Пепел на языке

Ева Норская

Пепел на языке

Глава 1

К трём ночи я перестаю верить в четвёртую партию карамели. Она хорошая. Если бы я поставила её завтра в витрину, никто не вернул бы пирожное и не написал в отзыве, что раньше у нас было лучше. Сливки смягчают горечь, груша не теряется, соль появляется в конце ровно настолько, чтобы хотелось откусить ещё. Всё на месте. Проблема только в том, что я знаю: можно точнее. Я выливаю остатки в пластиковый контейнер, подписываю «персоналу» и ставлю к остальным трём. Утром Лиза скажет, что не понимает, чем они отличаются, а я в очередной раз предложу ей сменить фамилию, чтобы люди не догадались, что мы родственницы. Она съест две ложки прямо из банки и не сменит.

В цехе жарко, хотя духовки выключены уже почти час. Вентиляция тянет воздух ровным низким гулом, холодильники отвечают ей своим, а за стеной в пустом зале иногда щёлкает остывающая кофемашина. На металлическом столе передо мной лежат весы, термометр, открытая пачка соли и блокнот, в котором последняя страница выглядит как спор человека с самим собой: 2,6; 2,8; 3,0; снова 2,8; жирный вопросительный знак. Я ставлю чистый сотейник на плиту и отмеряю сахар. Триста граммов. Вода. Глюкозный сироп. Всё это я могу делать в темноте и, возможно, когда-нибудь проверю, но сегодня руки уже слегка дрожат от кофе и недосыпа, поэтому играю в ответственного взрослого и смотрю на весы.

Сахар сначала мутнеет, потом становится прозрачным. По краям появляется золотистый ободок. Я не трогаю его лопаткой, только покачиваю сотейник, чтобы жар распределялся ровнее. Здесь есть несколько секунд, когда ничего не происходит, а потом происходит всё сразу: цвет уходит из золотого в янтарный, запах становится густым, тёплым, почти ореховым. Ещё чуть-чуть — и будет гореть. Снимаю с огня и вливаю сливки. Карамель бросается вверх пеной, шипит, пар обжигает щёку. Я отворачиваюсь, но руку не убираю: если сейчас выпустить сотейник, пятая партия отправится туда же, куда четвёртая, только вместе с моей кожей. Когда смесь успокаивается, возвращаю её на слабый огонь, ввожу масло и соль. Три целых и две десятых грамма. Смотрю на цифры, потом сдвигаю банку подальше, чтобы не начать импровизировать. Телефон рядом с весами загорается.

«Ты вообще домой собираешься?» Лиза. Я читаю и не отвечаю. Через минуту приходит второе сообщение: «Напоминаю: сезонное меню запускаем в ОДИННАДЦАТЬ. Не в четыре утра». Следом фотография серого кота, занявшего мою подушку, и подпись: «Место потеряно. Соболезную». Я вытираю пальцы о полотенце и печатаю: «Это кот соседки». Ответ появляется сразу: «Он сделал выбор». «Он ест у трёх квартир». «Не завидуй его социальным навыкам». Я улыбаюсь и переворачиваю телефон экраном вниз.

Лиза младше меня на четыре года и работает в «Соли» почти с открытия. В трудовом договоре у неё написано «администратор», но в реальности она делает всё, что я считаю несерьёзным, а потом выясняется, что именно это и держит зал живым. Она помнит, кому нужен кофе без лактозы, знает имена половины собак на районе и однажды написала на доске у входа «Кофе без бывших — 250 рублей». Я заставила стереть. На следующий день вернула, потому что продажи американо выросли. Карамель остывает на ложке. Я жду, хотя ждать после трёх ночи особенно трудно. Горячая сладость всегда врёт: забивает кислоту, прячет соль, делает любое решение приятнее, чем оно есть. Мне нужен вкус таким, каким его получит человек через два часа после сборки, когда пирожное постоит в витрине. Пробую.

Сначала сливки. Потом тёмный сахар с короткой горечью по краю языка. За ним груши нет, конечно, груша будет потом, но я уже знаю, где она ляжет. Соль приходит последней и не торчит отдельно. Она не делает карамель солёной, только собирает всё вместе. Я держу ложку во рту чуть дольше, чем нужно, и наконец закрываю блокнот. Вот теперь хватит. Вкус — странная вещь: большинство людей замечает его только тогда, когда он плохой. Слишком сладко, пересолено, горчит, кислое. Хороший вкус они называют просто «вкусно», и я раньше злилась на это слово. Три дня выстраиваешь баланс между сливками, кислотой груши и розмарином, а в ответ получаешь «прикольно». Потом перестала. Человек не обязан знать, почему ему хорошо. Это моя работа — знать.

На двери холодильника висит список. Груши — готовы. Мусс — готов. Песочная основа — готова. Облепиховый гель — готов. Карамель я дописываю последней и ставлю рядом галочку. Можно домой. Я выключаю плиту, снимаю фартук и только тогда замечаю ложку в раковине. Одну. Она лежит там с таким видом, будто рассчитывает пережить ночь без последствий.

— Даже не надейся, — говорю я.

Мысль оставить её до утра держится секунд пять. Потом я мою ложку, вытираю стол и ещё раз проверяю контейнеры. В смене завтра семь человек, и если каждый оставит себе по одной маленькой поблажке, к обеду у меня закончится посуда, место в холодильнике и терпение. Это не перфекционизм. Это арифметика. В раздевалке лампа включается не сразу. В зеркале на секунду остаётся только тёмный силуэт, потом вспыхивает белый свет. Волосы я собрала карандашом и забыла об этом ещё часов пять назад; у локтя засохла полоска шоколада, под глазами тени. На женщину, которая завтра должна уверенно выйти в зал и сказать команде, что всё под контролем, я сейчас похожа слабо. Телефон показывает 3:46. Пишу Лизе: «Всё. Еду». «НЕ ВЕРЮ». «Меню готово». На этот раз три точки мигают дольше. «Я тебя тоже люблю».

Я убираю телефон в карман. Мы редко говорим это нормально. Видимо, боимся, что если начать, придётся ещё обсуждать чувства, а у обеих утром работа. В зале прохладнее, чем в цехе. Стулья стоят ножками вверх на столах, витрина пустая, чашки убраны. Без людей «Соль» выглядит меньше и аккуратнее, чем днём. Днём она постоянно выходит из-под контроля: дети оставляют ладони на стекле, кто-нибудь переставляет стул, на стойке появляется чек, который никто не выбросил, Лиза суёт мне в руку кофе и требует сесть хотя бы на четыре минуты. Я задерживаюсь у витрины и машинально провожу пальцем по стеклу. Чисто.

Над кассой висит название. Четыре буквы — «Соль». Я написала их три года назад на салфетке в чужом кафе, пока ждала человека из банка. Он должен был объяснить, почему мне снова не дадут кредит, и объяснил очень убедительно. Салфетку я всё равно забрала. Первый год «Соль» существовала без вывески и без зала. Я работала ночами в арендованном цехе, потому что днём там была другая кондитерская. Второй мы с Лизой возили заказы на старом «Форде», у которого багажник открывался только после удара под номером. Потом появился этот дом, убитое помещение на первом этаже и хозяин, согласившийся дать два месяца на ремонт без аренды. Я тогда решила, что это удача. Через две недели мы сняли со стены плитку и нашли под ней плесень. С тех пор я осторожнее с удачей.

Выключаю подсветку вывески, запираю входную дверь и дёргаю ручку дважды. Потом обхожу дом и проверяю заднюю. Замок на месте. Дверь закрыта. На улице сыро. Асфальт после ночного дождя блестит под фонарями, у мусорных контейнеров пахнет мокрым картоном и кофейной гущей. После жаркого цеха холод сразу забирается под тонкую толстовку. Я сажусь в машину, включаю печку и замечаю на рукаве маленькую каплю застывшей карамели. Отковыриваю её ногтем и кладу на язык. Не сегодняшняя. Слишком сладкая, соли мало. Я выплёвываю сахар в салфетку и завожу двигатель. Дома тихо. У Лизы дверь закрыта, на кухне стоит кружка с засохшим чайным пакетиком, а к холодильнику магнитом прижата записка: «СЫР НЕ ЕШЬ. Я СЧИТАЛА КУСКИ». Я открываю холодильник, смотрю на сыр и закрываю. Мне двадцать семь. Иногда полезно себе это напоминать.

Под душем вода слишком горячая, но плечи перестают ныть только через несколько минут, поэтому я не убавляю. Кожа краснеет, ладони пахнут мылом, но если поднести пальцы к лицу, всё равно остаётся слабый запах карамели. Он въедается в волосы, одежду, сумку; после смены я иногда чувствую его уже в постели. Серый кот действительно лежит на моей подушке.

— Подвинься.

Он открывает один глаз.

— Я плачу за эту квартиру больше тебя.

Кот не считает это аргументом. Приходится лечь с краю и отвоевать половину одеяла. Простыня прохладная, ступни постепенно согреваются, за стеной шумит вода у соседей. Во рту ещё держится вкус последней карамели. Сладость уже почти ушла, а соль остаётся на языке тонкой чистой полосой. Я думаю, что утром надо всё-таки попробовать собранное пирожное целиком, потому что груша могла за ночь дать больше влаги. На этом засыпаю. Телефон звонит в шесть ноль четыре. Я сначала не понимаю, что за звук, потом шарю рукой по тумбочке и сбиваю стакан. Он падает на пол, кот мгновенно исчезает из комнаты. На экране незнакомый номер.

— Да?

— Ника Соболева?

Мужской голос, вокруг него много шума. Я сажусь.

— Да.

— Вы владелица кондитерской «Соль» на Новослободской?

Сон отступает не сразу. Несколько секунд я просто не могу придумать, зачем кому-то выяснять это в шесть утра.

— Да. А что случилось?

— У вас пожар. Пожарные уже на месте. Вам лучше не подъезжать близко к зданию, там перекрыта улица.

Я встаю и наступаю на край одеяла.

— Какой пожар?

Мужчина повторяет что-то про адрес и службы. Я уже открываю дверь своей комнаты и иду по коридору.

— Там люди есть?

— Сейчас идёт эвакуация.

— Кто внутри?

— Девушка, я не могу…

Я включаю свет у Лизы. Кровать пустая. На спинке стула нет её чёрной рабочей куртки, которую она бросает туда каждый вечер. Телефон у моего уха становится скользким. Сегодня Лиза открывает зал. Официально с восьми. Но на новое меню я просила всех, кто может, приехать раньше. Я сбрасываю звонок и набираю её номер. Гудки идут долго, потом включается автоответчик. Я звоню ещё раз, одновременно натягивая джинсы.

— Возьми, Лиз.

Пятый гудок. Автоответчик. Ключи падают со столика, я подбираю их, промахиваюсь рукой мимо рукава куртки и ругаюсь вслух. Ещё один вызов остаётся без ответа. Во рту всё ещё есть слабая солёность ночной карамели. Я не придаю этому никакого значения. Через десять минут я уже еду к «Соли».

Глава 2

Дым виден за два квартала, и до самого поворота я нахожу ему другие объяснения. Склад. Мусор. Проводка в соседнем доме. Всё что угодно, лишь бы не тот первый этаж, где ещё два часа назад я вытирала стол и ругалась на одну ложку в раковине. Потом между домами появляется крыша «Соли», и врать себе больше не получается. Пожарные машины стоят вдоль улицы и во дворе. Одна перегородила проезд, от неё тянутся рукава, под ногами течёт грязная вода. Синие маяки вспыхивают на мокром асфальте, люди толпятся за лентой. Самого огня с этой стороны почти не видно, зато из разбитых окон валит густой серый дым, а над входом почернела штукатурка.

Я бросаю машину у тротуара и бегу к зданию. Пожарный встаёт передо мной, не давая пройти за ленту, и поднимает ладонь, как будто этого жеста достаточно, чтобы остановить человека, который уже видит собственную жизнь в дыму.

— Там моя сестра. Лиза Соболева, двадцать три года. Она здесь работает.

— Людей ищут. Отойдите, пожалуйста, за ограждение.

— Она вышла?

— Я не знаю.

— Тогда кто знает?

Он отвечает спокойно, но слова только мешают. Спрашивает, когда Лиза могла приехать, во что одета, есть ли у неё машина. Я называю чёрную куртку, светлые волосы, белые кеды и вдруг спотыкаюсь на простом вопросе, во сколько именно она пришла. Не знаю. Я всю ночь была здесь и уехала в четыре, а потом Лиза могла приехать в пять тридцать, в шесть, в семь. У меня есть таблица с точным весом соли на каждую партию карамели, но я не знаю, где сейчас моя сестра.

— Она не отвечает на телефон, — говорю я.

— Это ничего не значит. Телефон мог остаться внутри.

— Для вас, может, и ничего.

Он смотрит на меня секунду, потом зовёт кого-то из коллег. Я не жду. Отхожу вдоль ленты туда, где стоят три скорые, и спрашиваю у каждого, кого успели вывести. Никто не знает имён. Светловолосую девушку увезли несколько минут назад, говорит один фельдшер, но возраст он не помнит. Другой видел сотрудницу кофейни из соседнего помещения. Третий советует звонить в приёмное отделение. Я звоню. Линия занята. Потом снова набираю Лизу. Без ответа. От здания тянет горелым пластиком, мокрым деревом и сладким. Этот запах я узнаю сразу и ненавижу за то, что узнаю: сахар. В цехе стоят два двадцатипятикилограммовых мешка, ещё сиропы, шоколад, орехи, картонные коробки. Вчера всё это было запасом на неделю. Теперь сладость смешивается с гарью так, что меня начинает тошнить.

Из входа выходят двое пожарных. Я снова рвусь к ним и цепляюсь за того, кто на ходу снимает маску.

— Там кто-нибудь остался?

— Проверяем помещения.

— Кондитерский цех проверили? Там задняя комната, её из зала не видно. За холодильником коридор, потом склад и раздевалка. Лиза могла быть там.

Он останавливается.

— Схема есть?

— У меня в голове есть.

Я быстро объясняю планировку: главный зал, дверь за стойкой, узкий проход, цех, мойка, склад. Пожарный повторяет часть моих слов в рацию и велит оставаться здесь. На секунду кажется, что этого достаточно, что я наконец сделала полезное и теперь должна просто не мешать людям, которые знают, что делают. Я остаюсь ровно до тех пор, пока он не уходит. Потом звоню Лизе ещё раз и начинаю обходить здание. Во дворе людей меньше. Здесь тоже натянута лента, но у ворот суета: кто-то перекатывает оборудование, пожарные тянут рукав, двое полицейских спорят с мужчиной в халате из соседней пекарни. Я знаю этот двор лучше большинства из них. Через него три года таскала муку, коробки и баллоны для сифона, зимой выламывала лёд у мусорных баков, весной ругалась с грузчиками, которые перекрывали задний вход. Задняя стена «Соли» почти не видна из-за дыма.

Я не собираюсь заходить внутрь. Эта мысль появляется уже потом, когда мне кто-то её приписывает. В тот момент я собираюсь только подойти ближе и показать, где служебная дверь, найти человека, который меня выслушает, убедиться, что проверяют именно те помещения, о которых я говорила. Потом из-за стены доносится металлический удар, кто-то кричит, все вокруг одновременно смотрят в другую сторону, и между мной и дверью на несколько секунд никого не остаётся. Служебная дверь приоткрыта. Я знаю, что должна вернуться. Вместо этого достаю телефон и снова набираю Лизу. Сначала слышу только шум вокруг. Потом из глубины коридора доносится очень тихая знакомая мелодия. Я не могу понять, действительно ли это её звонок или мозг подсовывает мне то, чего я боюсь услышать. Звоню ещё раз, и мелодия повторяется. Дальше я уже не думаю.

За дверью воздух другой. Горячий, густой, с первой же попытки вдохнуть царапает горло. Я натягиваю ворот толстовки на нос и иду, пригибаясь, хотя понятия не имею, помогает ли это. Через несколько шагов двор исчезает за дымом, и вместе с ним исчезает всё нормальное: свет, расстояние, понимание, где верх. Я знаю этот коридор наизусть. Справа должна быть дверь склада, слева стена, дальше поворот к цеху. Ладонью провожу по штукатурке и двигаюсь вдоль неё. Стена тёплая, местами мокрая от воды. Под ногами что-то хрустит. Там, где обычно стоит ящик с фартуками, его нет или я прохожу мимо и не замечаю.

— Лиза!

Голос получается чужим, хриплым. Дым тут же забирается глубже, я кашляю и упираюсь плечом в стену. Телефон в руке светится бесполезным прямоугольником: связи нет. Я включаю фонарик, но луч упирается в серую взвесь в полуметре от лица. Ещё несколько шагов — и я понимаю, что дошла до цеха. Не по виду, а по полу: здесь плитка гладкая, а в коридоре старый линолеум с швом у двери. Носок кроссовка скользит по воде. Слева должна быть мойка, за ней холодильники. Я протягиваю руку и натыкаюсь на край металлического стола. Он горячий. Отдёргиваю пальцы, поздно — кожу уже жжёт.

— Лиза!

Где-то впереди трещит дерево. Сверху падает что-то лёгкое, задевает волосы. Я пригибаюсь сильнее. Мне страшно, но страх здесь понятный, мой. Он сидит в горле вместе с дымом и заставляет идти быстрее, хотя ноги уже плохо слушаются. Я представляю Лизу в раздевалке, в подсобке, под столом — любую, только живую. Вспоминаю, что пожарные говорили про эвакуированную светловолосую девушку. Возможно, это она. Скорее всего, это она. Нормальный человек развернулся бы сейчас и вышел, но я продолжаю двигаться вдоль стола. В какой-то момент цех вспыхивает передо мной кусками. Не весь — только отдельные вещи, которые огонь успевает показать сквозь дым: край стеллажа, белая дверца холодильника, перевёрнутый контейнер на полу. На дальней стене что-то горит открытым пламенем.

Жар становится сильнее. Кожа на лице стягивается, глаза слезятся так, что я почти ничего не вижу. Толстовка у горла мокрая от дыхания, но ткань уже не спасает. Я задеваю бедром стол и едва удерживаюсь на ногах.

— Лиз…

Кашель складывает меня пополам. Воздуха нет. Я пробую вдохнуть через ткань и получаю ещё дым. Перед глазами начинает темнеть не как ночью, а пятнами, сужая помещение с краёв. Нужно обратно. Эта мысль наконец доходит целиком. Я поворачиваюсь и не узнаю направление. Стена, вдоль которой я шла, исчезла. Или я отошла от неё. Или поворот был раньше. Телефон выскальзывает из пальцев, ударяется о плитку, и я не нахожу его сразу. Опускаюсь на колено, шарю рукой в воде и мусоре. Чьи-то шаги возникают совсем рядом. Я успеваю решить, что это пожарный, и испытываю такое облегчение, что ноги перестают держать. Потом меня хватают за плечо.

— Назад! — кричит кто-то.

Голос мужской, но разобрать больше ничего нельзя. На лице у него что-то тёмное — копоть, ткань, мне всё равно. Он тянет меня к себе, я пытаюсь показать в сторону глубины цеха.

— Сестра там.

— Там работают. Идём.

— Она не вышла.

Я выворачиваюсь. Он снова хватает меня, теперь за рукав, но ткань скользит. Рука съезжает ниже и замыкается на голом запястье между манжетой и ладонью. Кожа к коже. Сначала я не понимаю, что произошло. Страх накрывает меня целиком, но он не похож на тот, с которым я только что шла через цех. Мой был простым: Лиза внутри, я не успею, я задохнусь. Этот — резкий, почти животный, такой сильный, что тело на секунду перестаёт мне принадлежать. И вместе с ним приходит короткая вспышка: серый дым, белый рукав, исчезающий за дверью, женская спина в проёме — моя? — и пустота сразу после. Картинка пропадает раньше, чем я успеваю понять, откуда она взялась. Меня выворачивает от ужаса. Я пытаюсь отдёрнуть руку, но мужчина держит крепко.

— Отпусти.

Не знаю, говорю ли вслух. Он тянет меня за собой, и теперь я почти не сопротивляюсь, потому что ноги подкашиваются и потому что этот страх сильнее дыма. От него хочется бежать быстрее, чем я могу. Мы двигаемся по коридору. Один раз я ударяюсь плечом о дверной косяк, второй — спотыкаюсь. Он подхватывает меня под локоть уже через ткань, и ничего нового не происходит. Впереди появляется свет. Не яркий, просто менее серый. Я делаю несколько шагов сама, потом воздух становится холоднее, кто-то кричит совсем близко. Руки перехватывают меня с другой стороны. Кажется, пожарные. Кажется, двор. Я оборачиваюсь к человеку, который вытащил меня, но вижу только тёмный силуэт среди дыма и людей.

— Лиза, — говорю я ему или всем сразу. — Там Лиза.

Кто-то отвечает, что девушку уже нашли. Я пытаюсь спросить где, в сознании ли она, кто её вынес, но слова не складываются. Страх возвращается второй волной — тот же, невозможный по силе, хотя голая рука уже никого не касается. Перед глазами снова мелькает белый рукав в дыму. Мой рукав. Я понимаю это и не понимаю ничего. Асфальт приближается слишком быстро. Последнее, что успеваю заметить, — ладонь на собственном запястье уже исчезла, а ощущение от неё почему-то осталось.

Глава 3

Первое, что я узнаю, — запах. Антисептик, стиральный порошок от больничного белья и что-то пластиковое от трубки под носом. Потом возвращается тело: сухое горло, тяжёлая голова, саднящая кожа на ладони. Простыня под пальцами жёсткая, подушка слишком высокая, в сгибе локтя тянет от катетера. Я открываю глаза и несколько секунд смотрю на белый потолок. Пожар приходит в память не сразу. Сначала просто неприятное ощущение, что я где-то должна быть и сильно опаздываю. Потом дым, цех, чужая рука на запястье. Лиза. Я сажусь. Голова тут же уходит куда-то в сторону, перед глазами темнеет. Аппарат рядом начинает пищать, и в палату заглядывает медсестра.

— Лежите.

— Где Лиза?

— Какая Лиза?

— Соболева. Елизавета Соболева. Она была на пожаре со мной.

Я уже стаскиваю с лица трубку, когда медсестра подходит ближе.

— Не снимайте кислород. Я сейчас уточню.

— Мне не надо уточнить. Мне надо знать, где она.

— Хорошо. Лежите две минуты, я позову врача.

Она пытается вернуть трубку на место. Я отодвигаю её руку.

— Она жива?

Медсестра останавливается. Видимо, в моём лице есть что-то, что наконец отменяет больничное «сейчас уточним».

— Девушку с того же пожара привезли раньше вас. Жива. У неё ингаляционная травма, она в другом отделении.

Я слышу только первое слово. Колени перестают держать даже в кровати, и я ложусь обратно не потому, что меня попросили. Медсестра поправляет подушку, возвращает кислород и говорит ещё что-то: состояние стабильное, врачи наблюдают, пока к ней нельзя. Я киваю на всё подряд.

— Она была в сознании?

— Не знаю. Это не моя пациентка.

— Я могу ей позвонить?

— Позже.

Телефон. Мой тоже остался где-то в «Соли». Я вспоминаю, как он выпал на плитку, и почему-то это становится первым предметом, о котором жалко по-настоящему. Не печи, не витрина, не холодильники. Телефон, потому что там переписка с Лизой двухчасовой давности, где она сообщает, что соседский кот выбрал её. Я закрываю глаза.

— Сколько я здесь?

— Несколько часов. Сейчас около одиннадцати.

В одиннадцать мы должны были открыть сезонное меню. Это знание приходит настолько буднично, что я почти смеюсь. В одиннадцать витрина должна быть полной. Лиза должна спорить с поставщиком стаканов. Я должна стоять у двери цеха и делать вид, что не слежу, как режут первое пирожное с карамелью. Вместо этого на руке пластиковый браслет с моей фамилией. Врач приходит минут через десять. Молодой, уставший, с маской под подбородком. Он слушает лёгкие, светит в глаза, просит глубоко вдохнуть. Глубоко не получается: горло сразу режет, начинается кашель.

— Вам повезло, — говорит он, когда я снова могу дышать. — Серьёзных ожогов нет. Небольшое отравление продуктами горения, обезвоживание. Ожог кисти поверхностный.

Я смотрю на правую ладонь. У основания пальцев кожа красная, блестит от мази.

— Я не помню, когда обожглась.

— В такой ситуации это нормально.

Я помню металлический стол. Значит, тогда.

— А человек, который меня вытащил?

Врач пожимает плечами.

— Вас передали бригаде у здания. Кто именно вынес, в карте не написано.

— Он был пожарным?

— Не знаю.

На запястье, там, где меня держали, остались красные следы. Не синяки, просто отпечатки, которые уже почти сошли. Я провожу по ним пальцем. В памяти снова возникает тот страх. Он не вяжется ни с чем. В цехе я была напугана до тошноты, это понятно. Но на секунду после прикосновения стало хуже в десять раз, и я ещё увидела себя со стороны — белый рукав, дым, дверь. Наверное, кислородное голодание. Это объяснение подходит достаточно хорошо, чтобы оставить его в покое.

— Лизу можно увидеть?

— Не сейчас. Если это ваша сестра, я узнаю, когда разрешат.

— Мне нужно к ней.

— Вам нужно полежать.

— У меня с лёгкими всё нормально.

— Именно поэтому не надо делать так, чтобы стало ненормально.

Я смотрю на него. Он, к его чести, не пытается улыбнуться.

— Я схожу уточню по сестре, — обещает он. — А вы не вставайте одна.

Когда дверь закрывается, оказывается, что в палате я не одна. За занавеской у соседней кровати кто-то переворачивает страницу книги. Я раньше даже не замечала. Через полчаса приносят чай. Женщина, раздающая подносы, ставит передо мной кружку, две упаковки сахара и сухое печенье. От чая поднимается пар. Пахнет крепкой дешёвой заваркой — почти пылью и чуть-чуть картоном. Я беру кружку обеими руками. Она горячая, приятно греет пальцы, и это почему-то успокаивает лучше всего, что мне успели сказать. Делаю глоток. Горячая вода.