Предатель. Его запасная жена

Я смотрю на его лицо и снова и снова убеждаю себя: ему никто, кроме меня, не нужен. Я это знаю. Я чувствую это всем сердцем. Он никогда не поступит со мной так, как поступила его мать. Он никогда не позволит другой женщине войти в нашу жизнь. Он любит меня. Он выбрал меня. Это должно что-то значить.

Но почему же тогда мне так больно? Почему слова Алии продолжают звучать у меня в голове, как будто она стоит рядом и повторяет их вновь и вновь? «Неудачная». «Не родишь ты — родит другая». «Двое — это не семья», «Сожительница».

Я закрываю глаза, и мне кажется, что эти фразы въедаются в меня, как клеймо, как приговор, который я не могу оспорить.

Я ведь не виновата. Правда не виновата. Я бы все отдала, чтобы у нас был ребенок. Я бы отдала все свои силы, свою молодость, свою жизнь, лишь бы однажды услышать, что внутри меня растет новая жизнь. Я мечтала об этом так давно, что иногда мне казалось, будто это станет самым естественным продолжением нашей любви.

Мы поженились, построили дом, стали семьей... и дальше должен был появиться малыш. Так у всех. Так правильно. Так и должно быть.

Но оказывается, жизнь не обязана быть справедливой.

Я вспоминаю больницы. Белые коридоры, запах лекарств, чужие безжалостные лица врачей, которые внимательно смотрели сквозь меня, нехотя задавая вопросы и делая какие-то пометки.

Я вспоминаю анализы, ожидание их результатов, это мучительное время между надеждой и страхом. Мне говорили, что я здорова. Что все должно получиться. Что иногда нужно просто подождать. «Не переживайте, вы молодая женщина, все успеется».

Эти слова тогда звучали как утешение, но теперь они кажутся пустыми. Потому что идет время, а ничего не меняется. Потому что каждый месяц превращается в новую маленькую смерть надежды. Потому что я улыбаюсь Адилю, делаю вид, что все хорошо, но внутри каждый раз что-то ломается, когда я снова понимаю: нет.

И я не понимаю за что.

Почему у кого-то получается сразу? Почему кто-то даже не думает об этом, не мечтает, не молится, а просто живет своей жизнью и вдруг узнает про беременность, которая приходит сама собой, как подарок, как случайность.

А я… я хожу по врачам, стараюсь, жду, надеюсь и верю, плачу по ночам, и все равно ничего.

Это несправедливо. Это настолько несправедливо, что иногда мне хочется кричать, биться головой о стены, спрашивать у всевышнего: почему именно я? Что я сделала не так? За что мне это испытание?

Я встаю с кровати и подхожу к зеркалу, тому самому, в которое мы с Адилем улыбались с утра. Еще в тот момент, совсем недавно я была счастлива, тогда я верила, что всё впереди.

А сейчас я смотрю на себя и вижу опухшее лицо, красные глаза, усталость, из-за которой я выгляжу нелепо. Мне не хочется видеть себя такой. Не хочется признавать, что меня так легко сломить словами.

Я отворачиваюсь, потому что мне стыдно. Потому что я чувствую себя слабой. Потому что я чувствую себя маленькой девочкой, которую отчитывают за то, что она не справилась с чем-то таким простым, но непосильным для меня.

Я в сотый раз беру в руки телефон. Тишина. Ни звонка, ни сообщения. Адиль всегда мне отвечал. Даже коротко. Даже одним словом. А сейчас ничего нет.

И тревога моя нарастает с геометрической прогрессией. Пытаюсь успокоиться, найдя логические объяснения. Может, он в дороге. Может, у него действительно дела. Может, он на важной встрече.

Я пытаюсь придумать хоть какое-то оправдание, потому что иначе мне станет еще хуже. Мне и так худо. После сегодняшнего дня мне страшно оставаться одной в этом доме, где обо мне могут говорить за моей спиной, где меня могут унижать, где мне напоминают о моей боли, как о преступлении.

Я ложусь обратно на кровать, укрываюсь одеялом, но легче не становится. Внутри все напряжено.

Я жду его шагов, звука машины за воротами, любого знака, что он вернулся. Я думаю о том, как бы мне хотелось, чтобы он пришел и сказал: «Не слушай ее. Все будет хорошо».

Я бы хотела, чтобы он обнял меня, чтобы я почувствовала, что я не одна против этого мира, против этих традиций, против этой несправедливости.

Я закрываю глаза, и слезы снова катятся по щекам.

Думаю о ребенке. О маленьких ручках, о голосе, который мог бы назвать меня мамой. Представляю, как Адиль держит малыша на руках, как он улыбается, как в его глазах появляется другое счастье.

Почему мне это не дано? Почему моя любовь должна быть неполной? Почему я должна жить в страхе, что меня заменят, что я стану запасной, что мое место в семье зависит от того, смогу ли я родить? Вот почему?!

Часы идут. Ночь сгущается. Я уже не знаю, сколько времени прошло. Телефон по-прежнему молчит.

И я понимаю, что сегодня не получу ответа ни от жизни, ни от судьбы, ни даже от собственного мужа.

Глава 5

Мария

Я не знаю, сколько времени прошло.

Часы на тумбочке светятся блеклыми цифрами, но я перестаю их различать.

Ночь тянется бесконечно, и каждый новый отрезок времени кажется издевательством.

Я лежу, то закрываю глаза, то снова открываю, всматриваюсь в темноту, словно в ней может появиться ответ, словно в ней может появиться Адиль.

Я безнадежно жду его шагов, звука машины, скрипа ворот, хоть какого-то знака, что он наконец дома.

Мне так важно сегодня с ним поговорить, так важно хоть что-то от него услышать, потому что я одна не справлюсь с тем, что узнала от его матери. Мне кажется, что если он придет, если просто скажет, что все будет хорошо, что он со мной, то я справлюсь. И мне это вернет равновесие. Но тишина продолжается.

За это время я звонила ему несколько раз. Может, пять. Может, больше. Я сбилась со счета.

Сначала пыталась держаться, не выглядеть встревоженной женой, которая дергает мужа по пустякам.

А потом уже не могла остановиться. Внутри рос страх. Не только за него, а за нас. За то, что сегодня между мной и его семьей пролегла пропасть, и мне нужно, чтобы он стал моей опорой, моим человеком.

Мне было так важно, чтобы он приехал и сказал: «Мама не права». Чтобы он увидел мои слезы и понял, что мне больно. Чтобы он поговорил со мной. Но ничего этого нет.

Под утро я уже почти проваливаюсь в спутанное забытье, когда слышу звук открывающейся двери.

Сначала мне кажется, что я ослышалась. Потом шаги становятся очевидными. Шлепающими. Тяжелыми. Я приподнимаюсь на локте, сердце мгновенно начинает биться чаще, и меня охватывает облегчение, почти радость: он пришел. Наконец-то.

Но радость угасает в ту же секунду.

Адиль, пошатываясь, входит в спальню. В темноте я вижу его силуэт, но он не выглядит так, как обычно.

Я включаю прикроватный светильник и подробнее оглядываю мужа. Он словно чужой. Рубашка мятая, ворот расстегнут, волосы растрепаны. Он идет не ко мне, а просто бредет вперед, как человек, который не может контролировать свое тело.

— Адиль?.. — шепчу я.

Он что-то бурчит себе под нос, недовольно, раздраженно, словно ему мешает сам факт моего присутствия. Я не разбираю слов. Это даже не ответ. Это просто набор звуков.

И вот он падает.

Прямо так, в одежде, в ботинках, лицом в подушку, словно ему все равно, где он находится. Словно ему все равно, что я здесь.

Я сижу на кровати, не шевелясь, и внутри поднимается такая острая обида, что мне хочется ударить его, закричать, вытолкать за дверь.

Почему именно сегодня? Почему именно в ту ночь, когда мне так нужно было с ним поговорить? Почему именно тогда, когда я на грани, он приходит вот так?

Я наклоняюсь к нему и чувствую резкий запах перегара, от которого меня тут же передергивает.

— Что случилось? — сдержанно узнаю я, хотя внутри все дрожит от злости и боли. — Почему ты так напился?

Он снова что-то мычит, раздраженно, как будто я ему надоела. Как будто я не жена, а случайная помеха. Муха, от которой нужно отмахнуться.

Я сглатываю, потому что к горлу снова подступает ком.

Я ждала другого. Я ждала, что он войдет, посмотрит на меня, спросит, почему я плакала. Я ждала, что он хоть что-то скажет. А он просто рухнул. Без объяснений, без вопросов, да даже без элементарного «Привет, дорогая». Без всего.

Адиль, блин…

Я заставляю себя подняться. Подхожу к нему, беру за плечо. Он тяжелый, огромный, как медведь. Я пытаюсь приподнять его, но он только сильнее вдавливается в подушку и становится неподвижным.

— Хотя бы обувь сними… — бурчу я скорее себе, чем ему.

Муж снова недовольно ворчит неразборчивым для меня языком, а мне хочется расплакаться от бессилия.

Я опускаюсь на колени у кровати и начинаю стягивать с него ботинки. Шнурки запутались, пальцы плохо слушаются. Я тяну, дергаю и наконец снимаю один ботинок, потом второй. Его носки грязные, с неприятным ароматом.

Это так неприятно и нелепо, так не похоже на моего Адиля, который всегда был опрятным, чистым, выглаженным, с иголочки одетым.

А сейчас…сейчас он просто...пьяный мужлан, который завалился грязным в кровать, даже не посмотрев в мою сторону.

Я пытаюсь стянуть с него рубашку, но он отбрехивается матом, отмахивается, будто я делаю ему больно.

— Ладно… ладно, — отстаю я, сдаваясь.

Я правда пыталась расстегнуть ему ремень, стянуть штаны, потому что все его вещи насквозь пропахли табачным дымом и перегаром, но он слишком тяжелый.

И я просто сдаюсь. Я не могу. Я злюсь на себя за то, что не могу поднять собственного мужа. И злюсь на него за то, что он довел себя до такого состояния.

Я выпрямляюсь, стою рядом, смотрю на него.

Мой хороший… что с тобой?

Почему ты сегодня такой?

Почему ты не со мной?

Он пускает слюни на подушку, что-то бормочет, и это выглядит унизительно.

Не только для него. Для нас. Для нашей семьи, которая сегодня должна была держаться вместе, а вместо этого дала еще одну трещину.

Я медленно ложусь рядом, осторожно, будто рядом чужой человек. Глажу его по плечу, как утром, но это уже другое прикосновение. Тогда было тепло и любовь. Сейчас же усталость и обида.

— Ладно, завтра все расскажешь… — протягиваю я сама себе, потому что ему уже однозначно всё равно. — Может, был повод. Может, что-то случилось.

Я пытаюсь его оправдать, потому что иначе мне будет еще больнее.

Я люблю его. Правда люблю.

Даже сейчас, когда мне неприятно, когда мне обидно, когда мне хочется кричать: «Почему тебя не было рядом?»

Я отворачиваюсь, спасаясь отего удушающего перегара. Потому что мне тяжело лежать лицом к нему. Я смотрю в окно. Там начинает светлеть. Скоро рассвет.

А у меня внутри рассвета нет.

Я лежу рядом с ним и думаю о том, как все было бы по-другому, если бы у нас уже был ребенок.

Если бы я только могла прижать к себе маленькое тельце, если бы в доме звучал детский смех, если бы свекровь не называла меня как пустым местом. Если бы Адиль возвращался домой не пьяным и чужим, а счастливым отцом, который спешит к семье.

Я ведь буду хорошей матерью. Я это знаю. Я буду любить своего ребёнка так, что мир вокруг станет другим. Почему мне не дается это счастье?

— Почему?.. — шепчу я в темноту, чувствуя, как слезы снова катятся по лицу. — Почему у меня не получается?..

Ответа нет.

Адиль лежит рядом тяжелым грузом, истошно храпит, а между нами не подушка, а как-будто целая пропасть.

И я понимаю, что сегодня я осталась одна.

Даже рядом с мужем.

Глава 6

Мария

Не знаю, как мне вообще удалось заснуть. Это даже засыпанием трудно назвать, скорее провал в небытие. Мысли метались, цеплялись друг за друга, возвращались к одним и тем же словам, к одному и тому же «бракованная», к его мятой рубашке, к запаху перегара.

Я ворочалась, то поворачивалась к Адилю, чувствуя рядом его тело в отключке, его запах перегара, смешанный с табаком и чужим парфюмом, то отворачивалась, поджимала колени к груди, словно так можно было защититься от всего разом.

Мне казалось, что эта ночь никогда не закончится. В голове всплывали слова его матери, ее взгляд, ее уверенность в ее посыле. Потом безразличное падение мужа на кровать. Потом снова ее голос. И так раз за разом. Я правда пыталась прогнать эти мысли, но они возвращались.

В какой-то момент усталость все же взяла свое. Я закрыла глаза, но не потому, что стало легче, а потому, что не осталось сил держать их открытыми. И провалилась в сон.

Просыпаюсь в холодном поту, как после самого жуткого сна. Открываю глаза и понимаю, что я уже одна.

Первое ощущение — пустота рядом. Я машинально поворачиваюсь к тому месту, где должен быть Адиль, провожу ладонью по простыне. Она прохладная. Его нет. Я резко подскакиваю с места, словно надеясь, что это ошибка. Нет. Кровать действительно пуста.

Смотрю на часы. Рано. Слишком рано, чтобы он уже уехал. Сердце начинает биться чаще. Он проснулся раньше меня? Он вообще помнит, как пришел? Помнит, как я снимала с него обувь? Помнит, что я ждала его до утра?

Мне нужно встать. Мне нужно его найти. Мне нужно понять, в каком он состоянии. Наверное, у него раскалывается голова. Может, ему плохо. Может, ему стыдно. А может… может, ему все равно.

И мне нужно с ним поговорить.

Я больше не могу держать это в себе. Я должна сказать ему, что слышала. Должна спросить, почему его мать считает меня ошибкой. Должна узнать, что он думает. Я хочу высказать все, что накопилось за этот день. Каждую обиду, каждую слезу, каждое «почему».

Я встаю с кровати, накидываю халат, дрожащими пальцами завязываю пояс. Внутри напряжение, как перед экзаменом или приговором в суде. Выхожу в коридор и уже собираюсь спуститься вниз, как вдруг слышу голоса.

Они звучат слишком неприкрыто. Слишком громко, чтобы я смогла это не заметить или пропустить мимо ушей.

Я замираю.

Она снова за свое. Она вцепилась в меня и, кажется, отступать не планирует.

Я сразу узнаю голос свекрови. Резкий, настойчивый, напористый. И его…ниже, глуше, сдержаннее.

Я медленно подхожу к лестнице и начинаю спускаться, стараясь ступать тихо, чтобы себя не выдать. С каждой ступенькой внутри все сильнее сжимается. Я не хочу снова это слышать. Но уже слышу.

— Тебе нужна вторая жена, — произносит его мать таким тоном, словно обсуждает покупку новой машины.

У меня перехватывает дыхание. Пальцы впиваются в перила.

— Да хватит. — отмахивается словесно Адиль. — Зачем она мне?

Его голос звучит раздраженно. Он не поддерживает ее. И это первое, что удерживает меня от того, чтобы сорваться вниз и закричать.

— Адиль, ты не понимаешь, — продолжает гнуть Алия свою линию. — Люди могут подумать, что это ты какой-то не такой, а не невестка. Тебе ещё не хватало опозорить самого себя. И так уже достаточно.

У меня внутри все переворачивается. Позорить? Теперь это так называется? Я теперь позор?

— Мама, хватит, молю тебя. — снова слышу его голос. Уже жестче. Короче.

Но она не останавливается. Она продолжает говорить обо мне. О том, что два года — это слишком для нее. О том, что род должен продолжаться. О том, что так жить нельзя.

Каждое слово долетает ударом в грудь.

Мне так больно, что, кажется, уши сворачиваются в трубочку, будто тело пытается защититься, не слышать этого. Но я слышу. Все слышу.

Я стою на лестнице и не двигаюсь. Я могла бы спуститься. Зайти в комнату. Сказать, что я здесь. Спросить прямо. Но я не двигаюсь.

Потому что слушаю его.

Он не соглашается. Он не говорит «да». Он ее не поддерживает.

Он повторяет:

— Мне это не нужно.

И только это удерживает меня на месте. Только это помогает держать баланс.

Если бы он согласился… если бы он хоть на секунду задумался… я бы, наверное, не выдержала.

Она снова что-то талдычит, повышает голос, давит на него. Я уже не различаю отдельных слов, только общий смысл: я — проблема. Я — неудача. Я — препятствие.

А он устало отвечает все тем же тоном:

— Мама, прекрати.

Я чувствую, что он на грани. Что ему тяжело. Что он не хочет этого разговора. Хочет сбежать от нее. Я понимаю, что он не собирается ничего менять.

Не собирается искать вторую жену. Не собирается меня предавать. Не собирается…

И в этот момент для меня это важнее всего.

Я тихо разворачиваюсь и поднимаюсь обратно наверх. Ступенька за ступенькой. Ноги ватные. В ушах остается лишь гул. Руки мокрые, пальцы дрожат.

Я захожу в спальню и закрываю за собой дверь. Подхожу к кровати и падаю на нее без сил. Меня трясет. Как осиновый лист трясёт.

Я прижимаю ладони к груди, пытаясь унять дрожь, но ничего не выходит. Всё тело словно в напряжении, которое никак не спадает.

Он не согласился.

Он не согласился.

Я повторяю это про себя, как молитву, как единственное спасение.

Но это не отменяет того, что его мать готова заменить меня. Не отменяет того, что для них женщина без ребёнка — это временная версия. Демо. Черновик.

Я слышу его шаги в коридоре.

Сердце снова учащает ритм. Я быстро ложусь, натягиваю на себя одеяло и закрываю глаза. Делаю вид, что сплю.

Но внутри бушует ураган.

Мне все равно нужно с ним поговорить.

Я больше не могу молчать.

Глава 7

Мария

Я слышу шаги мужа за несколько мгновений до того, как открывается дверь. Сердце сразу сжимается, будто меня застали за чем-то запретным.

Я лежу на боку, одеяло натянуто до самого подбородка, и делаю вид, что ещё сплю. Мне страшно открыть глаза. Страшно начать разговор. Страшно услышать, что эти ужасные слова его матери для него не просто слова. Что он солидарен с ними.

Дверь распахивается и Адиль входит. Я поворачиваюсь к нему, стараясь выглядеть не расстроенной, не заплаканной, не растерянной.

— Доброе утро, — произношу первой.

Мне важно услышать его голос. Хоть одно простое слово. Но он только кивает. Сухо. Коротко. И проходит мимо меня к шкафу.

Я лежу и смотрю на его спину. Он достаёт рубашку, надевает её, застёгивает пуговицы. Смотрит в зеркало. Но на меня нет. И от этого внутри начинает неприятно тянуть. Я знаю его слишком хорошо, чтобы не видеть: он напряжен. Его движения чуть резче привычных, плечи зажаты, лицо сосредоточенное. Он будто уже весь в делах, уже вне этой комнаты, вне меня.

— Ты как? Что-то случилось? — спрашиваю я.

Он не отвечает. Делает вид, что полностью поглощен запонками. Я вижу, как он вставляет их в манжеты, как раздраженно сжимает губы, когда не попадает с первого раза. И понимаю, что он точно нервничает. И это не просто из-за работы.

У меня в горле встает ком. Я чувствую его физически. Чувствую, как он давит. Мне правда страшно начинать этот разговор. Страшно сказать, что я слышала. Потому что если он вдруг скажет, что мать права… я не знаю, как жить дальше.

Я сажусь на кровати, свесив ноги на пол. Ладони влажные. Хочется снова лечь и сделать вид, что я ничего не знаю. Но я не могу.

— Адиль… — произношу я едва слышным голосом. — Я слышала ваш разговор с мамой.

Он на секунду замирает. Я вижу это в зеркале. Его взгляд чуть меняется, но он не поворачивается.

— Она недовольна тем, что я никак не рожу, — продолжаю я. С каждым словом внутри всё сжимается сильнее. — Я всё слышала.

Пауза.

Муж продолжает поправлять манжеты.

И вдруг бросает, не глядя на меня:

— А кто бы был доволен?

Я не сразу понимаю, что он сказал. Будто мозг отказывается принимать смысл. Я смотрю на его отражение и пытаюсь найти в лице хоть намек на шутку, на смягчение, на то, что он оговорился.

Но его лицо слишком серьезное для шутки. Слишком хмурое.

И в этот момент внутри у меня всё ухает вниз. Как будто пол под ногами начинает уплывать.

Я боялась этого. Боялась услышать, что он думает так же. Что он ее поддерживает. Что для него это тоже разочарование, которое он просто не озвучивал раньше.

— Адиль… ты что такое говоришь? — все же не отступаю я.

Я упираюсь босыми ногами в пол, стараясь хоть как-то удержаться морально, но в этот момент мне уже начинает казаться, что я вдруг стала лишней в этой комнате. Что меня можно заменить. Что моё место зависит от того, смогу ли я родить ему ребёнка.

Я смотрю на него и понимаю: сейчас решающий момент. Либо он скажет, что сорвался. Либо подтвердит самое страшное.

И я боюсь услышать продолжение.

Он будто сам понимает, что сказал лишнее. Это видно не по каким-то громким жестам, а по мелочам: как он резко отвёл взгляд, как дёрнул манжету, как будто ему самому неприятно от своих слов.

— Маш… всё. Прости. Хватит её слушать. Она старой закалки человек. Традиции у нее и все такое. Я тебе говорил и буду говорить, у нас всё будет. Все получится. Просто сейчас такой период…сам на нервах весь. На иголках.

Я смотрю в его глаза и не вымолвить ни слова. Внутри всё сжимается. Его фраза «а кто бы был доволен» продолжает солировать в голове. Она не стирается словом «прости». Она уже залезла подкорку. Уже осела во мне.

И в этот момент меня накрывает мысль, от которой становится еще страшно: а вдруг он правда так думает? А вдруг её разговоры делают своё дело? А вдруг он просто не решается сказать мне это напрямую? Может, он тоже устал. Может, ему тоже надоело ждать. Может, он уже сомневается во мне.

Меня будто лупят изнутри. На грудь словно цепь повесили. Хочется спросить его прямо: может ты правда мной недоволен? Ты правда считаешь, что я не справляюсь? Но язык не поворачивается. Я боюсь услышать честный ответ.

Боюсь, что более он не станет извиняться. Что скажет это ещё раз, уже не отведя глаз. Скажет отрешенно, как его мать. И тогда я пойму, что это не случайная фраза, а его истинное мнение.

Но тут Адиль подходит и целует меня в лоб. Я прижимаюсь к нему. Потому что не хочу, чтобы он уходил на работу с раздражением. Не хочу ещё одной трещины между нами.

Я глотаю обиду. Прямо так, ничем не запивая. Она стоит в горле, но я заставляю себя проглотить.

Провожу рукой по его спине. Все больше хочется убедиться, что он тут, что он мой. Что он не начинает смотреть на меня взглядом Алии.

Мне вообще страшно от того, что её мысли могут звучать в его голове. Страшно, что она так легко заявляет о второй жене. И ещё страшнее, что однажды он может хотя бы на секунду задуматься об этом всерьез.

Я смотрю на него и понимаю, что нужно просто выдохнуть, но не промолчать не выходит. Внутри уж слишком много всего накопилось за эту ночь. Наболело.

— А что ты вчера пил? И где был? Я звонила тебе, много звонила.

Адиль отвечает тут же, не мешкаясь.

— Переговоры были. Засиделись. С этими увальнями решить вопрос можно только через бутылку. Телефон выключить пришлось, сама понимаешь...

Я слушаю и в голове сразу всплывает ночь. Как я пыталась дозвониться. Как нервничала. Как переживала. Как пыталась не накручивать себя. Как убеждала себя, что он взрослый мужчина, что всё нормально. И как в итоге просто лежала и плакала, чтобы никто не слышал.

Мне хочется выкрикнуть: «Я ведь ждала тебя». Хочется сказать: «Ты же мог хоть как-то предупредить, хоть смс». Хочется спросить: «Ты хоть подумал обо мне?» Но я не говорю. Потому что боюсь показаться навязчивой. Боюсь выглядеть истеричкой. Боюсь, что он скажет: «Ну что ты начинаешь то».

— Сейчас оденусь и провожу тебя, — ласково протягиваю я, хотя внутри все еще кипит в свете последних событий.

— Ок. Буду ждать внизу, — улыбается он.

И я смотрю на эту улыбку и думаю, что он даже не знает, как мне было вчера. Он не видел, как я сидела на кровати и стирала слёзы. Не знает, как я слушала тишину и чувствовала себя никому не нужной.

Не помнит, как пыталась стянуть с него ботинки, привести его в человеческий вид, а он лишь отбрыкивался от меня рукой, дыша в лицо своим едким перегаром.

— Хорошо, — отвечаю я.

Я иду одеваться и еще не подозреваю, что казалось бы этот казус с утра в виде их разговора был лишь безобидными цветочками на фоне ягодок, которые дожидались меня вечером.

Глава 8

Мария

День пролетает с невероятной скоростью. Я с утра ни на минуту не присела.

Сначала помогаю Гуле с заготовками — чищу и режу овощи, складывая в контейнеры, перебираю ягода, слушаю ее ликбез по лучшей в мире шурпе.

Потом возвращаюсь домой. Мою полы, несколько раз меняя воду, чтобы в доме было чисто до блеска. Запускаю стирку, развешиваю белье, глажу Адилю рубашки — одну за другой, аккуратно проводя утюгом по ткани, разглаживая каждую складочку.

Поливаю цветы в гостиной, в коридоре, в спальне. Проверяю, не осталось ли где пыли. Я двигаюсь без остановки, словно пытаюсь занять себя до предела, чтобы не возвращаться мыслями к утру и ночи.

Ближе к вечеру я ловлю себя на мысли, что хочу сделать что-то для нас. Не для дома, не для его матери, не для ресторана, а для нас с мужем. Хочу пригласить Адиля на романтический ужин. Может быть, зажгу свечи. Может быть, приготовлю что-то из его любимых блюд. Просто сяду напротив него и поговорю. Без посторонних ушей, без лишних эмоций и криков.