Родить и выжить

Организм понимает: энергии не дали, надо срочно брать своё. И ты идёшь к холодильнику тело буквально кричит: «Дай мне хоть что-то, я работаю на пределе».

Что с этим делать (бережно к себе):

Держи быстрые перекусы рядом с кроватью. Банан, орехи, крекеры, йогурт. Когда накрывает голод — съешь это, чтобы не стоять у холодильника.

Ешь днём. Даже если не хочется, даже если «некогда». Хотя бы маленькими порциями, но каждые 3 – 4 часа. Это снизит вечерний кортизоловый голод.

Тёплое питьё. Стакан тёплой воды, чай с молоком (можно и без), компот во имя лактации и легкого насыщения.

Не ругай себя. Чувство вины за съеденное запускает новый виток кортизола и провоцирует следующий приступ голода. Замкнутый круг. Разорви его простым разрешением: «Я ем, потому что я кормлю. Это нормально».

Мама прикрыла судок, но не убрала. Села напротив, сложила руки на коленях, пальцы нервно теребили край футболки — привычное, автоматическое движение, которое я знала с детства, видела тысячу раз.

— Ты похудела, доченька.

— Ага, я этого и хочу.

— Нехорошо это. Молоко пропадёт.

Я подняла глаза. Посмотрела на мать: мягкое круглое лицо, тревога в глазах, руки, которые не наверняка даже не знают, что можно лежать спокойно — всё время что-то теребят, гладят, перебирают.

Запах борща уже пополз по квартире, удушающе домашний: свёкла, капуста, лук, запах детства и воскресных обедов и того, как мама стоит у плиты спиной к комнате, где папа молчит.

— Мам, достань из холодильника остальные судки.

— Зачем?

— Покажи.

Светлана встала, открыла холодильник, вытащила три судка. Выстроила их на столе. Смотрела на меня.

— Ты ничего не ешь, — тихо сказала она. — Я же вижу.

Внутри у меня поднялся гнев — горячий и неуправляемый. Я попыталась выдохнуть и не смогла — воздух застрял в горле, защекотал. Я почувствовала, как краснеет лицо, как сердце начинает биться быстрее, как слова, которые я не хотела произносить, уже собираются где-то в груди, готовые вырваться.

Я знала, что сейчас взорвусь.

Знала — и не могла остановиться.

ПРАКТИКА САМОРЕГУЛЯЦИИ: КАК НЕ ОРАТЬ, КОГДА ТЕБЯ НАКРЫВАЕТ ВОЛНОЙ ГНЕВА

Гнев в послеродовом периоде выступает признаком перегруженной нервной системы.

Когда ты не спишь, не ешь вовремя и находишься в постоянном контакте с младенцем, твой порог срыва становится очень низким.

Вспышка гнева случается не потому, что ты «несдержанная», просто тело уже несколько дней работает на резервах и больше не может терпеть.

Вот что можно сделать, когда ты чувствуешь, что волна гнева поднимается — прямо сейчас, вот-вот — и ты хочешь накричать на того, кто рядом.

Что делать в моменте (за 60 – 90 секунд):

Заметь волну. Как будто в замедленной съемке, тренируйся видеть её по кадрам. Осознай, что это сейчас происходит. Этого уже достаточно, чтобы немного отделиться от эмоции и не слиться с ней полностью.

Переведи внимание в стопы. Гнев располагается вверху: в горле, в челюсти, в плечах и тянет вверх. А тебе нужно вниз. Опусти внимание в ступни. Почувствуй, как они стоят на полу. Пошевели пальцами ног. Это простое действие возвращает тебя в тело и чуть снижает градус.

Выдохни длиннее, чем вдохнула. Гнев дышит коротко и часто. Сделай наоборот: короткий вдох через нос и длинный-длинный выдох через рот, как будто задуваешь свечу и не хочешь её погасить. Повтори три раза. Это включит парасимпатическую нервную систему и снизит уровень адреналина.

Если можешь — налей себе холодной воды. Холод — это быстрый способ переключить нервную систему из режима «бей» в режим «замри и перезагрузись». Умой лицо холодной водой. Или просто подержи руки под холодной струёй. Или выпей стакан холодной воды маленькими глотками.

Скажи вслух: «Мне нужно пять минут».

Эта фраза — взрослый способ обращения со своей злостью. Ты не запихиваешь её внутрь (она всё равно вылезет потом, только с виной), ты не выливаешь её на близких (потом придётся извиняться), ты просто даёшь себе паузу.

Если рядом мама, муж или подруга — скажи им: «Чтобы я не взорвалась, дай мне, пожалуйста, пять минут». Если никого нет — скажи это себе и выйди в другую комнату. Пять минут — это профилактика.

Через пять минут ты, скорее всего, всё ещё будешь злиться. Но уже не так, чтобы кричать. И тогда можно будет сказать то, что на самом деле беспокоит.

Я не сделала ничего из этого.

Я просто взорвалась. Закрыла лицо руками и зарыдала — громко, некрасиво, совершенно не по плану, потому что плана не было никакого.

— А ты видишь, во что я превратилась?!

В коляске сын дёрнулся и всхлипнул сын. Я понизила голос до хриплого шёпота:

— Я жирная, мам. Я растолстела. Я выгляжу как…

Как ты.

Не сказала. Но мама услышала — я видела, как она отвела глаза, как сжались её плечи, как что-то в ней тихо схлопнулось.

— Ты нормально выглядишь, доченька, — начала Светлана тем примирительным голосом, который я ненавидела, потому что за ним всегда стояло «не делай мне больно, пожалуйста». — Ты родила, это естественно, тело восстанавливается…

— Хватит меня кормить! — я встала, взяла судок с борщом, сунула матери обратно в руки. — Хватит приносить эти… Я не хочу! Понимаешь?

— Я просто хотела помочь, — голос дал трещину.

— Помочь?! — я шагнула ближе, слова рвались наружу, горячие, злые, не мои как будто, а чьи-то чужие, накопленные годами, целой жизнью. — Ты меня откармливаешь как на убой! Ты превращаешь меня в себя! В толстую несчастную невидимую бабу, которая всю жизнь терпела и молчала! Я не хочу быть тобой, мам. Не хочу!

Тишина. Холодильник гудел где-то далеко, за стеной, за несколькими слоями воздуха. Сын сопел.

Мама поставила судок на стол, её пальцы дрожали.

— Я понимаю, — сказала она тихо.

Она взяла сумку и пошла к двери.

— Мам…

Она обернулась. Лицо мокрое, но улыбалась — натянуто, через силу, улыбкой, ненавистной мне с детства, и которую теперь я узнавала в зеркале в особенно тяжёлые минуты.

— Ничего, доченька. Ты права. Я не подумала.

Ушла.

ПРАКТИКА: ЧТО ДЕЛАТЬ, КОГДА УЖЕ НАОРАЛА НА МАМУ (ИЛИ НА МУЖА, ИЛИ НА ВЕСЬ МИР) И ЧУВСТВУЕШЬ СЕБЯ ЧУДОВИЩЕМ

Послеродовой период — то самое время, когда ты скорее будешь срываться на близких. Это естественно, ведь на тебе сейчас большая нагрузка.

Если вспышка уже случилась, вина может докрутить тебя до состояния полной невыносимости. Вот что можно сделать сразу после, чтобы не утонуть в самообвинениях.

Выдохни. Длинный выдох через рот, как будто задуваешь свечу. Затем ещё один. Это включит парасимпатическую нервную систему и чуть снизит уровень адреналина.

Назови чувство. Скажи себе: «Я сейчас чувствую вину» или «Я чувствую стыд за то, что накричала на маму». Важно отделить «я чудовище» от «я чувствую вину». Это разные вещи. В нашем теле появляются разные эмоции, и хорошая новость в том, что они проходят.

Не беги извиняться прямо сейчас. Если ты всё ещё на взводе, извинения будут фальшивыми или перейдут в новый виток ссоры. Сделай паузу., подожди, пока тело успокоится, и только потом возвращайся к общению с человеком, которого обидела.

Сделай что-то простое для себя. Попей воды, посмотри в окно. Важно признать, что так бывает. Уставшие люди кричат, ничего хорошего, но так бывает.

В следующий раз будет иначе.

Я осталась стоять посреди комнаты: камень в груди давил и распирал, и я хотела одновременно догнать маму, и похудеть прямо сейчас, и снова стать той, какой была до: востребованной, красивой, уверенной в себе, со своей жизнью, умещавшейся во мне самой.

Эта жизнь не расплёскивалась по чужим судочкам и детским подгузникам, и в ней было много места моему удовольствию и отдыху…

Мне не хотелось обижать маму.

Я понимала, откуда это всё, чувствовала что-то похожее на жалость и даже на благодарность, но ситуация была просто невыносима — как будто кто-то выкрутил звук до предела, а выключить уже нельзя.

Сын заплакал. Сначала пробно, негромко, потом громче, требовательно, с особым надрывом, означающим: «Я проснулся, я здесь, больше не могу ждать ни секунды».

Я взяла его из коляски, прижала к груди, качала, бессвязно шептала, а он орал.

Я села на диван, задрала футболку, дала грудь. Присосавшись, Мишаня затих и ел жадно, с хлюпаньем, совершенно не подозревая о том, что творится у меня в голове.

«Я чудовище», — думала я, глядя на его макушку, на пушок светлых волос, на пульсирующий родничок — живой, уязвимый, ни в чём не виноватый.

«Я обидела маму. Она пришла помочь, а я на неё накричала. Я плохая дочь. Плохая мать. Плохая жена. Я говно».

Слёзы текли сами — тихо, без всхлипов, капали на сына, он даже не заметил, продолжал сосать.

Телефон завибрировал. Артём: «Как дела?»

Я хотела написать: «Плохо. Я обидела маму. Мне страшно. Приезжай». Пальцы зависли над экраном. Я представила, как он прочитает это сообщение в офисе, как напрягутся его плечи, как он начнёт быстро отвечать что-то ободряющее, что не поможет.

Я написала: «Нормально».

Отложила телефон. Посмотрела на сына, всё ещё сосавшего грудь — уже не жадно, а сонно, замедляясь, засыпая. Его пальчики лежали на моей груди, тёплые и мягкие.

И тут до меня дошло. Не мысль — ощущение. Я сижу на диване. Я дышу. Сын дышит. Грудь работает. Всё остальное — судочки, крик, вина перед мамой — никуда не делось, но сейчас, в эту минуту, я могу просто сидеть и кормить. И этого достаточно.

Я не чудовище. Я просто уставшая женщина, которая накричала на маму. И мама пришла на следующий день снова. Потому что она — мама. И она тоже, наверное, когда-то кричала. И её мама кричала. И никто из них не был чудовищем — они были просто людьми, вымотанными до предела и всё равно несущими свой борщ через весь город.

Я погладила сына по макушке. Он вздохнул во сне — глубоко, с присвистом.

Завтра я позвоню маме и скажу: «Приезжай, пожалуйста. Только без борща».

И мы, наверное, вместе посмеёмся. Или поплачем. Или и то и другое.

А пока — вот так. Сижу. Дышу. Справляюсь.

Глава 9. Печенье, за которое мне не стыдно

Оксана пришла в субботу днём, без предупреждения, без судочков, без «ты должна», без советов про молоко и правильный захват груди.

Она написала за полчаса: «Я в твоём районе, купила печенье. Можно?»

Я сама не знала, как так вышло, что мы не виделись почти два месяца — с тех пор как живот стал слишком большим, чтобы влезать в джинсы, а настроение слишком неустойчивым, чтобы выдерживать разговоры.

Вернее, знала: я отключилась от всех: не отвечала на сообщения, не перезванивала. Казалось, если кто-то из прошлой жизни увидит меня сейчас — растёкшуюся, уставшую, с потухшими глазами, — он либо ужаснётся, либо начнёт утешать.

А утешение я бы не выдержала.

Но Оксану я впустила. Почему? Наверное, она просто не спрашивала разрешения.

Может, потому что принесла печенье.

Мы сидели на кухне, пили чай, и Оксана смотрела на меня тем самым взглядом, которым смотрят не на «мать», а на человека.

Я отводила глаза — не хотелось, чтобы она видела, во что я превратилась. Но она видела. И молчала.

И это молчание было, пожалуй, лучшим, что кто-то делал для меня за последние недели.

— Рассказывай, — сказала она наконец.

И я рассказала.

Про роды — как они пошли не по книжке, как я провалилась в роль волчицы и выплыла обратно только с эпидуралкой.

Про Артёма, обнимающего меня аки фарфоровую куклу, трескающуюся от лишнего прикосновения.

Про маму — как я накричала на неё за борщ и теперь не уверена, что смогу посмотреть ей в глаза.

Про ночную еду — как я жру печенье в три ночи, стоя у шкафа в темноте, и чувствую себя последней сволочью.

И когда я выговорилась, когда слова кончились и повисли в воздухе пылью перед дождём, Оксана отставила чашку и сказала то, чего я не ожидала.

— Знаешь, чего тебе не хватает? Кроме сна и нормальной еды?

— Чего?

— Закрытия.

Я не поняла. Она пояснила:

— У меня после родов было то же самое — ощущение, что меня разобрали, а собрать забыли. К как будто меня раскрыли, выпотрошили и не зашили обратно. Я ходила по квартире и чувствовала: где-то там, внутри, всё ещё открыто.

Врачи сказали — швы зажили, матка сократилась, всё в порядке.

А мне было не в порядке. Мне было… распахнуто.

И тогда одна знакомая акушерка, старая школа, сказала мне: «Роды — это не только тело. Это ещё и душа, если хочешь. И у души тоже есть швы».

Оксана рассказывала, а я слушала, забыв про чай. Она говорила о том, как в разных культурах женщины веками после родов не просто «отлёживались», а проходили через специальные ритуалы, помогающие им собраться заново.