Предатель. Его запасная жена

Я выдыхаю дым и смотрю в темноту так, будто там сейчас появится ответ.

Но ответа нет.

Есть только я.

Дым.

Ночь.

И чёткое, мерзкое понимание, что сегодня во мне что-то надломилось.

Глава 15

Мария

Проходит три недели.

Целых три недели, в которые я каждый вечер ложусь в постель с одной и той же мыслью, да и просыпаюсь с ней же. С мыслью об Адиле, его долгах.

Николай этот больше не приезжал. Ни звонка, ни машины у ворот, ни этого мерзкого ощущения, что сейчас снова кто-то вылезет из темноты и начнет смотреть на меня так, будто знает о моей жизни больше, чем я сама.

И вроде бы от этого должно стать легче. Вроде бы надо выдохнуть, сказать себе: «Маша, хватит. Ты накрутила. Всё обошлось».

Но у меня внутри ничего не обошлось. Это навязчивое раздумье, что у Адиля большие проблемы, сидит во мне занозой. Не вытащить. Не забыть. Не замазать домашними делами.

Оно лезет в голову перед сном, когда я лежу в темноте и смотрю в потолок. Лезет утром, когда умываюсь. Лезет днём, когда режу лук, мою полы, перебираю бельё.

И чем больше времени проходит, тем страшнее становится от другого — от того, что он так со мной и не поговорил. Я пыталась. Не раз. И после той ночи, когда он пришёл поздно, злой, какой-то весь чужой, и после ещё двух вечеров, когда он мелькал в доме, и даже утром, когда он пил чай наспех.

Я начинала, осторожно, издалека, а он отмахивался. Смотрел так, будто у него в голове что-то своё, а я со своими словами сейчас только мешаю.

«Потом». «Не сейчас». «Не начинай». «У меня дела». И всё. Стена.

Я бьюсь в неё уже третью неделю и чувствую себя дурой. Но внутри всё равно цепляюсь за идею, что, может, он и правда пытается решить что-то сам.

Не втягивать меня. Не пугать. Не травмировать. Мужчины же такие. Им легче тащить на себе, чем признать, что они увязли.

Я сама себе это повторяю как мантру, сама же в это верю и сама же по ночам плачу в подушку от того, что это вера какая-то натянутая, как старый потрескавшийся бинт на рану.

Свекровь в эти три недели тоже ведёт себя непривычно странно. Нет, она не стала добрее. Алия Исмаиловна и доброта — это вообще два разных мира. Она всё так же бурчит, цепляется, смотрит на меня так, будто я у неё из кастрюли последний кусок мяса украла.

То не так режу, то не туда поставила, то долго стираю, то бельё «не по-мужски пахнет». Но про вторую жену больше не заикается. И вот это меня пугает сильнее, чем если бы даже она продолжала.

Потому что её молчание — явно не про смирение. Это не тот человек. Она не умеет забывать идеи, которые сама себе вбила в голову. Значит, либо Адиль её осадил. Либо… либо у неё уже есть на что надеяться, и потому она не трогает меня раньше времени.

От этой мысли у меня внутри все леденеет, и я сразу себя одергиваю.

Хватит. Хватит лезть в те доводы, где пока нет доказательств. Я вижу, как она косится на меня сегодня утром, когда я захожу на кухню, и глотаю это, как горькую таблетку.

Ладно. Хочет смотреть — пусть смотрит. Она никогда не была самым добрым человеком на земле. Я не обязана от её взгляда разваливаться на куски.

Может, и правда Адиль поставил её на место. Может, сказал, чтобы не лезла. Может, поэтому и затихла.

В целом всё терпимо. Так я себе твержу. Всё терпимо, Маша. Дом стоит. Крыша над головой есть. Адиль дома появляется. Да, нечасто. Да, пропадает допоздна. Да, только спать приходит. Да, уходит рано. Да, разговора между нами нет. Но он приходит. Ложится рядом. Иногда даже обнимает во сне, неосознанно, тяжёлой рукой через одеяло мою талию, и я лежу с этой рукой на себе, как с доказательством, что он всё ещё мой. Что он всё ещё дома. Что всё не так плохо, как рисует моя дурная голова.

Я уже начинаю смиряться с его поздними приходами. Может, и правда причиной являются проблемы. Может, он их разгребает. Может, мужское самолюбие не дает признаться. Я же вижу, какой он ходит. Уставший. Раздраженный. Вечно в телефоне. Смотрит мимо. Будто в голове калькулятор, долг, злость, нервы — всё сразу.

И мне хочется к нему прижаться, погладить, спросить по-человечески: «Адиль, что случилось? Скажи мне. Я не враг». Но каждый раз между нами встаёт его взгляд. Короткий. Жесткий. «Не лезь».

И вот я опять молчу. Становлюсь удобной. Становлюсь хорошей. Становлюсь той самой женой, которая не давит. Хотя внутри уже всё ходит ходуном. Лишь бы не усугубить ничего, на натолкнуть его на…даже не хочется говорить на что.

Последние дни мне самой нехорошо. Состояние какое-то странное. Живот тянет. Голова кружится. Вчера на рынок с Гулей ездили продукты выбирать — меня так подкосило, что я думала, прямо между прилавком с зеленью и мешком картошки на пол уеду.

Хорошо, Гуля со мной была. У неё этот нашатырь всегда в сумке, потому что у неё самой давление низкое. Я раньше над ней посмеивалась, мол, бабка старая в ее то годы, аптеку переносную с собой носит. А вчера, если бы не ее предусмотрительность, я бы, наверное, лицом в эти помидоры и сложилась. Она меня под руки подхватила, усадила, сунула под нос эту вонь, а я только глазами захлопала.

— Маша, ты белая вся! — шипит она тогда прямо в ухо. — Сиди. Куда пошла? Куда тебя понесло?

— Да я нормально… — бормочу, а у самой перед глазами всё плывёт.

— Нормально она. Молчи. На, нюхай.

— Фу, Гуля, убери, меня сейчас вывернет…

— Лучше вывернет, чем ты тут рухнешь. Сиди, говорю.

Вот такая она. Без церемоний. Без жалости и носового платка. Но с ней почему-то легче. Она и поругает, и сумки вырвет из рук, и чаем потом отпоит, и при этом не будет смотреть на тебя так, будто ты калека.

— Ты ела вообще с утра? — спрашивает она, взваливая на себя очередной пакет.

— Ела.

— Что?

— Чай.

— Чай — это не еда, Маша. Ты меня доведёшь.

— Да не начинай…

— Я не начинаю. Я констатирую. Давай, срочно домой обедать. И не строй из себя героиню. Упадёшь ещё раз — Роза Исмаиловна меня потом сожрёт.

И вот мы тащим. Огромные пакеты. С мясом, с овощами, с мукой, с какими-то коробками, банками, мешками. Я до сих пор не могу понять, зачем нельзя было заказать доставщиков. Нет, надо было нас с Гулей погнать, будто мы два ослика в человеческом обличье.

Что за праздник такой планируется в ресторане в этот раз — никто не говорит. Алия Исмаиловна только прищурилась и выдала своё любимое: «Супер секретный». Да уж, супер. Только баранины одной килограммов десять. Я когда увидела этот кусок мяса, чуть не села рядом с ним и не заплакала.

Думаю: кого мы тут кормить собрались? Полк? Дембеля, что ли, праздновать будут? Или день рождения президента? Ох…

Доходим до дома. Я не успеею раздеться, как чувствую, что снова тянет низ живота. Не так, чтобы орать. Но неприятно. Глухо. Нудно. И голова опять какая-то ватная. Хочется лечь. Но не лягу. Потому что Роза Исмаиловна уже объявила, что завтра будем мыть потолки. Потолки!

Я, если честно, не знаю, справлюсь ли со своей нарушенной координацией последних дней, но выбора у меня нет. Возразить дороже встанет. Скажу, что мне нехорошо, — получу лекцию на час, что я ленивая, никчемная, вечно болею и только деньги из дома тяну.

Нет уж. Лучше молча взять тряпку и полезть на эту чертову стремянку. Пусть лучше я буду занята делом, чем сидеть одна в четырёх стенах и накручивать себя до истерии.

Потому что стоит мне остаться без дела — и в голову опять лезет этот мужчина. Николай этот. Его глаза. Его телефон с фотографией Адиля. Его номер, который я тогда, дрожащими пальцами, всё-таки сохранила и потом ещё неделю боялась удалить. А потом всё же удалила.

А теперь думаю, что зря. А мало ли надо будет? А если он приедет снова? А если это всё не закончилось, а только затаилось?

— Маша! — раздаётся с кухни голос Гули. — Ты там уснула что ли?

— Иду!

— Иди давай, помощница. Тут кастрюлю снять нужно, пока у нас плов раньше времени не сдох. Да и сама есть садись.

— Да иду я, иду! — бурчу себе под нос и всё-таки улыбаюсь.

Прихожу на кухню, и первое, что вижу, — Алию Исмаиловну у стола. Она даже не смотрит на меня. Лишь слегка косится. Вот этим своим боковым, режущим взглядом, от которого сразу хочется проверить, не написано ли у тебя на лбу что-то оскорбительное.

Я сглатываю. Терплю. Проглатываю. Потому что скандалить не хочу. Не могу. Не вывезу. Гуля суёт мне полотенце, кивает на кастрюлю, и мы начинаем возиться возле нее, как две кухонные каторжницы.

— Держи крепче, горячо, — бурчит Гуля.

— Я держу.

— Да не так ты держишь, а то опять уронишь.

— Гуля!

— Что Гуля? Я тебе жизнь спасаю.

— Ты мне нервы добиваешь.

— Нервы у тебя и без меня дохлые. На, вот сюда ставь.

Я ставлю кастрюлю и ловлю себя на том, что этот этот кухонный шум, запахи, беготня, даже придирки свекрови — всё это лучше, чем одиночество в комнате.

Потому что там я остаюсь наедине с собой. А с собой мне сейчас страшно. Я слишком много думаю. Слишком много замечаю. Слишком многое связываю в одну картину, от которой самой потом тошно.

Адиль пропадает. Свекровь молчит о второй жене. Дома готовится какой-то «секретный» праздник. Я плохо себя чувствую.

Я мою руки, опираюсь ладонями о столешницу и смотрю в окно. В стекле отражается моя бледная физиономия. Щёки впали. Глаза какие-то уставшие. И я понимаю, как я устала держаться, что хочется прямо здесь, над этой чёртовой кастрюлей, сесть на пол и зареветь.

Но я не реву.

Потому что нельзя.

Потому что Алия Исмаиловна тут же закатит глаза.

Потому что Гуля перепугается.

Потому что Адиля нет.

Потому что если я сейчас начну, то уже не остановлюсь.

Я только вытираю руки и тихо говорю самой себе внутри: еще чуть-чуть. Ещё немного. Ещё пару дней. Он же не может молчать вечно. Он же мой муж. Он же не чужой. Он же видит, что со мной что-то не так.

Видит ведь? Видит? Или уже давно смотрит мимо, а я одна тут продолжаю держаться за то, что между нами всё ещё семья?

Дорогие читатели, сегодня приглашаю в книгу литмоба от Риты Нестеровой

"Измена. Бог вам судья"

ССЫЛКА НА КНИГУ: https://litnet.com/shrt/rT6l

— Если ты не можешь родить мне сына, это сделает она, — муж поворачивается к моей сестре и притягивает ее к себе так демонстративно, будто я уже пустое место.

— У нас уже семь недель. — улыбается она, прижимаясь к его груди.

— Ах, вон оно как…

Мне почти сорок. Я давно не девочка, чтобы устраивать истерики.

Стою в полном шоке, не в силах в полной мере осознать произошедшего.

Два месяца назад я пригрела змею на груди, под маской родной сестры. Забрала ее из общежития, помогла устроиться на работу.

Но как говорится, не делай добра - не получишь зла.

Сегодня я в этом убедилась, застукав эту страстную парочку целующимися на кухне.

Мой муж и она...

Бог бы им судья, да вот только больно… Тошно. Унизительно.

И самое страшное, что именно в этот момент я узнаю, что сама жду ребенка.

Поздняя, долгожданная беременность, в которую я уже почти перестала верить.

Развод или шведская семья?

Что мне делать?

Кроме того, сегодня у этой замечательной истории открылась подписка, и только для первых покупателей действует приятная скидка! Успевайте✨

Глава 16

Николай

Сегодня я — засланный казачок.

Сижу в машине напротив дома этой семейки и смотрю на окна так, будто там сейчас покажут кино специально для меня.

Смешно, конечно. Взрослый мужик, при деньгах, при связях, при людях, а завис на чужом дворе, как пацан, который выслеживает первую любовь после школы.

Но хер там. Не из-за романтики я здесь. По крайней мере, не только из-за нее. Работа есть работа. Долги сами себя не выбивают. И если человек решил играть в молчанку, пропадать, тянуть резину, значит, к нему рано или поздно кто-то приедет.

В этот раз кем-то буду я. Не с битой. Не с толпой. Не с громкими разборками. С холодной головой. С натянутой улыбкой. С чашкой кофе в руке, если понадобится. Потому что иногда нужную дверь открывают не угрозы, а правильно сказанное слово.

Я поднимаю взгляд на освещенное окно и вижу силуэт. Женский. Худенький, светлый. Она проходит по комнате, задерживается у шторы, потом подходит ближе, и у меня внутри что-то неприятно дёргается.

Блондинка. Та самая. Маша. Чужая жена, подумал я тогда в первый раз. И сейчас думаю то же самое. Только мысль уже не звучит с усмешкой. С какой-то, мать его, досадой.

Потому что закон подлости работает железно: если девка и красивая, и с глазами не пустыми, и сердцем не гнилая — обязательно уже чья-то. А всякий шлак, который сам лезет на шею, ходит свободный и еще считает себя подарком судьбы.

Она мелькает в окне еще раз, потом подходит и задергивает штору. Всё. Концерт окончен. Больше ее не видно. И меня от этого почему-то накрывает тупое раздражение.

Смешно. Я же не на свидание приехал. Я сюда приехал по делу. Но факт есть факт: думал о ней все эти недели. Вспоминал ее слишком часто для человека, которого видел один раз, да и то в нервяке.

Ее светлые глаза, полные наивности. Этот ее растерянный взгляд, когда я показал ей фото. Испуганная девочка, которая изо всех сил пытается не развалиться, а сама сидит передо мной и вся дрожит, хоть и держится.

Не истеричка. Не дура. Не крикливая курица. Именно это и цепануло. Не внешность даже сначала. Хотя внешность у нее — грех не заметить. А вот это внутреннее. Нежное, доверчивое, ещё не переломанное до конца.

Такие бабы долго в памяти сидят. Особенно если ты в своей жизни насмотрелся на других — на тех, кто либо за бабки, либо за статус, либо сразу с когтями. А эта — домашняя. Настоящая она. В хорошем смысле. Смотрит на тебя и верит, что ты, может, ошибся. И от этой ее веры хочется либо развернуться и не ломать ей ничего, либо, наоборот, забрать к себе и никому не отдавать. Плохая мысль. Херовая. Но зато честная.

Я тушу сигарету, выхожу из машины и иду в ресторан. Решил зайти с другой стороны. Раз уж мужик не берет трубки и не спешит решать вопрос, значит, надо посмотреть, чем он дышит, кто вокруг него крутится, как у них тут всё устроено.

Иногда по месту можно понять о человеке больше, чем по его отмазкам. Дверь открывается, звякает колокольчик, и я захожу внутрь. Осматриваюсь без суеты, без спешки.

Ресторан, надо признать, неплохой. Не кабак для галочки, не дешёвая показуха. Тут видно, что деньги вкладывали с умом. Столы добротные, скатерти свежие, посуда не из ближайшего рынка, запахи с кухни хорошие. Мясо, специи, выпечка. Народу не битком, но посадка есть. Официанты шуршат, кухня оживленная.

Я выбираю стол так, чтобы иметь удачный обзор: видеть зал, вход и коридор вглубь помещения. Сажусь. Заказываю кофе, потом еще еду — чисто проверить. И, сука, вкусно. На удивление вкусно. Не ожидал.

Жую, пью сок и думаю о том, что, если бы этот идиот не влез куда не надо, мог бы жить себе припеваючи. Дом, ресторан, жена, мать, хозяйство. Всё у него уже было. Но нет. Всегда находится момент, когда мужику кажется, что он самый хитрый. Что он сейчас провернет одну схему, перекроет другую, подвинет сроки, и никто ничего не заметит. А потом сидишь ты напротив его дома и смотришь на занавеску, за которой прячется его испуганная жена.

Тут по залу начинает расхаживать женщина лет под шестьдесят. Нарядная, в платке, золота на ней столько, что можно половину моего долга закрыть, если по-честному. Походка у нее хозяйская. Смотрит по сторонам, что-то подсказывает персоналу, поправляет салфетки, цепляется к мелочам. Сразу видно — мамашка.

Та самая порода, которая держит весь дом за горло и делает вид, что это ее забота, благое предназначение судьбы.

Смотрю на нее и думаю: сними с себя половину этих побрякушек, помоги сыночку из долгов выбраться, и не надо будет разыгрывать тут спектакли. Но нет. Такой даме важнее ритуал. Важнее показать, кто тут королева. Такие не спасают себя молча. Такие любят, чтобы спасение шло через унижение, через условия, через «я же говорила». И мне сразу становится ясно, откуда у Адиля такой характер. Не весь, конечно. Но многое — от нее.

Я доедаю, допиваю кофе, оставляю хорошие чаевые. Не потому, что такой щедрый сегодня. Потому что люди расслабляются, когда видят деньги. Особенно старшие. Особенно хозяйки. И не ошибаюсь.

Мамашка это замечает. Сначала бросает быстрый взгляд на купюры, потом на меня, потом уже сама подходит с этой своей улыбкой, где любезность намазана толстым слоем поверх штукатурки на лице, а любопытство торчит со всех щелей.

— Понравилось у нас? — спрашивает.

— Очень, — отвечаю. — Честно скажу, не ожидал.

Она аж расправляется.

— Мы стараемся. У нас всё домашнее, всё от души. В лучших традициях.

«От души», думаю я, глядя на ее кольца. Ну да. Очень душевно.

— Я тут по совету товарища зашел, — говорю. — Друг Адиля. Давно хотел заглянуть.

И вот тут у нее глаза меняются. Сразу. Чуть ярче. Чуть теплее. Сразу «свой». Ну конечно. Друг сыночки. Значит, уже не просто клиент. Уже потенциальный гость, свидетель, ухо, в которое можно слить нужную информацию.

— Ой, так вы наш человек! — мастит уже пятую точку. — Что ж сразу не сказали?

Я улыбаюсь.

— Решил сначала проверить, не врет ли товарищ. А то нахваливал слишком.

Она лыбится, довольная, садится напротив без приглашения, и у меня внутри уже всё собирается в одну картину. Ну давай, мамаш. Расскажи. Я даже напрягаться не буду. Такие, как ты, сами всё вываливают, если правильно кивнуть.

И она вываливает.

Сначала про кухню. Потом про семью. Потом про то, какой у нее сын замечательный. Как много работает. Как много на нем держится. Я киваю, вставляю нужные «да вы что», «серьезно», «ну надо же». А сам смотрю на нее и думаю: ну-ну, рассказывай дальше, золотая рыбка. Где-то у тебя уже выглядывает хвост всей этой истории. Вот он, торчит.

— У нас скоро будет вторая свадьба у моего сына, — выдает она с таким видом, будто вручает мне орден. — Вы приедете? Вы такой хороший, сразу видно, свой человек. У нас тут будет пир горой. Вино будет литься рекой. Рог изобилия, одним словом. Сыночка поздравите.

Я даже чашку не сразу ставлю. Просто смотрю на нее секунду, а внутри в этот момент у меня складывается еще один пазл.

Вторая свадьба.

Вот оно, значит, как.

Я улыбаюсь, а сам уже считаю не блюда и не гостей. Я считаю смысл. Для чего эта свадебка. Для любви? Да не смешите. Для традиций? Тоже нет. Тут всё пахнет деньгами. Чем-то выгодным. Каким-то обменом.

А если учесть, что сынок в долгах по уши и ведет себя, как крыса, которая решила отсидеться, то картина становится совсем ясной.

Женят его не потому, что сердце запело. Женят, чтобы дырки заткнуть. Чтобы решить вопросик. Чтобы вытащить его жопу за счет другой семьи. Красиво. По-семейному. По-кавказски, мать его, торжественно.

— Да конечно приду, — говорю я с улыбкой. — Как я могу свадьбу товарища пропустить то?

Она довольна до невозможности.

— Вот и хорошо! Вот и правильно! Друзья должны быть рядом в такие дни!

А у меня в голове уже не праздник. У меня в голове Маша.

Как же ты, девочка, на это согласилась?

Сидишь дома, пыль вытираешь, на кухне, может, с этой мегерой возишься, а у твоего мужа тут вторая свадьба на носу. И ты что, в курсе? Ты это проглотила? Или тебя так придавили, что ты уже и слова не можешь сказать?

А может… может, ты ни сном ни духом. И вот этот вариант мне не нравится сильнее всего. Потому что если она не знает — тогда это уже не семейная грязь, это откровенное скотство.

Тогда девку жалко искренне, от сердца. Не по-мужски даже, а по-человечески. Она сидит там, в доме, со своими светлыми глазами, и, возможно, до сих пор думает, что у мужа просто трудности. А муженёк тем временем готовится жениться второй раз, чтобы перекрыть долг.

Да уж, блят. Красиво живёте, товарищи.

Матка семейства что-то еще лепечет. Про высокопоставленных гостей. Про халяльных баранов. Про живую музыку. Про то, что «всё должно быть достойно». Я киваю, но уже вполуха. Потому что в этот момент поднимаю голову — и вижу ее.

Маша.

Она проходит мимо по коридору. Быстро, с опущенными глазами, с каким-то подносом или полотенцем в руках, не успеваю даже рассмотреть. Но этого мгновения хватает.

Светлые волосы небрежно топорщатся из под платка. Лицо бледное. Идет не так, как ходят счастливые женщины перед семейным праздником.

Нет в ней ни суеты радостной, ни блеска, ни той домашней бодрости, которая бывает у хозяйки, знающей, что скоро торжество.

Нет. В ней усталость. Тревога. И эта её хрупкость, от которой у меня внутри снова всё неприятно сжимается.

Красивая женщина.

Очень красивая.

Только с семейкой ей не повезло.

Я провожаю ее взглядом, а у самого внутри уже не просто интерес. Не просто «понравилась». У меня в голове начинает шевелиться что-то другое. Нехорошее. Опасное.

Потому что, когда мужик видит чужую красивую жену — это одно. А когда видит, что эту жену ещё и ломают свои же, используют, врут ей, водят вокруг пальца, — тут у любого нормального мужика может включиться совсем другой инстинкт.

И я, мать его, очень надеюсь, что у меня сейчас включилась не жалость.

Потому что жалость — это ещё можно пережить.

А вот если меня реально зацепило…

Тогда у Адиля этого, мать его, проблемы могут начаться совсем другого сорта.

Я намерен забрать его жену, тем более после такого.

Глава 17

Мария

Я сижу на краю кровати и медленно провожу расческой по волосам. С самого пробуждения все идет не так.

Тело словно чужое. Голова мутная. Низ живота то отпускает, то снова неприятно ноет, и я уже устала гадать, что со мной происходит.

Вчерашний день вымотал меня до самого дна. Эти бесконечные дела, пакеты, уборка, Алия Исмаиловна со своими поручениями, моя вечная попытка не рухнуть прямо посреди кухни и не показать никому, что мне совсем нехорошо.

Я ведь уже все варианты в голове перебрала. Давление? Может быть. Усталость? Возможно. Нервы? Еще как. Но почему тогда меня снова мутит? Почему уже второй день подряд меня ведет так, что я еле успеваю добежать? Грудь стала такой чувствительной, что даже ткань ночной рубашки раздражает.

И самое страшное — почему внутри меня шевелится эта мысль, от которой мне одновременно хочется заплакать и закричать от счастья, и я боюсь даже назвать ее вслух, чтобы не спугнуть и не сглазить?

Откладываю расчёску, смотрю на свое отражение в зеркале шкафа и вижу бледное лицо, распущенные светлые волосы и растерянные глаза. Не женщина, а комок нервов. И в этот момент к горлу снова подкатывает. Резко. Сильно. Так, что я едва успеваю вскочить.

Я почти бегу в ванную, прижимаю ладонь к губам, наклоняюсь над раковиной, и меня скручивает так, что в глазах выступают слезы. Ноги становятся ватными, ладони леденеют, по спине проходит дрожь, и я хватаюсь за край раковины так крепко, будто без нее сейчас просто сползу на пол.

Когда становится легче, я еще несколько секунд стою, согнувшись, с закрытыми глазами, и сердце так грохочет в груди, что отдает в уши.

Все. Все. Хватит делать вид, что это случайность.

Хватит успокаивать себя глупостями. Такие мысли не приходят просто так. Такие симптомы не появляются из ниоткуда.

Я медленно поднимаю голову, смотрю на себя в зеркало — растрепанная, с влажными глазами, с совершенно ошалевшим лицом — и шепчу одними губами, сама себе не веря: может быть, я все же беременна?

От этих слов меня прошибает так, что пальцы начинают дрожать. Я оборачиваюсь к своей полочке. Маленькой полочке, заставленной баночками, флаконами, всякой всячиной, за которой, в самом дальнем углу, спрятано мое личное, больное, тайное.

То, к чему я подходила уже сотню раз, брала в руки, держала, смотрела и не решалась. За шампунями, за упаковкой ватных дисков, за высокой банкой маски для волос лежат тесты. Несколько штук.

Я купила их давно. После тех раз…

После тех месяцев ожидания, надежды, потом пустоты.

Я храню их так, будто они могут однажды стать пропуском в другую жизнь. В ту, где я уже не просто жена, не просто невестка, не просто девочка, которая всем должна угождать. В ту, где во мне — наш ребенок.

Наш.

Мой и Адиля.

Я столько раз представляла этот момент, что теперь, когда рука сама тянется туда, когда я отодвигаю флаконы, когда нащупываю коробочку, мне становится по-настоящему страшно. До такого состояния, когда хочется и сделать, и выбросить все к черту, лишь бы не видеть опять одну полоску.

Я достаю тест. Невесомый, а в ладони он ощущается так, будто весит килограмм.