Ветеринар для драконов

Михаил снова посмотрел на колонны силуэтов.

— Тогда почему они расположены по цветам и рангам, а не по признакам болезни?

— Потому что устройство тела зависит от породы.

— И процедура зависит только от устройства тела?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро. Аэла встала и собрала его вещи.

— Допрос окончен.

— Что дальше?

— Проверка.

— Какая?

— Вы назвали себя лекарем. Палата проверит самое простое: умеете ли вы смотреть на пациента до того, как решите, что уже знаете ответ.

*

Грифон лежал в низком стойле, отделённом от коридора решёткой из чёрного дерева. Передняя половина тела напоминала огромную хищную птицу: тёмный клюв, золотые глаза, перья от серого до почти белого. Задняя была кошачьей, песочной, с длинным хвостом. На границе шерсти и перьев проходила влажная полоса, словно животное только наполовину попало под дождь.

При появлении Аэлы грифон прижал ушные перья и щёлкнул клювом.

— Это Рох, — сказал мужчина у стены.

Он был широкоплеч, сутул и держал в руке деревянный скребок. Седая щетина покрывала подбородок так неравномерно, будто он вытирал лицо наждаком.

— Брам Кесс, смотритель, — представила его Аэла. — Роха доставили утром. Он отказывается от корма, не встаёт и угрожает служителям. Табель назначает успокаивающую узду и очищение желудка.

— Табель назначает это молодому горному грифону, — поправил Брам. — Рох старый и степной. Но инспектор решила устроить представление.

— Я решила отделить наблюдение от привычки.

Брам скользнул взглядом по Михаиловой куртке.

— А это кто?

— Человек, который за десять минут в Астере исправил триста лет нашей работы.

— Я такого не говорил, — заметил Михаил.

— Поэтому вы ещё здесь.

У дальней стены стояли трое в синих передниках. Один держал узду с широкими ремнями, второй — глиняный сосуд с трубкой, третий — дощечку для записей.

Михаил остановился в нескольких шагах от решётки.

— Рох разумен?

Брам фыркнул.

— Достаточно, чтобы презирать незнакомцев. Недостаточно, чтобы жаловаться словами.

— Значит, согласие даёт смотритель?

— На обычные действия — я. На опасные — Палата. Но если он не хочет, спорить с ним приходится всему стойлу.

— Сначала я просто посмотрю. Без узды.

Аэла жестом остановила служителя.

Михаил присел у решётки боком, не глядя грифону прямо в глаза. Рох следил за ним, но не бросался. Дыхание было частым. Крылья прилегали несимметрично: левое чуть отставлено. Передние когти впились в подстилку. Задние лапы лежали свободнее, хотя правая время от времени вздрагивала.

В стойле стояли миска воды, нетронутая кучка сероватого мяса и ведро с густой зелёной массой. Подстилка вокруг груди была сбита, у выхода почти не тронута.

— Когда он в последний раз вставал?

— Ночью сам вошёл в стойло, — ответил Брам. — Утром уже не поднялся.

— Что было до этого?

— Вернулся с учебного круга. Работал чисто. На посадке ударил клювом мальчишку-конюха.

— Раньше бил?

— Если заслужат.

— Я спрашиваю не о справедливости.

Брам недовольно повёл плечом.

— Дважды за девять лет. Оба раза человек лез к ране.

— Вчера была рана?

— Не нашёл.

Михаил посмотрел на миски.

— Ел после полёта?

— Половину мяса. От зелени отказался.

— Что в ней?

— Желчная трава, толчёная скорлупа, соль. После нагрузки даём всем.

— Когда её меняли?

— Не меняли.

— Партию, поставщика, пропорции?

— Неделю назад пришёл новый мешок скорлупы. Остальное прежнее. Но другие едят.

Аэла не вмешивалась. Писарь царапал дощечку.

Михаил попросил принести мясо из вчерашней партии и поставить у решётки. Рох приоткрыл клюв, втянул воздух и отвернулся. На зелёную смесь он отреагировал сильнее: резко поднял голову, попытался отползти и тут же замер, прижав левое крыло.

— Уберите, — сказал Михаил.

Брам отнёс ведро в коридор. Рох перестал щёлкать клювом, но дыхание осталось частым.

— Вы решили, что корм ядовит, — сказала Аэла.

— Нет. Я увидел, что запах усиливает реакцию. Причины могут быть разными. Боль, тошнота, неприятная связь.

— Что ещё?

— Мне нужен осмотр. Но сначала хочу понять, где больно. Рох позволяет Браму подходить?

— Обычно, — сказал смотритель. — Сегодня пытался достать клювом.

— Дайте мне длинную планку и что-нибудь мягкое на конец.

Брам сам обмотал скребок ветошью. Михаил показал, как провести им по решётке, не просовывая руку: сначала рядом с задней лапой, потом вдоль бока, не нажимая. Рох следил за движением. На касание бедра не ответил. Когда мягкий конец приблизился к левому плечу, грифон ударил клювом так быстро, что дерево треснуло.

— Левое крыло или область под ним, — сказал Михаил. — Возможно, травма. Возможно, боль отдаёт. Он не «угрожает служителям», а защищает участок.

— Это смотритель мог сказать без академии, — буркнул Брам.

— Мог. Почему не сказал?

Тот сжал обломок скребка.

— Потому что ему назначили очищение прежде, чем меня спросили, как он вошёл.

Служитель с уздой отвёл взгляд.

Аэла открыла решётку сама, но внутрь не вошла.

— Брам, можете удерживать его внимание без принуждения?

— Если этот лекарь не полезет под крыло.

— Этот лекарь сначала спросит вас, — сказал Михаил.

Они вошли вдвоём. Брам сел у головы и заговорил с Рохом низким ворчливым голосом — не ласково, а привычно, перечисляя названия ветров. Михаил не понял смысла, но заметил ритм: на каждом третьем слове смотритель щёлкал языком, и грифон медленно опускал клюв.

Осмотр начали с правой стороны. Михаил показывал Браму каждое движение, позволяя грифону видеть руки. Перья были сухими, без крови и сломанных стержней. Правая грудная мышца казалась напряжённой от вынужденной позы. На левой стороне Рох забеспокоился раньше, чем пальцы приблизились к суставу.

— Стоп, — сказал Михаил и отнял руку.

Под перьями возле основания крыла кожа едва заметно двигалась. Не пульсировала — словно по ней бежала мелкая рябь.

— У вас бывают наружные паразиты?

— У всего живого что-нибудь бывает, — ответил Брам. — Но Роха чистят.

— Посветите сюда.

Один из служителей принёс стеклянный шар с белым сиянием. Михаил раздвинул два ряда перьев деревянной палочкой. В глубине мелькнула тонкая тёмная нить и исчезла в складке кожи.

Рох рванулся. Брам едва успел отвести голову от клюва. Михаил отступил, подняв обе руки.

— Достаточно. Там что-то движется. Длинное, тонкое, уходит под перья. Сначала обезболивание или безопасное успокоение, потом удаление и осмотр всей зоны.

— Перьевой резак, — сказал Брам. — Чтоб его в золе выварили.

— Вы уверены?

— Я их видел. Вгрызаются у тёплой кожи, когда молодь купают в общей пыли. Но здесь их не было семь лет.

Аэла повернулась к писарю.

— Записать: очищение желудка отменено. Уздой не пользоваться. Киру Шов вызвать для подбора успокоения степному грифону. Браму провести удаление при лекаре Палаты и сохранить паразита.

— При каком лекаре? — спросил Михаил.

— Пока не при вас.

Она подошла к Роху ближе и провела ладонью над его спиной. В воздухе проступили несколько бледных линий, похожих на свет от раскалённой проволоки.

— Тепловой рисунок неровный. Назовите состояние пациента.

Михаил снова оценил дыхание, позу, блеск глаз. Теперь, когда возбуждение немного спало, Рох тяжело положил голову на подстилку.

— Боль, стресс, вероятное воспаление в месте внедрения паразита. Нужно измерить температуру и сравнить с нормой для вида.

Служитель подал Аэле плоскую медную пластинку с делениями. Она прижала её к голой коже под задней лапой. По металлу побежала красная полоса и остановилась возле отметки, похожей на сорок.

— Сорок, — прочитал Михаил. — Высокая. Значит, воспаление уже системное. Возможно заражение. Нужны изоляция, оценка кровообращения и...

Брам коротко рассмеялся.

Михаил замолчал.

— Что?

— У здорового степного после покоя сорок один с половиной, — сказал смотритель. — На зимнем ветру бывает сорок. Если ниже тридцати девяти — тогда я бегу за лекарем.

Михаил посмотрел на пластинку, словно числа могли перестроиться из уважения к его диплому.

— Почему шкала такая же?

— Шкала одна, тела разные, — ответила Аэла. — Вы потребовали сравнить с нормой и тут же не стали её спрашивать.

Жар ударил ему в лицо сильнее, чем от чаши рядом с Тирром.

— Да. Это моя ошибка.

— Вы объявили возможное заражение перед четырьмя служителями. Если бы Рох принадлежал полётному двору, по вашему слову закрыли бы учебные круги.

— Я сказал «возможно», но понимаю: в таком месте это уже запускает действия.

— Вы дважды за день остановили процедуру из-за недостатка признаков. А потом сделали тот же прыжок сами.

Михаил мог бы объяснить усталостью, отсутствием сна, невозможностью происходящего. Всё это было правдой и ничего не исправляло.

— Запишите рядом с моей находкой, — сказал он писарю. — Температуру истолковал по человеческой норме, норму степного грифона не запросил. Вывод о системном воспалении не подтверждён.

Писарь посмотрел на Аэлу. Та кивнула.

— И ещё, — продолжил Михаил. — Паразит может вызвать местное воспаление независимо от общей температуры. После удаления всё равно нужны осмотр повреждения и наблюдение. Но изоляцию на основании этого измерения я не назначал бы.

Брам перестал усмехаться.

— Вы всегда так охотно диктуете свои промахи?

— Нет. Иногда сначала минут двадцать злюсь.

— А сейчас?

— Сейчас тоже злюсь.

Рох приоткрыл золотой глаз и тихо щёлкнул клювом. Брам ответил тем же звуком.

— Говорит, ты шумный, но обучаемый, — перевёл он.

— Он этого не говорил.

— Разумеется. Он сказал только первое.

*

Аэла отвела Михаила на верхнюю галерею. Отсюда был виден центральный зал Палаты: круглые площадки для драконов, узкие проходы для людей, подъёмники с ременными настилами. По полу тянулись светящиеся жилки. У каждой площадки висела своя цветная табличка.

— Вы нашли то, что пропустил первичный осмотр, — сказала она. — И признали ошибку до того, как она стала приказом.

— Поэтому меня отпустят?

— Нет. Происхождение не установлено. Права практики нет. Денег, поручителя и места проживания тоже нет.

— Отличный итог экзамена.

— Это не экзамен. Экзамены сдают тем, кто имеет право учиться.

Она подала ему лист плотной серой бумаги. На нём проступили семь пустых квадратов и знак Палаты.

— Ограничение на семь дней. Вы можете наблюдать пациентов в пределах Палаты, задавать вопросы, проводить бесконтактный осмотр и предлагать проверяемые версии. Касаться пациента — только с его согласием и в присутствии назначенного лекаря или смотрителя. Назначать вещества, тепло, холод, заклятия и изменение размера запрещено. Все выводы записываются вместе с основаниями и альтернативами.

— А после семи дней?

— Совет решит, выдворить вас, заключить или допустить к испытанию.

— Куда выдворить, если вы не знаете, откуда я пришёл?

— Именно поэтому заключение пока проще.

Михаил перевернул лист. На обороте была строка мелких знаков.

— Что я подписываю?

— Ничего. Вы не читаете на общем письме. Это моя ответственность.

— Тогда почему вы это делаете?

Внизу открылись двери. Служители везли Тирра на широком настиле. Медный дракон был уменьшен до размеров лошади; больное крыло поддерживала сложная перевязь. Рядом шла невысокая девушка с растрёпанной косой и ящиком пробирок. Она спорила с распорядителем, размахивая мешочком серого порошка.

— Потому что Тирр не сломал крыло, — ответила Аэла. — И потому что Роха собирались лечить с другого конца.

— Это аргументы за изменение первичного осмотра. Не за меня.

— Верно. За вас есть один аргумент: после удачи на площади вы решили, что уже понимаете чужое тело. Через час позволили факту опровергнуть вас вслух. Второе для Палаты полезнее первого.

Михаил посмотрел на семь квадратов.

— Мне нужен способ вернуться домой.

— Северная стена ведёт только за пределы Астэра. Но в Палате хранятся записи о переходах через жар-жилы. Доступ к ним даёт глава Палаты.

— Кто глава Палаты?

— Архонт Варгет Тарн. Он не любит невозможных людей, особенно тех, кто создаёт прецеденты.

— А вы?

— Я не люблю непроверяемые утверждения.

Она протянула ему тонкий угольный стержень.

— Поставьте знак, если принимаете ограничения добровольно. И прочтите их своими словами.

Михаил перечислил все пункты, добавив, что согласие пациента можно отозвать в любой момент. Аэла не поправила. Он поставил неровный крест в нижнем углу.

Первый квадрат на листе вспыхнул медным светом.

— Один день уже начался? — спросил Михаил.

— С момента вмешательства на площади.

— Очень по-вашему.

— Вы пока слишком мало знаете, чтобы понимать, что у нас «по-нашему».

Снизу донёсся голос Тирра:

— Михаил! Если ты заключён, потребуй камеру рядом с кухней!

Девушка с пробирками подняла голову и увидела их.

— Это он? — крикнула она Аэле. — Чужак, который спросил, что было до судороги?

— Кира Шов, — тихо сказала Аэла. — Ваша первая назначенная надзирательница по веществам. Не соглашайтесь пробовать ничего, что она назовёт почти безопасным.

— Я слышу! — возмутилась Кира.

— На это и рассчитано.

Кира уже взбегала по лестнице, прижимая к груди ящик. За ней, тяжело ступая по настилу, двигался Тирр. Оранжевое свечение под его чешуёй стало слабее, но не исчезло.

— В пробе почти нет меди, — сказала Кира ещё до приветствия. — У медного дракона. Зато есть след от связующей глины, которой в корме гонцов быть не должно. Если это не ошибка чаши, у нас либо невозможный пациент, либо очень возможное воровство.

Аэла взяла пробирку, не касаясь пробки.

— Сколько проб?

— Одна.

— Значит, пока у нас одна проба.

Михаил невольно улыбнулся.

— Что? — спросила Кира.

— Ничего. Начинаю учить местную норму.

На другом конце зала служитель снимал со стены табличку медного цвета. Под ней обнаружилась тёмная полоса старого камня, будто знак висел там гораздо дольше, чем сама Палата хотела помнить.

Тирр проследил за взглядом Михаила.

— Завтра утром мне снова на маршрут, — сказал он.

— Нет, — одновременно ответили Аэла, Кира и Михаил.

Дракон вздохнул, выпустив тонкую струйку дыма.

— Семь дней, — сказал он. — К концу недели либо вы меня вылечите, либо я вылечусь от лекарей.

Михаил сложил серый лист и убрал во внутренний карман куртки. Семь дней ограниченной практики. Семь дней до решения человека-дракона, который мог знать дорогу домой. И уже один пациент, в организме которого отсутствовало то, что должно было определять саму его породу.

На стене за спиной Аэлы цветные силуэты стояли ровными рядами. Теперь Михаил видел в них не только знания, накопленные веками, но и ловушку: если название колонки становилось диагнозом, пациенту оставалось лишь правильно в неё поместиться.

Тирр, судя по пробе, помещаться не собирался.

Глава 3. Медный голод

К утру Михаил узнал три вещи. В Астере не существовало кофе, спать на лавке в комнате для младших служителей было не лучше, чем в ординаторской, а Кира Шов считала рассвет подходящим временем для забора крови.

Она поставила на стол две прозрачные трубки. В одной темнела вчерашняя проба Тирра, вторая была пустой.

— Первая могла соприкоснуться с чашей остывшей жилы, — сказала Кира. — Могла быть плохо промыта игла. Могла ошибиться я.

— Вы часто начинаете разговор с перечня собственных ошибок?

— Только когда рядом Аэла.

Инспектор стояла у двери и читала серый лист с ограничениями Михаила.

— Рядом со мной ошибки не исчезают от молчания, — сказала она.

Тирр занимал почти всю смотровую площадку. За ночь он снова увеличился, но не до настоящего размера: лежал, свернув хвост вдоль края, и раздражённо следил, как служители раскладывают ремни перевязи. Правое крыло было приподнято на войлочных валиках. Оранжевые вспышки под чешуёй возникали реже, однако при каждом глубоком вдохе пальцы крыла подрагивали.

— Я готов к полёту, — заявил он.

— Нет, — сказала Аэла.

— Я не у вас спрашивал.

— Нет, — повторил Михаил.

— Вы сговорились за ночь.

Кира подняла пустую трубку.

— Нам нужна повторная проба. Отдельно кровь, отдельно пыль с чешуи и соскоб связующей смеси с вашей дорожной пайки.

— Моей пайки здесь нет.

— Где она?

Тирр отвёл взгляд.

— В сумке на Северной башне.

— Вчера вы сказали, что ели каменную кашу утром, — напомнил Михаил. — Откуда?

— Из котла гонцов.

— После этого что-нибудь ели или пили?

— Воду. Остывшую жилу не считаю едой.

Кира уже подбирала иглу — длинную, стеклянную, с серебристой жилкой внутри. Михаил заставил себя не советовать. Его земной опыт здесь мог подсказать последовательность, но не место безопасного прокола.

— Куда берёте кровь?

— Из краевой вены крыла. В обычном размере она видна на просвет.

— Вчера крыло болело именно у основания. Есть другое место?

— Подъязычная дуга, но Тирр кусается.

— Предварительно и прозрачно, — подтвердил дракон.

Кира показала ему обе иглы и объяснила, чем они отличаются. Тирр выбрал короткую для вены на хвосте, хотя предупредил, что там будет больнее. Аэла записала выбор. Михаил наблюдал, как Кира отступает при первом движении хвоста, ждёт, пока Тирр снова разрешит, и лишь затем вводит иглу между чешуями.

Кровь оказалась не красной, а тёмно-бурой, с золотистыми искрами. В трубке искры медленно осели на дно.

— Теперь контроль, — сказала Кира.

Она достала три чашки. В первую насыпала чистый медный песок, во вторую — порошок из обычной пайки Палаты, третью оставила пустой. В каждую добавила по капле крови. Над медью поднялось ровное зеленоватое свечение. Над пайкой свет мигнул и погас. Пустая чашка осталась тёмной.

— Это что измеряет? — спросил Михаил.

— Насколько кровь готова связывать металл.

— Количество меди в крови или потребность в ней?

Кира замерла с ложечкой.

— Обычно одно соответствует другому.

— Обычно — это у здоровых медных драконов? При воспалении, после тепловой нагрузки, после чаши с жилой тоже?

— Для этих условий отдельных рядов нет.

— Тогда тест говорит, что проба иначе реагирует на медь. Не почему.

Аэла подняла глаза от записи.

— Вчера вы были увереннее.

— Вчера я перепутал уверенность с нормой.

Кира недовольно постучала ложечкой по чашке, но достала ещё две пробы из шкафа. Одна принадлежала здоровому медному дракону после отдыха, другая — серебряному. В контрольной медной крови песок засветился слабо, но устойчиво; серебряная почернела по краям.

— У Тирра реакция сильнее контроля, — сказала она. — Значит, кровь действительно забирает медь.

— Или что-то в крови. Теперь бы сравнить вчерашнюю и сегодняшнюю пробу без чаши.

Вчерашняя дала почти такой же яркий свет. Кира выдохнула через нос.

— Ошибка чаши менее вероятна.

— И ошибка иглы, если иглы разные, — сказал Михаил. — Что связывает медь у драконов?

— Жар-кровь. Металл переносится к дыхательной железе и мышцам крыла. Без него пламя становится рваным, а после нагрузки сводит крупные пучки.

— Металлический вкус, судорога передней лапы, спазм крыла после четырёх разогревов, — перечислил Михаил. — Совпадает. Но откуда примесь глины?

Кира высыпала серый порошок из вчерашней чашки на белую плитку. Под увеличительным стеклом в нём были видны плоские бежевые крупинки.

— Связующая глина удерживает дешёвую минеральную крошку в кормовых камнях. Для гонцов её не используют: она запирает часть металла до нижнего отдела желудка.

— Запирает навсегда или замедляет усвоение?

— Зависит от температуры пищеварительного огня.

— У Тирра после четырёх разогревов жара могло не хватить и на это.

— У меня хватило бы, — сказал Тирр.

— На полёт или на пищеварение?

Дракон приподнял голову, собираясь возразить, и не нашёл ответа.

Аэла велела принести дорожную сумку с Северной башни и опечатать котёл гонцов. До получения пайки она запретила Кире давать медь.

— Почему? — спросил Михаил. — Если дефицит вероятен, промедление оставляет риск новой судороги.

— Потому что избыток свободной меди обжигает дыхательную железу. Вы сами требовали не превращать версию в назначение.

— Тогда нужна минимальная проба переносимости, а не полная доза.

Кира посмотрела на него с интересом.

— Насколько минимальная?

— Я не знаю. Это ваш вид и ваше вещество.

— Наконец-то полезный ответ, — сказала Аэла.

Кира предложила медную росу: одну крупинку металла растворяли в полном кувшине воды из холодной жилы, затем давали пациенту один глоток и наблюдали тепловой рисунок. По Табели такую пробу проводили лишь серебряным и синим драконам перед церемониальными составами. Для медных считалось, что они переносят медь по определению.

— Вот это место мне особенно не нравится, — сказал Михаил. — Название породы подменяет проверку.

— А мне не нравится, что вы произносите очевидное так, будто нашли паразита, — отозвалась Кира. — Держите чашку. Назначать вам нельзя, а руки пока не запрещены.

— Контакт с веществом тоже под надзором, — напомнила Аэла.

— Вы надзираете.

Тирр выпил один глоток. Сначала ничего не произошло. Затем вдоль его шеи зажглись тонкие зелёные линии, вплетаясь в оранжевые. Кира считала удары хвоста по подстилке, Аэла следила за рисунком, Михаил — за дыханием и движениями крыла.

Через пять минут дрожь пальцев стала слабее.

— Боль? — спросил он.

— Тянет меньше. Во рту перестало звенеть.

— Не расправляй крыло.

— Вы удивительно однообразны.

— Это называется последовательность.

Кира дала второй глоток, уже по собственному протоколу. Тепловой рисунок не усилился. После третьего Тирр смог пошевелить крайними пальцами без судороги, но Михаил настоял, чтобы на этом остановились.

— Ему лучше, — сказала Кира. — Значит, лечим медью.

— Значит, малая проба переносится и совпала с улучшением. Лечение ещё нужно рассчитать.

— Вы собираетесь всю неделю говорить длиннее, чем требуется?

— После вчерашнего — да.

Дверь распахнулась. Вошёл мальчишка-служитель с кожаной сумкой гонца и свёрнутым мешком. За ним шагал распорядитель с белым воротником, тот самый, что на площади велел принести раму.

— Котёл опечатан без основания, — заявил он. — Утренний круг сорван. По чьему распоряжению?

— По моему, распорядитель Дорн, — ответила Аэла.

— Из-за одной пробы?

— Из-за пациента после падения и двух совпавших проб.

Дорн увидел Михаила с чашкой.

— Задержанный участвует в назначении?

— Нет, — сказала Аэла. — Он задаёт неудобные вопросы в пределах ограничения.

Сумку положили на стол. В боковом кармане нашёлся свёрток из промасленной ткани. Каменная каша высохла серыми комками. Кира раскрошила один над плиткой. Среди светлой крупы блеснули редкие медные точки, а бежевой глины оказалось больше, чем во вчерашнем порошке.

— Это не паёк третьего круга, — сказал Тирр.

Дорн поджал губы.

— С начала месяца состав унифицирован. Решение казначейства.

— Нас не уведомляли.

— На доске приказов висит лист.

— Гонцы возвращаются после закрытия канцелярии и вылетают до её открытия.

Аэла взяла мешок. На горловине стояла синяя печать городского склада.

— Что значит «унифицирован»?

— Одинаковая основа для всех служебных видов. Добавки выдаются по Табели.

Кира просеяла горсть через металлическую сетку.

— Здесь добавки меньше половины нормы медного гонца.

— Норма рассчитана для полной порции. Тирр признал, что съел половину.

— Потому что каша стала глиной на вкус, — сказал дракон. — Я решил, повар опять мстит за дым в кухне.

Михаил подвинул к себе мешок, не касаясь содержимого.

— Почему поменяли основу?

Дорн пожал плечами.

— Новая пошлина на цветные металлы. Казначейство не оплачивает их в корме, если вид способен получать добавку отдельно.

— Когда ввели пошлину?

— Двенадцать дней назад.

— Когда поменяли паёк?

— Девять.

Михаил посмотрел на Тирра.

— Когда впервые появился металлический вкус после полёта?

Тот нахмурился.

— Неделю назад. После Южной дуги. Я решил, что над рынком плавили посуду.

— Судороги?

— Один раз свело хвост. Ненадолго.

— Другие гонцы жаловались?

— Мы не обсуждаем слабость перед маршрутом.

— Тогда обсудите после него.