понимаю границу. Она не знает или не хочет превращать опыт в точную бухгалтерию. И всё же я начинаю проверять себя прямо на месте. Провожу ладонью по металлической спинке кровати. Холодная. Касаюсь чашки — тёплая. Щипаю кожу на предплечье — больно. Подношу мыло к носу — чувствую резкий запах. Осязание на месте. Всё, кроме вкуса. Тамара наблюдает.

— Так все делают, — повторяет она.

— Я люблю инвентаризацию.

— Кондитер.

— Именно.

— Не поможет.

— Поможет понять, когда что-то пропадёт.

Она ничего не отвечает. После обеда меня выписывают. Волков говорит беречь лёгкие, не напрягаться, наблюдать ожог, прийти к неврологу через неделю, если вкус не начнёт возвращаться. Я киваю и складываю бумаги в папку. Теперь фраза «если не начнёт возвращаться» звучит иначе. Оля снимает катетер. На этот раз я не дёргаюсь, потому что она в перчатках.

— Домой наконец, — говорит она.

— Похоже на то.

— Сестра ещё останется дня на три-четыре, но там всё хорошо идёт.

— Спасибо.

Я почти автоматически хочу пожать ей руку, потом останавливаюсь. Оля замечает и просто машет пальцами.

— Давай без официальной части.

— Отличный план.

Перед уходом я подхожу к Тамаре. Она опять читает.

— Вы когда выписываетесь?

— Через два дня.

— Можно ваш номер?

— Зачем?

— Чтобы задавать вопросы, на которые вы не отвечаете.

Она фыркает, но диктует телефон. Я записываю на бумажке, потому что планшет нужно вернуть сестре.

— И ещё, — говорит Тамара Ильинична, когда я надеваю куртку. — Не делай из этого дар.

— А что это?

— Неполадка.

— Очень оптимистично.

— Зато не начнёшь считать себя особенной.

Я засовываю записку с номером в карман.

— Поздно. Я шеф-кондитер. Мы все считаем себя особенными.

Она улыбается впервые за весь разговор. На улице холодно и солнечно. Я останавливаюсь у больничного входа и несколько секунд просто стою, позволяя ветру бить в лицо. Чувствую его. Чувствую холод на щеках, шероховатость ремня сумки в ладони, боль от заживающего ожога, запах машин и мокрой земли. Всё это моё. Я перечисляю ощущения про себя, пока иду к такси. Не из благодарности. Чтобы запомнить.

Глава 7

Через три дня после выписки я впервые возвращаюсь к «Соли». До этого нахожу много причин не ехать. Нужно отвезти вещи Лизе, поговорить с бухгалтером, собрать счета на оборудование, ответить сотрудникам, которые спрашивают, будет ли работа в следующем месяце. Страховая присылает список документов на четыре страницы. Следователь просит выгрузку с камер, которых у меня больше нет. Банк напоминает о платеже по печи так вежливо, будто печь не лежит сейчас под обгоревшим потолком. Но часть бумаг осталась в помещении, а собственник разрешил зайти после пожарных. Поэтому в десять утра я стою за металлическим ограждением и смотрю на то, что ещё неделю назад называла своим цехом.

Запах здесь другой, чем в день пожара. Тогда всё было горячим, мокрым, резким. Теперь гарь остыла. Пахнет копотью, сырой штукатуркой и чем-то кислым от воды, которая несколько дней стояла под полом. Я различаю каждый запах и ненавижу себя за то, что после разговора с Тамарой радуюсь самому факту: нос работает. На входе мне выдают каску, перчатки и требуют не сходить с размеченного прохода.

— Пятьдесят минут максимум, — говорит мужчина из управляющей компании. — Если что-то нужно из дальней комнаты, скажите, сами не лезьте.

— Я уже один раз сама полезла. Второго не планирую.

Он не понимает, шучу я или нет, и правильно делает. В зале почти ничего не осталось от того, что делало его «Солью». Стекло витрины выбито, деревянная скамья почернела с одного края, штукатурка над входом осыпалась. Вывеску сняли и положили у стены. Буква «ь» треснула пополам. Я поднимаю её, потом вспоминаю про перчатки и собственные новые правила. Предметы безопасны, это я уже знаю, но всё равно странно держать что-то, что неделю назад висело над кассой. В цехе хуже. Я не пытаюсь считать ущерб сразу. Это как смотреть на провалившийся торт и в первую секунду искать, где именно ошибка. Сначала нужно признать: торта нет. Печь залита водой и покрыта чёрными потёками. Один холодильник распахнут, внутри на стенках серый налёт. Стеллаж у дальней стены повело от жара. Рабочий стол, у которого я варила последнюю карамель, стоит на месте, но край столешницы искривился, а под ним валяется перевёрнутый контейнер.

Я знаю, что в нём было. «Персоналу». Четвёртая партия. Крышка расплавилась. Я приседаю рядом, не касаясь, и почему-то вспоминаю Лизу с ложкой в руке: «Не понимаю, чем эта хуже». Тогда я ответила, что это потому, что у неё нет вкуса. Теперь смешно не становится. В офисном шкафу уцелела нижняя металлическая секция. Бумаги внутри мокрые по краям, часть слиплась, но папка с договорами закрывалась плотно. Я складываю то, что можно спасти, в пластиковый ящик. Аренда, поставщики, сервис холодильников, электрика, санитарные журналы. Документы по пожарной системе я не нахожу. Может, были в верхнем ящике. Может, копии только у собственника. Страховая требует их отдельным пунктом и уже второй день отвечает на письма формулировкой «после предоставления полного комплекта».

На телефоне звонит бухгалтер.

— Только не говори, что денег нет, — отвечаю я.

— Тогда я помолчу.

— Очень поддерживающе.

— Ника, я серьёзно. На зарплаты хватит, если не платить поставщикам до следующей недели. На аренду мы уже заплатили. Кредит за печь спишется автоматически пятнадцатого.

Я смотрю на печь.

— Пускай. Ей будет приятно.

— Можно попробовать попросить отсрочку.

— Попробую.

— И ещё Лизина реабилитация. Она прислала счёт из клиники.

— Я оплачу.

— Из чего?

— Найду.

Бухгалтер молчит. Она знает меня три года и понимает, что спор сейчас ничего не даст.

— Страховая?

— Ждёт документы.

— Предварительно что говорят?

— Предварительно говорят «ждите».

— Плохо.

— Спасибо, ты вторая за неделю, кто дал профессиональную оценку.

После разговора я открываю банковское приложение. Закрываю. Снова открываю, будто цифры могли измениться от настойчивости. Зарплаты я выплачу. Лизину реабилитацию тоже. Потом останется вопрос, чем платить за всё остальное и что делать людям, которых я три года собирала в команду. Сказать «кондитерской больше нет» просто. Сказать это человеку, который взял ипотеку месяц назад, сложнее. Я ношу бумаги к выходу, когда слышу за спиной мужской голос.

— Ника Соболева?

Резко оборачиваюсь. У входа в цех стоит мужчина в тёмной куртке. Каска у него под мышкой, не на голове, за что сотрудник управляющей компании сразу делает замечание. Мужчина молча надевает её и только потом подходит ближе. Ему около тридцати пяти. Высокий, тёмные волосы коротко подстрижены, на левой брови тонкий старый шрам. Лицо не кажется знакомым. После пожара я невольно проверяю всех мужчин подходящего роста, пытаясь совместить с силуэтом в дыму, но там у меня нет нормального лица для сравнения. Он останавливается в двух шагах.

— Глеб Ярцев.

Фамилия цепляет сразу.

— Родственник Романа?

— Брат.

У меня автоматически напрягаются плечи.

— Ещё один собственник здания?

— Нет.

Он не объясняет дальше. Вместо этого протягивает мне тонкую картонную папку — именно папку, не руку.

— Я занимался здесь пожарной безопасностью. В вашей копии документов не хватает части актов. Это дубликаты.

Я беру папку за край. Наши пальцы не касаются. На обложке написан адрес здания и несколько дат. Внутри акты проверок, сервисные листы, схемы, заявки по сигнализации. Я быстро листаю, не пытаясь читать на месте.

— Почему они у вас?

— Рабочий архив.

— Почему их не дал ваш брат?

— У него другой комплект.

— Страховая просит всё по системе пожаротушения.

— Здесь не всё.

Я поднимаю голову.

— Очень обнадёживающая формулировка.

— Я принесу остальное, что найду.

Говорит он коротко, без попытки понравиться. На месте Романа уже было бы объяснение про специалистов, сроки и готовность содействовать. Глеб просто стоит и ждёт следующего вопроса.

— Система работала?

Он смотрит в сторону обгоревшего потолка.

— Это установит экспертиза.

— Я не спросила, что установит экспертиза.

Пауза.

— На последних проверках замечания были.

— Какие?

— Есть в актах.

— Критичные?

Он переводит взгляд на папку.

— Прочитайте.

Меня начинает злить его экономия слов.

— Вы всегда разговариваете как инструкция к огнетушителю?

— Обычно короче.

Я не удерживаюсь и фыркаю. Совсем не к месту. Глеб чуть опускает взгляд, будто проверяет, не смеюсь ли я над ним. Потом спрашивает:

— Сестра как?

— Лучше. Скоро выпишут.

— Хорошо.

Одно слово. Но он произносит его иначе, чем Роман своё «слава богу» в больнице. Я не успеваю понять, чем именно.

— Вы были здесь после пожара? — спрашиваю я.

— Был.

— С братом?

— Нет.

— А сейчас зачем пришли?

— Отдать документы.

— И всё?

— Да.

Он уже собирается уходить. Нормальный деловой разговор требует какой-то точки: контакта, номера, хотя бы «если что, звоните». На папке есть визитка, но я замечаю её только потом.

— Спасибо, — говорю я.

Глеб кивает. Я протягиваю руку. Жест выходит раньше мысли. В тот же момент вспоминаю Романа, Олю, Волкова и почти убираю ладонь обратно. Но Глеб не двигается первым. Просто смотрит на мою руку, потом на меня. Можно не касаться. Нужно не касаться. Я всё равно оставляю ладонь протянутой.

— Это я так проверяю деловых партнёров, — говорю, хотя шутка бессмысленная.

Он медленно снимает рабочую перчатку с правой руки и касается моей. Кожа тёплая, ладонь сухая, пальцы сжимают ровно настолько, сколько нужно для рукопожатия. Я жду удара. Ничего. Ни чувства. Ни обрывка. Ни чужой кухни, ни коридора, ни канистры, ни скуки. Только его ладонь в моей. Я не сразу отпускаю. Глеб тоже не вырывается, но пальцы не сжимает сильнее. Просто ждёт. Внутри тихо. За последние дни я успела привыкнуть, что прикосновение к человеку открывает дверь, которую я не просила открывать. Даже когда сама решаю коснуться, тело заранее напрягается, ожидая чужого. Здесь дверь не открывается вообще.

— Что? — спрашивает он.

Я наконец выпускаю его руку.

— Ничего.

Он надевает перчатку обратно.

— Если по документам будут вопросы, номер внутри.

— Хорошо.

Глеб разворачивается и идёт к выходу. Я остаюсь с папкой у груди и смотрю ему вслед, пока каска не исчезает за дверным проёмом. Потом перевожу взгляд на собственную ладонь. Там по-прежнему ничего. И впервые с того утра в больнице это «ничего» не пугает меня.

Глава 8

Я успеваю прочитать половину папки Глеба, прежде чем понимаю, что не помню ни одного пункта. Сижу на складном стуле у входа в «Соль», документы лежат на коленях. Передо мной акт проверки сигнализации за февраль: дата, адрес, перечень работ, подписи. Я дохожу до конца страницы, переворачиваю и через секунду возвращаюсь обратно. В голове одна вещь — его ладонь. Ничего. После Тамары это слово должно означать проблему. Если правило работает со всеми, а с одним человеком нет, значит, либо правило неполное, либо я сделала что-то не так. Глеб ушёл минут пять назад. Далеко уйти не мог. Я закрываю папку и выхожу во двор. Он стоит у ворот и разговаривает с мужчиной из управляющей компании. Не жестикулирует, не повышает голос, просто слушает, иногда кивает. Между ними метра два. Когда разговор заканчивается, Глеб достаёт телефон.