Предатель. Его запасная жена

Глава 1

Мария

— Ты у меня такой красивый, — не сдерживаюсь я, поглаживая мужа по спине.

Знаю же, что он не любит комплименты, но промолчать не могу.

Адиль стоит передо мной, широкоплечий, в облегающей белой рубашке, которую я погладила утром. Как же приятно видеть его таким, как же приятно заботиться о нем.

Сколько бы дней не прошло, каждый из них как первый, и я не могу нарадоваться тому, что этот мужчина стал моим.

Я медленно, с привычной нежностью приобнимаю его и кидаю взгляд на зеркало, в котором мы отражаемся.

Прям идеальная картина.

Дом. Муж. Мы. Семья.

Он слегка приподнимает уголок губ, словно делая мне одолжение этой улыбкой, разворачивается, наклоняется и целует меня в макушку.

— Ну все, давай. Я поехал и вернусь поздно. Засыпай, не жди.

— Хорошо. — киваю я.

Я провожаю его вниз, топая тапочками, ступенька за ступенькой, и в груди появляется знакомое тоскливое чувство.

Такая легкая пустота, которая всегда остается после его ухода.

Адиль выходит на крыльцо, закидывает сумку в салон и сам садится в машину. Улыбается, кивает на прощание и уже через несколько секунд выезжает за ворота, растворяясь из моего поле зрения.

Оно переводится на задний двор нашего ресторана, где уже толпятся грузчики, спуская бесчисленные палеты с продуктами.

Вот я кукушка. Чуть не забыла. У нас же сегодня свадебный банкет.

Даже и не верится. Кажется, только вчера в этом ресторане мы познакомились с Адилем, а потом играли там и нашу свадьбу.

Все, Маша. Не время впадать в ностальгию. Гуля там уже наверно зашивается на кухне, надо идти помогать.

Но все же еще на пару минут я остаюсь стоять на ступеньках, облокотившись на железные перила веранды.

Тем более погода хорошая.

Весна. Все вокруг начинает благоухать. Теплеет. Лучи солнца уже изрядно припекают, лишь слабый ветерок дает усомниться в том, что лето уже на пороге, и в этом есть что-то обманчиво прекрасное.

Я задерживаюсь здесь еще на пару минут, позволяя себе просто побыть здесь, в этом моменте, пока дом не поглотил меня своими стенами и привычной рутиной.

Но делать нечего, работа зовет. Поэтому я разворачиваюсь и захожу внутрь, где сразу наваливается ворох дел: приготовить, разобрать, проверить поставки, позвонить закупщикам.

Наш дом никогда не бывает пустым, даже когда кажется, что в нем тихо.

Я иду по коридору и никак не могу перестать думать о муже…

В последние дни он действительно часто уезжает допоздна. Возвращается ночью, когда я уже сплю, и наши разговоры становятся короткими, как будто мы живем в разных временных отрезках.

Мне не хватает его, его тепла, его комплиментов. Привыкла возможно, что он всегда рядом, а теперь тяжело.

Я убеждаю себя, что это работа. Что все нормально. Что так бывает, многие ведь люди живут так, почти все. У кого-то вообще мужья на вахты уезжают или в море уходят, в рейсы.

Я иду дальше по коридору в сторону лестницы... как вдруг слышу голос на кухне.

Свекровь.

Я не собиралась подслушивать. Честное слово. Я бы просто прошла мимо, не вдаваясь в чужие разговоры, я всегда так и делаю. Но не в этот раз, когда все резко меняется после того, как я слышу своё имя.

И ноги словно прирастают к полу.

— Да что уж там… — произносит Алия Исмаиловна. — Мне уже стыдно подругам в глаза смотреть…

Внутри у меня что-то тут же сжимается, будто моментом туго стянули грудь. Не поняла... Я замираю у стены.

— У всех внуки давно растут! — продолжает она восклицать. — Они ими занимаются, хвастаются. Мой в музыкальной школе, а мой уже на коньках стоит, тьфу на них! Отличники одни, да спортсмены, а я что? А я ничего. Эта Маша…порченная что ли, понять не могу? Уже зла не хватает, как поперек горла ее проверки эти больничные стоят.

Я чувствую, как холодеют ладони. Пальцы немеют, словно кровь отхлынула куда-то вглубь. Она серьезно? Мне точно не показалось?

— Вместо того чтобы родить моему сыну наследника нашего рода, нашего дома, нашего бизнеса… она чем занимаемся? Правильно. Ничем. Делает вид, что по дому хлопочет, да все рубашечки Адилю наглаживает, лучше бы штаны снимала, дура.

Я облакачиваюсь плечом к стене, потому что стоять прямо вдруг становится невыносимо. Сердце бьется быстро, слишком быстро, и каждый удар отдается в висках.

Это она… обо мне?

Это та женщина, которая еще сегодня улыбалась мне за завтраком.

Женщина, которая когда-то мне помогла, привела в свой дом и хвасталась всем, какая я у нее хорошая добрая, чистая и невинная невестка, хоть пусть и не их “породы”. Она же делала вид, что гордилась мной.

Выходит это все пустой звук?

Она ведь раньше мне говорила:

— Не переживай, все будет хорошо.

А сейчас что?

— Невестка…вся она не такая. — ее голос с каждым словом становится жестче, я слышу ненависть в нем. — Все никак не может разродиться.

По моей коже пробегает волна мурашек, словно кто-то провел ледяной рукой по спине. Я даже не могу осознать, о чем она.

Мозг цепляется за отдельные слова, не складывая их в единое целое, потому что это слишком больно.

Я ведь ее всем сердцем люблю… она мне как мама почти стала…

— Если бы я знала, что это надолго... — она делает паузу, и в этой паузе слышится презрение. — Может, она вообще правда больная какая-то. Надо бы сводить ее провериться. Уже не могу... даже стыдно об этом говорить.

У меня пересохло во рту.

Она правда меня ненавидит? Презирает и хочет избавиться?

Я стою неподвижно, боясь даже лишний раз вздохнуть, чтобы не выдать себя. Внутри все переворачивается. Это чувство не похоже на обиду, оно гораздо глубже.

Оно словно ломает что-то важное, опору, на которой я держалась. Я ведь думала она меня тоже любит. Тоже заботится обо мне искренне.

— Вон Артурик, сын Ахмедовой, полгода назад женился, — продолжает она. — Уже и ребеночек на подходе. А у нас что? Да, ой, Фатима, я тебя умоляю, не преувеличиваю я. Просто головой мне надо было думать, прежде чем эту русскую домой тащить. Сама виновата, повесила себе на шею бедняжку. Ай-вай…

Я пытаюсь силой мысли сжать уши, пытаюсь расслышать все сказанное ею, пытаюсь просто сбежать, но я как прикипела к этой полуоткрытой двери.

А свекровь всё продолжает, не собираясь заканчивать разговор.

Говорит обо мне.

О том, что я не справилась. Что я не такая. Что я пустое место в их доме.

Я продолжаю глотать, едва не поперхиваясь от ее речей, и не могу им поверить.

Не могу поверить, что это происходит со мной… это все должно быть дурным сном. Я сейчас проснусь в объятиях Адиля и он скажет, что все хорошо.

Но нет.

В груди становится так тесно, как будто туда залили раскаленного свинца.

Глаза щиплет, но слёз нет, я реально словно застыла.

В голове шумит, мысли путаются.

Она же всегда была доброй… она же поддерживала… она же…она же…

И вдруг все это превращается в одну страшную правду.

Я здесь чужая.

Стою за стеной, до боли сжимая кулаки, и понимаю, что сейчас узнаю о себе больше, чем за все два года жизни в этом доме.

Глава 2

Мария

После того как разговор все-таки заканчивается, я еще несколько секунд стою за стеной, и мне кажется, что если я сделаю шаг, то что-то во мне окончательно сломается.

Сердце стучит так громко, что я боюсь, как бы его не услышали.

Внутри все перемешалось: обида, стыд, растерянность. В голове не укладывается, как можно было говорить обо мне такие слова.

Я ведь... я правда считала, что мы семья.

Я медленно выхожу из своего укрытия, и в этот момент она меня замечает.

Алия Исмаиловна стоит в дверном проеме кухни, уже без телефона в руках. Она смотрит прямо в мои глаза, без смущения, не пытаясь спрятаться. В ее взгляде нет ни капли сожаления. Только леденящая уверенность в своей правоте. Еще бы. Она всегда считает себя на голову выше остальных.

Свекровь плавно приближается ко мне, словно ждала, что я появлюсь.

— Если ты думаешь, что я сейчас возьму свои слова обратно, ты ошибаешься, девочка.— резко произносит она.

Я моргаю, не сразу отдавая отчет тому, что происходит.

Мне хочется спросить, не сон ли это.

Мне хочется сказать, не ослышалась ли я.

Но язык ни в какую не слушается.

— Да что вы такое… — голос срывается, и я чувствую, как к горлу подступает ком. — Как у вас язык повернулся такое про меня сказать? Я думала… я думала, мы семья.

Она усмехается.

— Мы были бы семьей, если бы ты родила мне внука. — бросает она таким тоном, словно говорит о готовке обеда, покупке хлеба или еще о чем-то в таком духе обыденном. — А так… что это? Два года прошло.

Я делаю шаг вперед, и в груди поднимается обида, ранящая, болезненная.

— Вы же знаете, что я хочу. — вырывается у меня. — Я хочу ребенка больше всего на свете.

— Хотеть и сделать — разные вещи, дорогуша. — перебивает она. — Я своему сыну выбирала жену порядочную. Молодую, здоровую. Чтобы носила наследников.

Слова режут ножом.

Я стою перед ней, и мне кажется, что меня унижают не просто как женщину, меня унижают как пустое место, как ошибку, как ненужную вещь.

— А вместо этого получилось что? — набирает обороты Алия. — Ты два года здесь живешь. Два года. И за эти два года ничего не изменилось. Ноги раздвигать не научилась?

Я чувствую, как по щекам начинают катиться слезы, и мне стыдно, что я плачу перед ней. Но остановить это невозможно. Всё внутри слишком переполнено.

— Вы же… вы же всегда относились ко мне хорошо. — шепчу я. — Вы помогали мне. Поддерживали.

— Потому что я надеялась. — отрезает она. — А теперь я даже не знаю, что с тобой. Ты какая-то… совсем бракованная.

Это слово ударяет сильнее всего.

Бракованная.

Я будто падаю и рассыпаюсь внутри себя.

— Не говорите так… — интонацию вихляет, я не в силах ее удержать. — Я проверялась. У меня всё…Я правда не знаю…

— Всё ты прекрасно знаешь. — перебивает она. — Если бы ты хотела, ты бы уже давно родила.

— Я хочу! — почти кричу я. — Я хочу, вы же знаете!

Она проходит к столу, садится, берет чашку кофе, которую обычно варит себе каждое утро, а затем медленно пьет до самого вечера. Движения ее настолько привычны и отточены, словно рядом не стоит плачущая жена ее сына, которую она пытается сломать.

— Я уже очень долго жду внука, наследника Адиля, — произносит она, делая глоток. — Подруги спрашивают. А мне что им ответить скажи, голуба? Что моя невестка не может? Только на смех себя поднимать, позоря наш род.

Я прижимаю ладонь к груди, потому что там больно, тяжело, будто туда положили камень.

— Вы… вы понимаете, насколько это для меня больная тема? — шепчу я.

Но ей всё равно.

Она продолжает, не снижая тона:

— Я с ним еще поговорю по этому поводу.

Эти слова заставляют меня вздрогнуть.

— Поговорите обязательно. — тут же вырывается у меня. — Он любит меня. У нас всё хорошо. Это наша семья.

Она медленно поднимает на меня глаза.

— Семья была бы, если бы в ней был ребенок. А пока ты просто его сожительница. Не более того. Двое — это не семья, запомни.

Мне кажется, что я перестаю стоять на ногах. Всё плывет. Всё рушится.

Свекровь наклоняет голову, прожигая меня взглядом.

— И не забывай, милая... он мой сын. А я его мать. И по нашим традициям он будет прислушиваться ко мне, а не к тебе. Это ясно, думаю.

Я не могу вымолвить ни слова, а выдает фразу, которая окончательно выбивает у меня почву из под ног.

— Если ты не сможешь родить, ему родит другая, — словно между делом произносит она.

А для меня это звучит как приговор.

У меня темнеет в глазах.

Я пытаюсь отшатнуться.

— Он никогда… — шепчу я, цепляясь за последнюю надежду. — Он никогда на это не согласится. Он не…

— Думай, как знаешь, — бросает она мне вслед, уже отвернувшись и переключившись на что-то свое.

Я еще секунду стою, обескураженная сказанным.

Собирая остатки воли в кулак, я все-таки разворачиваюсь и ухожу.

Слезы льются ручьем, руки дрожат, в голове пульсирует только одно: боже… я не верю, что это услышала.

Знакомство с героями

А вот и визуалы наших главных героев🔥

Маша— девушка, которая с любовью и надеждой вошла в чужую семью. Она нежная, ранимая, но не слабая — просто ее боль слишком сильна, чтобы прятать ее за гордыней. Маша живет сердцем: она верит в мужа, в дом, в то, что ее любви должно быть достаточно. Она всем сердцем хочет ребенка, и именно это желание становится ее уязвимым местом, ее оружием против самой себя. Маша старается быть хорошей женой, частью семьи, но постепенно начинает понимать: в этом доме ее место зависит не от любви, а от способности «дать наследника».

Адиль — мужчина из семьи, где власть и традиции превыше чувств. Он привык быть опорой, привык решать, привык, чтобы его слушали. В нем много внутренней жесткости, даже если внешне он сдержан и собран. Он не любит лишних слов, не разбрасывается эмоциями, но его молчание всегда весомо. Адиль живет по принципу: дом, род, наследие, ответственность. Для него семья — это не только любовь, это продолжение рода, статус, порядок. И, следуя негласным законам своего народа, он вполне может заменить женщину, если она не справляется с тем, что считается главным в семье, — рождением ребенка. Особенно, когда этого требует его мать.

Алия — женщина традиционных взглядов, мать, которая привыкла считать себя главной в семье сына. Она умеет быть ласковой, умеет поддержать, но эта мягкость сохраняется только до тех пор, пока все идет по ее сценарию. Алия искренне верит, что невестка должна оправдывать ее ожидания: рожать, вести хозяйство, быть «правильной» во всем. В ней нет зла ради зла, но есть неоспоримая уверенность в том, что она имеет право вмешиваться, потому что она мать. Ее любовь к сыну собственническая, требовательная. Алия страшна тем, что унижает без крика, словно вынося судный приговор, при этом никогда не считает себя виноватой.

Гуля — мировая женщина, которая повидала слишком много, чтобы удивляться чужой боли. Она старше Маши, опытнее, приземленнее, но у нее огромное человеческое сердце. Гуля не подруга в привычном смысле этого слова, но она становится самым близким человеком для Маши, потому что рядом с ней можно быть искренней, дать волю эмоциям. Гуля умеет слышать, умеет утешать. Она понимает здешние традиции, но не оправдывает жестокость.

Глава 3

Мария

Я ухожу от нее, и коридор тянется передо мной длинным туннелем, где стены этой, казалось бы крепости, уже не защищают, а давят.

Ноги несут меня сами, а тело не слушается: колени ватные, ладони мокрые, пальцы будто чужие. Слезы льются без остановки, и мне стыдно, что я плачу в их доме, в их коридоре, будто я здесь лишняя, будто меня можно выгнать за дверь одним словом.

В голове упорно чеканит одно и то же: «бракованная», и от этого стука у меня начинают болеть виски.

Пытаюсь делать короткие рваные вдохи, стараясь не издать ни звука, но горло сводит судорогой, и я давлю на него изнутри, чтобы сдержаться.

Мне хочется спрятаться, исчезнуть, чтобы никто не видел, как меня ломает. Но я знаю, куда иду. Я всегда иду туда, когда совсем не знаю, что с собой делать.

На кухню.

Там то кипит совсем другая жизнь. Там нет места их семейным историям с «традициями» и «внуками», а работа.

Вечером откроется ресторан, и сейчас самое время делать заготовки: чистить, резать, складывать, подписывать контейнеры.

Я здесь уже третий год, третий год исправно прихожу помогать Гуле, и это стало частью моего дня, частью моего места в этом доме, которое я выбрала для себя, чтобы быть полезной, а не просто «женой, которая не родила».

На входе гудит холодильник, на плите томится что-то с ароматом мяса и пряностей, на столе уже стоит ящик с овощами, и эта подготовка всегда меня спасает: если руки заняты, то и голова меньше болит.

Но сегодня не спасает. Сегодня я вхожу, и у меня трясутся плечи, трясутся руки, все лицо мокрое, опухшее, я даже вытереться не успеваю.

Гуля оборачивается, замечает меня с порога, и ее взгляд меняется. В нем нет ни раздражения, ни любопытства, только мгновенная тревога, словно она уже понимает, что у меня внутри что-то рухнуло.

— Маш… — она бросает нож на доску, вытирает руки о фартук и быстро подходит ко мне, не теряя ни секунды. — Ну что такое? Что случилось?

И я не выдерживаю.

Я пытаюсь что-то сказать, но вместо слов вырывается всхлип, потом еще один, и я уже не могу себя контролировать. Г

уля крепко, по-матерински обнимает меня, прижимает к себе, а я цепляюсь за ее фартук так, словно это единственное, что удерживает меня на ногах.

Мы с ней не подруги в привычном смысле этого слова. Она старше меня почти в два раза, у нее свой опыт, свой характер, свои правила.

Но она точно мне близкий человек для меня. Тот, кто видит во мне не «невестку», не «бесполезную», не «рожалку» а просто Машу, искреннюю, растерянную и уставшую.

Я вытираю лицо рукавом, пытаюсь вдохнуть поглубже, но грудь сдавлена, будто стянута ремнем, и от этого становится еще страшнее — я не могу успокоиться, не могу взять себя в руки.

— Она… она так сказала, — наконец выдавливаю я, глядя в пол, потому что, если посмотрю на нее, расплачусь еще сильнее. — Я услышала… а потом она сказала мне это в лицо. Про ребенка. Про то, что я… что со мной что-то не так.

Гуля отстраняет меня на полшага, берет за плечи и внимательно, как в осколки хрустальной вазы, всматривается в мое лицо.

— Алиян… Алиян Исмаиловна? — осторожно произносит она, словно пробует это имя на вкус, словно подбирает ключ к нему. — Машенька, она добрая. Правда. И отходчивая. Может, день не задался. Может, что-то случилось, вот она и сорвалась. Ты не думай. Не принимай близко к сердцу. Она это не со зла.

Я хочу ей верить, очень хочу. Я цепляюсь за ее слова, как за спасательный круг: день не задался, сорвалась, это не всерьез.

Но в глубине души то я понимаю, что слова свекрови слишком точны и жестоки, слишком правдивы для нее. Такие слова не срываются просто от усталости. Так говорят то, что давно носят в себе.

— Гуля… — всхлипываю я, и слезы снова начинают течь. — Я же люблю Адиля. Я бы давно ему родила… я бы… если бы могла. Я не понимаю, почему. Я ведь… никогда ни перед кем не виляла задницей. Никогда. Я люблю только своего мужа. Я верна ему, Гуля. Я живу этим домом, этим рестораном, всем этим… а меня… меня называют бракованной.

От этого слова по телу снова пробирается дрожь, и я обхватываю себя руками так крепко, словно пытаясь удержаться внутри собственного тела.

Гуля гладит меня по голове, потом по щеке, вытирает слезы большими теплыми ладонями, но я ничего не чувствую. Я будто в пустоте, где каждое слово свекрови эхом отражается и возвращается обратно.

— Я знаю, Маш, — Гуля смотрит своими добрыми глазами, в них нет как таковой жалости, но я чувствую ее сочувствие. — Я знаю, что ты не такая. Но ты же понимаешь… у них так принято. У них ребенок — это всё. Для них это продолжение. Род. Дом. Имя. Они так живут. Традициями. Женщина без ребенка для них… — она замолкает, выбирая слова, чтобы не ударить меня еще раз. — Они этого не понимают. Не умеют.

— Я понимаю. — шепчу я, и это звучит как признание в бессилии. Но понимать — не равно принимать. Понимать — не значит признать и смириться.

Гуля возвращается к столу, ставит передо мной разделочную доску и пододвигает миску.

— Давай. Нарежем. Разговоры разговорами, а дело не ждет, — протягивает она нож. — Вечером придут люди, и им все равно, что у нас в доме творится. Им подавай салаты, горячее, да чтобы все было как надо. А ты… ты хоть делом займись.

Я киваю, потому что у меня нет сил спорить.

Беру нож, беру огурец, и руки у меня трясутся так, что лезвие ходит ходуном, срез получается неровным, слишком толстым, и мне хочется швырнуть этот нож, расплакаться, убежать наверх, закрыться в спальне и не выходить.

Но я стою. Режу. Слезы капают на доску, и я злюсь на себя за это, потому что это выглядит жалко. Я правда стараюсь резать аккуратно, но получается крайне неровно.

Откладываю нож и прижимаюсь ладонями к столешнице, чтобы не упасть. Гуля не делает замечаний, не смотрит осуждающе. Она просто стоит рядом со мной, и это сейчас, кажется, единственное, что не дает мне окончательно расклеиться.

— Может, Алиян Исмаиловна не это имела в виду, — снова пытается Гуля, словно ищет лазейку, через которую меня можно вытащить. — Может, она просто…

— Нет. Она имела в виду именно это, — перебиваю я хриплым, чужим голосом. — Она так сказала. Смотрела на меня… и говорила так, будто я виновата. Будто я нарочно. Будто я специально не рожаю, назло.

Я снова беру нож, снова режу, и внутри поднимается такая острая обида, что хочется кричать.

Она же знает. Она же видела, как я переживаю. Она же слышала, как я по ночам разговаривала с Адилем, плакала и просила прощения за то, что не могу изменить этого. Она же видела мои таблетки, мои анализы, мои визиты к врачам, мои попытки держаться. Она знала, насколько это больная тема.

И все равно ударила именно туда. Именно туда, где у меня нет защиты.

— Гуля… — выцеживаю я тихо, почти беззвучно. — За что? Просто за что? Неужели я такая плохая? Неужели я правда не достойна быть частью их семьи?

Нож снова соскальзывает, ломает ломтик пополам, и я смотрю на эти неровные кусочки как на доказательство своей беспомощности. Откладываю нож. Беру снова. Откладываю. Беру. Продолжаю резать.

Потому что если остановлюсь, то останусь один на один с этой мыслью, и она меня доконает.

Дорогие читатели, рада приветствовать вас в своей новой эмоциональной истории о девушке с непростой судьбой.

Как вам начало? Буду рада получить ваш отклик в виде комментариев и лайков. Ваша активность - моя лучшая награда.❤️

Также не забывайте добавлять книгу в библиотеку, чтобы не потерять.📚

Глава 4

Мария

Я поднимаюсь наверх уже под ночь, когда ресторан закрыт, а все дела по готовке и уборке закончены. Ноги тяжелые, тело устало, будто я прожила без сна не один день, а сразу несколько.

На той кухни, после всех разговоров и слез мне кажется, что я оставила там частичку себя, прямо на той разделочной доске, среди овощей и контейнеров, в сочувствующих объятиях Гули, в попытках удержаться чтобы не рухнуть в пропасть.

Но я все равно возвращаюсь в спальню, потому что идти больше некуда. Дом теперь кажется мне таким жестоким, а я в нем — словно чужая тень, которая старается не мешать, не попадаться на глаза его хозяйке, не напоминать о себе.

Я закрываю за собой дверь и остаюсь одна, и это одиночество тут же обрушивается на меня всей своей тяжестью, потому что именно здесь, в комнате, мне не за что спрятаться.

Нет ни работы, ни ножа в руках, ни чужого голоса рядом.

Есть только я и мои мысли.

Я беру телефон, смотрю на экран, и сердце снова сжимается.

Час назад я написала Адилю сообщение. Обычное, короткое: «Ты скоро?» или даже не так, уже не помню, потому что тогда у меня дрожали пальцы, и я просто хотела почувствовать, что он где-то рядом, что он не исчез.

Но ответа не было. Его и сейчас нет. Мой телефон молчит.

Я обновляю переписку, смотрю туда снова и снова, как будто от этого что-то изменится, как будто сообщение волшебным образом появится само собой.

Но нет. Ничего. И в груди нарастает странное беспокойство, которое я пытаюсь подавить, потому что привыкла ему доверять.

Я настолько ему доверяю, что даже не спрашиваю, куда он едет, когда уезжает. Я правда ничего не смыслю в его делах. У него там поставки, запчасти, какие-то встречи, разговоры, которые для меня звучат как что-то из другой реальности.

Я всегда думала, что мне и не надо в это лезть. Он мужчина, он глава семьи, он решает. А я рядом, я опора, я дом, я жена. Я помогаю здесь, в ресторане, делаю всё, что могу, чтобы быть полезной. Я стараюсь быть женщиной, которой можно гордиться.

И всё равно... всё равно оказывается, что этого недостаточно. Теперь это стало для меня особо очевидно после всех сказанных слов свекрови.

Я опускаюсь на край кровати, телефон остается в руке, и взгляд сам собой цепляется за фотографию на заставке. Мы с ним обнимаемся. Я помню тот день, помню, как он смеялся, как смотрел на меня своими бездонными глазами, такими искренними, такими честными. Тогда мне казалось, что в этом взгляде нет места предательству, нет места сомнениям.