Родить и выжить

Врач кивнул и вышел. Через десять минут вернулся с анестезиологом — женщиной с шприцем размером с карандаш.

— Ляг на бок. Спину выгни дугой. Замри.

Я обреченно легла, выгнула спину в промежутке между схватками — успела. Холод антисептика, два укола, потом ничего.

Следующая схватка пришла, и боль была, но далёкая, приглушённая, доносившаяся из соседней комнаты. Есть давление, сжатие, ощущение, что ребёнок продирается сквозь кости — мерзкое, честно говоря, ощущение, — но не боль. Тело ватное, нижняя половина чужая.

Глаза закрылись, и я подумала: сдалась. Не выдержала. Не смогла.

А потом подумала: стоп. Выдержала ли та акушерка с курсов хоть одну схватку из тех, что я пережила сегодня?

Но под этой защитной иронией всё равно сидело спрятанное беспокойство: я не справилась так, как обещала себе на курсах.

Я подвела не только ребёнка, а ещё больше выдуманную, правильную, подготовленную себя, ту самую Лену, которая должна была красиво рычать, низко звучать и ни разу не попросить пощады.

* * *

Потуги. У меня не было понимания, как это — тужиться, когда тело ниже пояса тебе не принадлежит. Я просто напрягалась изо всех сил, как при запоре, когда сидишь в туалете и из последних сил пытаешься выдавить хоть что-то. Романтика материнства во всей красе.

— Головка, — сказала акушерка. — Ещё чуть-чуть.

Конечно, никакой головки я не чувствовала. Тужилась, потому что велели. Потому что надо. Потому что это должно когда-нибудь кончиться.

И кончилось.

Одиннадцать двадцать. Акушерка взяла ребёнка, отнесла на пеленальный столик — взвесить, осмотреть. Ребёнок закричал, и я слышала его как будто из-под воды, ещё не понимая, что происходит.

— Мальчик, — сказала акушерка. — Три семьсот. Всё хорошо. Поздравляем. — И положила его мне на грудь.

Мокрый, скользкий, горячий комок. Глаза плотно сомкнуты, лицо сморщено, как у очень пожилого и очень недовольного человека.

Я осторожно тронула его — ещё не понимая, что чувствует, пытаясь понять, кто этот новый человек.

А где же волна любви? Та самая, про которую все пишут — всепоглощающая, мгновенная, когда смотришь на ребёнка и понимаешь: вот смысл, вот я готова умереть за него прямо сейчас.

Волны не было.

Было облегчение — огромное, тупое, животное: кончилось. Я выжила. Я родила его. Родила, родила, я его родила.

А потом пришёл страх: что теперь? И рядом — стыд, испепеляющий, очень сильный. Я должна плакать от счастья. Я должна чувствовать что-то другое. Не это.

— Красавчик, — сказал Артём, когда его снова пустили в палату. Голос дрогнул. По щекам у него текли слёзы — открыто, хорошо, что он их не вытирал.

Я видела: он чувствует правильно.

А я — нет.

Никто не предупредил, что бондинг — эта мгновенная связь, про которую пишут в каждой книге про материнство, — случается у всех по-разному.

Иногда никакой волны нет — есть долгий прибой. Тело только что пережило огромную физическую нагрузку; адреналин ещё не ушёл, гормоны не успели перестроиться, а расслабление пока вообще кажется странной идеей.

Что это — нормально. Что это не значит «плохая мать».

Этого мне никто не сказал.

Акушерка накладывала швы (разрывы были, небольшие, но были), и я лежала, смотрела в потолок — в трещину, похожую на реку, — и думала: роды — это не то, что я ожидала: подвига, слияния с природой и древним женским знанием, а получилось просто восемнадцать часов работы, из которых героиня вышла сломанной, опустошённой и виноватой.

Я провалилась.

Даже роды провалила.

ПОСЛЕСЛОВИЕ К ГЛАВЕ: ПОЧЕМУ ПРАКТИКИ МОГУТ НЕ СРАБОТАТЬ В РОДАХ

Лена три месяца читала книги, два месяца ходила на курсы и действительно знала про низкий звук, раскрытие, дыхание и окситоцин. Но знание, лежащее в голове, и навык, который тело может достать во время боли, — разные вещи. В родах включается человек, который всю жизнь автоматически выживал: сжимался, терпел, стыдился быть слабым, боялся мешать другим (об этом подробнее в моей первой книге «Как живём, так и рожаем»).

Если женщина привыкла держаться и не просить помощи, она может начать рожать именно так: держась.

И это не её вина, но этот материал важно использовать для подготовки: голос, дыхание, расслабление челюсти и таза работают лучше, когда они становятся телесным языком за месяцы до родов.

Челюсть, горло, диафрагма и тазовое дно часто включаются в общую стрессовую реакцию; и несмотря на то, что знак равенства между челюстью и шейкой матки ставить не нужно, связь общего напряжения с родовым процессом действительно стоит учитывать.

Что важно знать про эпидуральную анестезию

Эпидуральная анестезия — это медицинский способ обезболивания со своими преимуществами, ограничениями и возможным влиянием на ход родов. По данным Cochrane, эпидуральная аналгезия обычно лучше снижает боль, чем неэпидуральные методы, и может повышать удовлетворённость обезболиванием; современные данные не позволяют честно говорить женщине, что она «сломала» роды или бондинг только потому, что попросила обезболивание. [S1]

При этом информированное решение важно: эпидуральная анестезия может быть связана с изменением ощущений в потужном периоде, необходимостью более внимательного ведения родов, иногда — с дополнительными вмешательствами.

Из Лениной истории мне хочется вынести одно: женщине нужны подготовка, поддержка, честная информация и право самой принимать решение.

Чувство вины не раскрывает шейку, не улучшает лактацию и вообще редко бывает хорошим спутником.

ПРАКТИКА ПОСЛЕ ГЛАВЫ: ВЕРНУТЬ СЕБЕ СВОИ РОДЫ

Эту практику можно делать после любых родов: быстрых или долгих, естественных или медицинских, с эпидуральной анестезией, стимуляцией, кесаревым сечением, разрывами, растерянностью, злостью, облегчением, пустотой вместо ожидаемой волны любви и всем тем странным набором чувств, который редко помещается в представления о прекрасном.

Роды могли быть совсем не такими, как ты представляла. В них могло быть слишком много чужих рук, слов, решений, боли, света, приборов, спешки или одиночества. Но среди всего этого была ты. Не идеальная, не собранная, не обязательно спокойная, иногда напуганная, иногда злая, иногда уже просто мечтающая, чтобы всё закончилось.

И был ребёнок, тоже проходивший свой путь: через схватки, давление, тесноту, первый вдох, голос, свет, воздух.

Сядь так, как тебе сейчас удобно.

Сначала посмотри вокруг. Найди глазами несколько обычных предметов: чашку, занавеску, край одеяла, дверь, лампу, собственные стопы. Пусть взгляд задержится на каждом из них на пару секунд: сейчас ты здесь, в этой комнате, в этом дне, с этим воздухом вокруг.

Роды уже закончились.

Потом положи ладонь туда, куда она сама хочет лечь

Если к телу вообще не хочется прикасаться, положи руку на одежду или на поверхность рядом с собой.

Заметь, что под ладонью: тепло, онемение, раздражение, спокойствие или отсутствие всякого внятного ответа.

Дай вниманию немного побыть в этом месте, так человек стоит в дверях кухни ночью и пытается вспомнить, зачем пришёл, у нас сейчас цель заметить, что не всё тело осталось в родах, что где-то уже есть настоящее время.

Теперь мягко переводи внимание туда и обратно: к месту, где родовой опыт чувствуется сильнее, и затем к месту, где спокойнее. К животу и обратно к стопам. К груди и обратно к спине. К тазу и обратно к ладони.

Не нужно вспоминать всю историю по порядку, от первой схватки до последнего шва.

Это маленькое движение внимания, в котором тело учится касаться трудного и возвращаться к опоре.

Через минуту или две можно спросить себя: что я сделала, чтобы пройти через это?

Я выдержала. Я попросила помощи. Я согласилась, потому что иначе уже не могла. Я хотела иначе, но всё равно была там. Я родила не по плану, но родила. Я не исчезла.

Если ребёнок рядом, можно посмотреть на него сейчас, не пытаясь вызвать в себе никаких специальных чувств. Можно смотреть устало, внимательно, растерянно, с любовью, с удивлением или с мыслью: «Ну здравствуй, маленький начальник новой реальности».

Если ребёнка рядом нет, можно просто представить его сегодняшним, уже родившимся, уже отдельным, уже здесь.

«Это было. Мы прошли. Жизнь продолжается сейчас».

После этого можно открыть глаза, снова посмотреть вокруг, почувствовать стопы, сделать обычный вдох и обычный выдох

Если во время практики становится слишком тяжело, поднимается паника, онемение, сильная дрожь, желание исчезнуть, резкая злость или слёзы, которые невозможно остановить, лучше не продолжать.

Остановись, посмотри вокруг, поставь стопы на пол, выпей воды. Некоторый родовой опыт лучше распаковывать рядом со специалистом, и это не слабость, а нормальная техника безопасности для психики.

После практики должно стать хоть немного легче, но прошлое не перепишется в светлую историю за 5 минут.

Подготовка к следующим родам, если они когда-нибудь будут, начинается именно с этого честного узнавания себя, с вопроса: что я делаю, когда мне больно и страшно, как я прошу о помощи, где я замолкаю, где продолжаю терпеть по привычке, рядом с кем моё тело сжимается, а рядом с кем ему становится хотя бы немного безопаснее.

Об этом подробнее в книге «Как живём, так и рожаем».

Глава 3. Золотой час, которого не было. И который всё-таки случился

Послеродовую палату заселяли по двое. Со мной лежала девушка значительно моложе — лет двадцать, не больше, — с огромной грудью и младенцем, спокойно расположившимся у неё сбоку. Кормила буднично, как будто всю жизнь этим занималась, листала телефон, смеялась над мемами, писала кому-то: «Родила, мальчик, 4 кило, всё тип-топ».

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается что-то среднее между завистью и стыдом. У неё всё «тип-топ». У неё грудь, из которой, судя по всему, молоко льётся само, без борьбы и учебников, без этих унизительных минут, когда чужая женщина хватает тебя за сосок и выносит вердикт.

Я лежала на своей кровати и смотрела в окно. Та же парковка. Те же машины. Жизнь шла дальше, ни у кого ничего не изменилось. Только у меня — абсолютно, тотально новый мир.

Артёма пустили уже ближе к полуночи — всего на пятнадцать минут, не больше. Он вошёл в палату на цыпочках, хотя я не спала, и я сразу увидела: он так и не отошёл от этих восемнадцати часов.

Красные, воспалённые глаза — не заплаканные даже, выжженные. Щетина завтрашняя. Футболка мятая — видимо, так и просидел в коридоре, не уезжая домой, хотя я просила его ехать, поспать, не мучить себя. Он не уехал. Я знала, что не уедет.

— Ну, — сказал он шёпотом, глядя на люльку, — как ты?

— Живая.

Он кивнул. Не знал, что делать с руками, то засунет в карманы, то вытащит, то потянется к люльке и отдёрнет, будто боится, что от одного его прикосновения ребёнок сломается.

Я вспомнила, как на курсах нам говорили: «Готовьте партнёра. Роды — не только женская история». А я не готовила. Я была так занята собственными страхами, собственной подготовкой, собственным телом, что забыла: ему тоже страшно.

Может быть, даже страшнее, потому что я хотя бы могла что-то делать: дышать, тужиться, кричать. А он просто сидел в коридоре и слушал, как за дверью происходит самое важное событие в его жизни, и не мог вмешаться.

— Я боялся, — сказал он вдруг. — Там, в коридоре.

Я думал: если с тобой что-то случится, я не… — он осёкся. Отвернулся к окну, хотя за окном была только парковка и темнота. Я видела его плечи — он держал их, не мог позволить себе уронить.

Я протянула руку. Он взял её — мокрую, холодную, всё ещё с катетером под пластырем, — и прижал к своему лбу. Так мы и сидели: я в кровати, он на коленях рядом, и пятнадцать минут тянулись как один долгий выдох.

Он ничего не говорил про «героиню» и «справилась», и за это я была ему благодарна больше, чем если бы он сказал.

Потому что я не чувствовала себя героем. Я чувствовала себя выпотрошенной, пустой, чужой самой себе. И он, кажется, понимал это без слов.

— Я даже не знаю, как его называть, — прошептала я. — Мы же имя так и не выбрали. Я смотрю на него и не понимаю, кто он. Просто — малыш.

— Пусть будет Миша, — сказал Артём. И впервые за вечер улыбнулся — криво, устало, но улыбнулся. — Миша. Звучит.

— Пусть будет Миша.

Когда за ним закрылась дверь, я посмотрела на люльку. Сын спал, сжав кулачки у подбородка, и что-то беззвучно шевелил губами — может, видел сон, может, просто осваивал мышцы лица. И впервые за этот бесконечный день я почувствовала, что этот маленький человек — он не только мой.

Он наш. И это было не бремя, а что-то другое, чему я пока не знала слова, тем более, что после усталости от беременного живота малыш на руках воспринимается как облегчение.

Ночью медсестра принесла сына.

— Покорми, — сказала она и протянула свёрток.

Я взяла его: лёгкого, тёплого, пахнущего сладко и свежо, сеном и талым снегом одновременно. Странный, ни на что не похожий запах.

Я потом узнала: так пахнет первородная смазка — vernix caseosa, вещество, защищающее кожу ребёнка в утробе, которое ни в коем случае нельзя смывать в первые часы.

Оно содержит антимикробные пептиды, увлажняет кожу и впитывается в неё, создавая первый иммунный барьер после рождения. Но тогда я этого не знала. Тогда я просто вдыхала этот запах и думала: пахнет настоящей жизнью.

Медсестра подошла, не представившись — я даже имени её не узнала, — расстегнула мою больничную сорочку и без предупреждения схватила меня за сосок.

Я вздрогнула. Мне не было больно, но так унизительно, так буднично, по-хозяйски, как будто моя грудь — просто инструмент, оборудование, которое надо проверить на исправность.

— Да уж. Плоские, — сказала она. — С такими вряд ли сможешь кормить.

Я мысленно произнесла всё, что думаю об этой женщине, её манерах и её прогнозах. Но вслух не сказала ничего. Потому что в этот момент она была моим единственным источником информации о том, как накормить моего ребёнка.

И я ненавидела себя за эту зависимость.

Она показала, как прикладывать. Вернее, сделала это сама. Быстро, ловко, привычно. Сын отворачивался — сонно и вяло. Я пыталась повторить то, чему учили на курсах. Там это звучало так:

«Представьте, что вы хотите научить ребёнка открывать рот широко — как будто он пытается откусить яблоко. Для этого проведите соском по верхней губке малыша — он рефлекторно откроет рот. Дождитесь самого широкого момента и быстрым движением вложите сосок ему в рот. Для этого грудь можно взять двумя пальцами и сложить в “бутерброд”.

Нижняя губа ребёнка должна быть вывернута, подбородок прижат к груди, носик свободен. Живот к животу, голова на одной линии с телом — малыш не должен поворачивать голову в сторону, ему должно быть удобно сосать.»

Я помнила это наизусть. Я знала теорию. Но теория — это одно, а реальный ребёнок, который отворачивается от груди, — совсем другое.

Медсестра взяла моего сына (быстро, ловко, привычно), подождала, пока он откроет рот, и точным движением приложила. Он начал сосать — жадно, сильно, как будто ждал этого всю свою короткую жизнь.

— Вот так, — сказала она. — Учись.

И вышла.

Я осталась одна. Сидела, держала сына, чувствовала, как он тянет молоко — странное ощущение, не болезненное, но и не приятное, просто тянет, высасывает.

Внизу живота продолжались роды, довольно ощутимые спазмы, почти как схватки, только тише. Говорят, что так работает окситоцин. Тот самый гормон, который помогал мне рожать — вернее, пытался помочь, пока я не заглушила его эпидуралкой, — теперь снова проснулся.

Каждый раз, когда ребёнок сосёт грудь, гипоталамус матери выбрасывает окситоцин в кровь, что позволяет случиться трём важным вещам:

Сократиться матке. Те самые спазмы внизу живота — это «остаточные явления», матка возвращается к своему дородовому размеру — из килограммового мышечного мешка снова становится органом размером с кулак. Без окситоцина этот процесс идёт медленнее, и риск послеродового кровотечения выше. Каждое кормление — естественная, бесплатная тренировка для матки.

Снизиться кортизолу. Окситоцин — антагонист гормона стресса. Он не просто «гормон любви», как пишут в глянцевых журналах. Он ещё и гормон безопасности. Когда его достаточно, мир перестаёт быть враждебным, тревога отступает, и это буквально химическая защита от послеродовой депрессии — не гарантия, конечно, но серьёзный фактор.

Исследования показывают: у женщин, которые кормят грудью, уровень кортизола в среднем ниже, а риск ПРД — на 30 – 40% меньше, чем у тех, кто не кормит.

Создать связь. Тот самый бондинг, которого я не почувствовала в первую минуту. Окситоцин вызывает узнавание. Он говорит мозгу: «Вот этот конкретный человек — свой. Его запах важен. Его тепло важно. Запомни его. Привяжись к нему».

Но тогда, в ту первую ночь, я этого ещё не чувствовала. Никакого окситоцина, никакой любви. Только усталость. И глубокую, вязкую, как болото тоску: я всё делаю не так.

У всех получается, а у меня нет. Даже сосок — и тот плоский.

Я смотрела в стену, где висел плакат: счастливая мама, счастливый младенец, солнце. Интересно, думала я, кто рисует эти плакаты?

Человек, который когда-нибудь сидел в два часа ночи в послеродовой палате с треснувшими сосками и ребёнком, который не берёт грудь?

Я не улыбалась.

Мне казалось, что я не умею быть матерью. Я даже это делаю неправильно.

И тут сын замер.

Отпустил грудь. Открыл глаза — огромные, тёмные, мокрые, ещё не умеющие фокусироваться, но уже способные различать свет и тень, движение, контур лица.

Новорождённый видит на расстоянии двадцати-тридцати сантиметров — ровно столько, сколько от груди до лица матери. Природа всё рассчитала.

Он не видит потолок. Он не видит медсестру. Он видит меня.

И он посмотрел на меня. На меня. Прямо. В глаза.

Я перестала дышать.

Мы смотрели друг на друга — секунду, две, вечность. И моя душа дрогнула, сдвинулась, как тяжёлая дверь, закрытая на долгие годы.

Он здесь. Он со мной. Он видит меня.

— Привет, — прошептала я. Голос дрогнул. — Привет, маленький. Это я. Ты меня знаешь. Ты слышал меня девять месяцев. Миша. Мишаня.

Он слышал. Мой голос — первый звук, который он узнал в этом мире. Ещё в утробе, примерно с двадцать пятой недели, слуховая система плода начинает различать низкие частоты. Материнский голос доходит до него через кости, через мышцы, через воды — искажённый, но узнаваемый.

Исследования по всему миру твердят нам: новорождённые предпочитают голос матери любому другому. Он успокаивает их, замедляет сердцебиение, снижает уровень кортизола. Девять месяцев я была для него оркестром, а теперь оркестр звучит снаружи.

Он знал. Он слышал мой голос изнутри, чувствовал мои движения, мой ритм дыхания, мой смех, мою тревогу через гормоны, проходившие через плаценту.

Когда мне было страшно — ему передавался кортизол. Когда я смеялась — эндорфины. Он знал меня ещё до того, как увидел. И сейчас он смотрел на меня и узнавал.

Я подняла руку — медленно и осторожно — и коснулась его тёплой, мягкой, бархатной щеки.

Кожа новорождённого в три раза тоньше кожи взрослого. На кончиках моих пальцев было столько нервных окончаний, сколько нет больше нигде на теле, кроме губ.

Природа устроила так, что когда мать касается ребёнка — кончиками пальцев, губами, — её мозг получает мощнейший сигнал, что он свой, безопасный, а значит самый любимый.

Пальцы сами погладили вдоль линии щеки к уху, и сын прикрыл глаза, прижался к моей ладони — будто говорил: да, это ты. Я тебя знаю.

— Привет, — прошептала я снова. — Привет.

Я наклонилась ближе, так близко, что почувствовала его дыхание на своём лице, тёплое, молочное, едва уловимое. Коснулась лбом его лба. Закрыла глаза и дышала со своим птенчиком.

Сейчас это называется «контакт кожа-к-коже». Но пока я сидела так, вжимаясь лбом в его тёплый, мягкий лобик, я не думала о терминах.

Я просто проживала то, что происходит. Ребёнок всё ещё часть меня. Не важно, что роды прошли не по плану. Не важно, что я не смогла родить без эпидуралки. Важно — сейчас. Важно — мы живы, и мы вместе.

И впервые за восемнадцать часов я почувствовала внутреннюю тишину.

За стеной орал чужой младенец. В коридоре стучали каталки. Кто-то громко разговаривал по телефону, и голос был раздражённый, резкий. А у меня внутри — тишина.

Тело перестало кричать. Голова перестала гнать мысли по кругу: «я плохая», «я неправильная», «я провалилась». Только наше дыхание. Его и моё. И где-то там, внутри, что-то неуловимо менялось, становилось на место — как кость, которую вправили после долгого вывиха.

ПРАКТИКА: ПЕРВЫЙ КОНТАКТ, ДАЖЕ ЕСЛИ «ЗОЛОТОЙ ЧАС» НЕ ПОЛУЧИЛСЯ

Золотым часом называют первые минуты и первый час после рождения, когда контакт кожа-к-коже помогает ребёнку мягче перейти к жизни снаружи, а матери — начать узнавать его как тёплого, живого, своего

человека. Рекомендации по раннему skin-to-skin поддерживают ВОЗ, UNICEF Baby Friendly Initiative и современные обзоры: такой контакт помогает грудному вскармливанию, терморегуляции и адаптации новорождённого. [S3]

Но если этого часа не было, связь не отменяется. Роды могли быть тяжёлыми, ребёнка могли унести на осмотр, маме могло быть плохо, кесарево могло потребовать времени, а в палате могли быть люди с руками-из-одного-места и голосом «не мешайте работать». В таком случае задача возвращать контакт позже, постепенно.

Что можно сделать в первые сутки и дальше:

1. Кожа-к-коже, когда это возможно. Раздень ребёнка до подгузника, положи к себе на грудь, накрой сверху тёплой тканью. Не надо сразу учить его быть эффективным младенцем. Достаточно, чтобы он лежал, слышал голос, чувствовал запах и тепло.

2. Первое прикладывание. Не нужно впихивать грудь в рот ребёнку как срочную посылку в закрывающееся окно почты. Лучше дождаться широкого открытия рта, поднести малыша к груди, а не грудь к малышу, и смотреть не только на «захват», но и на свою боль. Сильная боль, трещины, щёлканье, сползание на сосок — повод звать консультанта по ГВ или акушерку, а не терпеть до состояния святой мученицы молочной железы. Зачастую помогает ранняя реакция: приложить ребёнка, когда он только начинает просыпаться, в полусне. Когда ребёнок уже разнервничался, раскричался, ему сложнее взять грудь, чем в расслабленном состоянии. Наблюдай за кряхтениями, поворотами головы, поисковым рефлексом. [S5]

3. Молозиво — мало, но важно. В первые дни его может быть совсем немного; это нормально. NHS пишет, что ребёнку в начале нужны небольшие объёмы, а частые прикладывания помогают запустить кормление. Молозиво богато защитными веществами, включая антитела. На соски после кормления можно нанести пару капель молока и дать высохнуть, если коже от этого комфортно, это помогает снять болевые ощущения. А также молозиво может помочь заживить трещинки на сосках и избавится от коричневых пигментных пятен, так как обладает отбеливающим эффектом. [S4][S5]

4. Дыхание после родов. Мягкий длинный помогает снизить лишнее напряжение, не задерживать дыхание и осторожно возвращать контакт с животом. Сокращение матки в первые дни — нормальная послеродовая физиология, а кормление грудью действительно может усиливать эти сокращения за счёт окситоцина.

Если золотого часа не было, можно устроить второй. И третий. Связь не всегда приходит волной. Пусть будет морской прибой: коротко коснулась, отступила, вернулась.

Глава 4. Матка сокращается, муж удаляется

Артём приехал в роддом на третий день.

Я к тому моменту уже успела понять, что родить — это ровно половина дела. Вторая половина начинается, когда приходит молоко, грудь превращается в две перезрелых дыни с температурой сорок, а ребёнок орёт так, что начинаешь с интересом смотреть на окно.

Выбрасываться, конечно, нельзя — ты теперь мать, а матери в окна не выбрасываются, они терпят и притворяются, что с ними всё в порядке, это древняя профессиональная традиция.

Артём зашёл с белыми розами — как на свадьбе, как будто я снова невеста, а не развалина с кровоточащими сосками, маткой, сокращающейся с энтузиазмом кузнечного пресса, и лицом человека, не спавшего трое суток. Он улыбался неловко, так улыбаются мужчины в роддомах, когда не знают, куда деть руки и глаза — обычно с головой погружаются в телефон.