Век Айлин

Я увидела, как быстро исчезла мягкость, появившаяся на его лице рядом с сыном.

— Хасан останется со своими кормилицами. Охрану заменит Аббас-ага. Старых стражников можно оставить во внешнем дворе, — твёрдо решил султан Мехмед.

Ни одна из женщин не получила полной победы.

Валиде добилась контроля над охраной.

Рана сохранила людей, близких к сыну.

Мехмед взял Хасана за руку и направился во дворец.

Рана хотела последовать за ними, но Дильшах-султан остановила её:

— Сначала тебя проводят в покои. Ты должна отдохнуть, — сдержанно велела Дильшах-султан.

— Я не устала, — коротко возразила Рана Хатун.

— Во дворце не принято показывать усталость. Но это не значит, что её не существует, — спокойно ответила Дильшах-султан.

Рана посмотрела вслед сыну.

— Когда я увижу повелителя? — напряжённо спросила Рана Хатун.

— Когда он пожелает, — сухо ответила Дильшах-султан.

— Раньше ему не требовалось чужое позволение, чтобы войти в мои комнаты, — с упрёком напомнила Рана Хатун.

Дильшах-султан приблизилась к ней.

— Раньше у него не было империи, — холодно заключила Дильшах-султан.

Женщины вокруг нас молчали, однако я знала: уже к вечеру каждая служанка, калфа и наложница будет пересказывать этот разговор по-своему.

Одни скажут, что Валиде унизила любимицу султана.

Другие — что Рана Хатун бросила вызов матери повелителя в первый же час после приезда.

Третьи решат, что Мехмед по-прежнему любит её, потому что спросил о дороге.

В гареме было достаточно одного взгляда, чтобы из него сделали обещание. Одного слова — чтобы превратить его в угрозу. Одной ночи — чтобы женщина проснулась госпожой или больше не проснулась вовсе.

Когда Рану-хатун увели, во двор ввели двадцать новых девушек.

Они выстроились перед Валиде: черкешенки, гречанки, славянки, персиянки, девушки из горных селений и прибрежных городов. Испуганные, красивые, ещё не знающие ни правил, ни имён тех, кого им следовало бояться.

Султан Мехмед прошёл мимо них, не посмотрев ни на одну.

Девушки разочарованно опустили глаза.

Двор продолжал считать Рану-хатун его великой любовью.

Но я уже начинала понимать нового султана.

Он не был похож на своего отца.

Султан Искендер искал в гареме удовольствия, потому что боялся остаться наедине со своими мыслями. Мехмед же избегал женщин, потому что рядом с каждой из них видел ещё одного человека, способного чего-то от него потребовать.

В тот вечер Валиде приказала мне принести найденный перстень.

Она положила его в малую шкатулку и заперла на ключ.

За стеной готовили комнаты Раны-хатун.

Внизу новые девушки учили свои первые дворцовые поклоны.

Шехзаде Хасан впервые засыпал под крышей дворца, где один за другим были убиты все мужчины, способные оспорить власть его отца.

А где-то в Старом дворце Хюмашах-султан всё ещё носила золотой браслет с красными камнями.

Старый гарем султана Искендера исчез.

Новый гарем султана Мехмеда родился в тот день.

Не из любви.

Из страха за единственного ребёнка, неприсвоенного титула, материнской власти и тайны, спрятанной в маленькой деревянной шкатулке.

Я стояла возле дверей Валиде и слушала, как за стенами женщины впервые произносят имя Раны-хатун.

Тогда я ещё не знала, сколько крови однажды будет пролито из-за этого имени.

Глава третья

Тишина за дверью

1510 год

Первая ночь Раны Хатун во дворце прошла на удивление спокойно.

Даже слишком спокойно.

Рана лежала на широкой постели, утопая в прохладных шёлковых покрывалах, и вслушивалась в незнакомую тишину. В санджаке ночи никогда не казались ей такими пустыми. Там за тонкой резной перегородкой спал её сын. Иногда он просыпался, звал её, и тогда Рана, не дожидаясь служанок, сама подходила к его постели, поправляла одеяло и гладила мальчика по волосам.

В санджаке они всегда жили почти в одних покоях. Даже когда сыну выделили собственную комнату, их разделяла лишь одна дверь.

Здесь же всё было иначе.

Мальчика разместили в покоях шехзаде, под охраной евнухов и нескольких специально приставленных к нему служанок. Ране позволили увидеть сына перед сном, но затем мягко напомнили, что во дворце существуют свои порядки.

Слово «позволили» ей не понравилось.

Она была матерью единственного оставшегося в живых сына нового султана. Женщиной, родившей Мехмеду троих мальчиков. Пусть двое из них покинули этот мир прошлой весной, третий был жив, здоров и теперь считался драгоценнейшим ребёнком династии.

Рана ожидала почтения.

Вместо этого она видела выпученные глаза новых рабынь, восхищённые взгляды слуг и осторожное любопытство евнухов. Они разглядывали её так, словно перед ними появилась героиня какой-то невероятной истории.

Её рассматривали не потому, что она была красива.

Рана никогда не считала себя красавицей.

У неё были небольшие тёмные глаза, почти чёрные волосы и множество родинок, рассыпанных по плечам, груди, спине и рукам. Именно поэтому она предпочитала особенные наряды: платья с высокими воротниками, длинными рукавами и плотной тканью, прикрывавшей большую часть тела.

Даже летом Рана почти никогда не обнажала плеч.

В санджаке никто не осмеливался долго смотреть на неё. Все знали, что она мать сыновей шехзаде Мехмеда. Знали, что господин часто приглашал её в свои покои. Знали, что среди немногочисленных женщин наследника именно она занимала особое место.

Здесь же о ней только слышали.

Новые девушки шептались в коридорах, стараясь понять, чем именно эта неприметная женщина смогла заслужить расположение нового повелителя.

Рана поднялась с постели и подошла к окну. За резной решёткой темнело ночное небо. Где-то вдалеке плескалась вода, а по мраморным коридорам проходили караульные евнухи.

Она не боялась дворца.

Но впервые в жизни чувствовала себя в нём совершенно чужой.

— Рана Хатун, вам следует отдохнуть, — тихо сказала Элиф.

Рана обернулась.

Стоявшая у двери девушка была совсем юной. Светлокожая, с большими зелёными глазами и длинными каштановыми волосами. Наверняка одна из тех, кого валиде-султан приказала оставить после очищения старого гарема.

— Как тебя зовут? — спросила Рана Хатун.

— Элиф, госпожа, — ответила Элиф.

— Давно ты здесь, Элиф? — спросила Рана Хатун.

— Третий месяц, Рана Хатун, — ответила Элиф.

— Значит, ты служила ещё при прежнем государе? — спросила Рана Хатун.

Элиф заметно побледнела.

— Я лишь обучалась во дворце, госпожа. Меня никогда не приглашали в покои султана, — поспешно ответила Элиф.

— Я не обвиняю тебя, — сказала Рана Хатун.

Рана вновь посмотрела в окно.

— Где находится мой сын? — спросила Рана Хатун.

— В покоях шехзаде, Рана Хатун, — ответила Элиф.

— Я знаю, где он размещён. Я спрашиваю, далеко ли его покои от моих, — уточнила Рана Хатун.

— Через внутренний двор и два коридора, — ответила Элиф.

— Два коридора… — тихо повторила Рана Хатун.

В санджаке их разделяла одна дверь.

Рана медленно выдохнула.

— Он хорошо уснул? — спросила Рана Хатун.

— Мне сообщили, что шехзаде спокоен. Перед сном ему читали сказание о великих воинах, — ответила Элиф.

— Он не любит сказания о воинах. Он любит истории о звёздах, — произнесла Рана Хатун.

Элиф опустила голову.

— Я передам его служанкам, Рана Хатун, — сказала Элиф.

— Не передавай. Завтра я скажу им сама, — ответила Рана Хатун.

Элиф поклонилась и отошла к двери.

Рана вновь легла, но уснуть так и не смогла.

Она думала о сыне.

О двух маленьких могилах, оставшихся далеко от столицы.

И о Мехмеде.

Она была уверена, что султан позовёт её в первую же ночь. Если не ради неё самой, то хотя бы ради воспоминаний о санджаке. Ради тех вечеров, когда они сидели у окна и молча слушали дождь. Ради трёх рождённых ею сыновей.

Однако двери её покоев до самого рассвета оставались закрытыми.

Султан Мехмед действительно был рад приезду сына.

В его жизни почти не существовало простого человеческого счастья. Даже восхождение на престол не принесло ему той радости, которую ожидали увидеть окружающие.

Корона не была подарком.

Она была тяжёлой обязанностью, добытой кровью.

Мехмед оказался последним и самым младшим из сыновей прежнего государя, но первым добрался до столицы и возвысился над остальными. Пока старшие братья наслаждались почестями, богатством и властью в своих провинциях, он учился.

Братьев у него было шестнадцать.

И Мехмед с юности повторял себе, что должен трудиться в семнадцать раз усерднее каждого из них.

Он часами упражнялся с мечом, стрелял из лука, ездил верхом и учился командовать людьми. Изучал право, историю, языки, государственное управление и военное искусство. Разбирался в торговле, налогах и земледелии. Знал, сколько зерна собирали в подвластных ему деревнях, сколько семей нуждались в помощи и сколько воинов мог выставить его далёкий санджак.

При дворе давно шептались, что именно Мехмед больше остальных братьев заслуживал получить Манису. Он считался одним из самых умных и достойных престола мужчин династии, однако прежний султан предпочитал держать младшего сына подальше от столицы.

Но даже дальним санджаком Мехмед управлял так умело, будто ему уже принадлежала целая империя.

Он играл на нескольких музыкальных инструментах, понимал красоту поэзии и сам порой складывал строки, которые никому не показывал.

Мехмед был хорошо сложен, широк в плечах и высок ростом. Его угольно-чёрные волосы оттеняли светлую кожу, а глаза напоминали два драгоценных камня, в которых отражалось всё, кроме истинных чувств их владельца.

Прежнего султана любили за то, что он позволял приближённым пользоваться его властью.

Мехмеда же можно было полюбить за один взгляд.

Но одного его взгляда было достаточно и для того, чтобы испугаться.

В нём читалась власть.

Никто не мог им помыкать. Ни визири, ни военачальники, ни женщины. Даже родная мать, чьё благословение он почтительно принимал каждый день, не всегда могла понять, о чём думает её младший сын.

Лишь рядом с ребёнком Мехмед менялся.

Когда мальчика впервые привели к нему после приезда, султан отпустил всех слуг и опустился перед сыном на колено.

— Ты стал выше, — сказал султан Мехмед.

Мальчик серьёзно посмотрел на него.

— А вы стали султаном, — ответил шехзаде.

На губах Мехмеда появилась редкая улыбка.

— Тебе сказали, как теперь следует обращаться ко мне? — спросил султан Мехмед.

— Да, повелитель, — ответил шехзаде.

— Когда мы одни, ты можешь называть меня отцом, — сказал султан Мехмед.

Мальчик колебался лишь мгновение, а затем бросился к нему.

— Отец! — воскликнул шехзаде.

Мехмед крепко прижал сына к груди.

В этот момент не существовало ни престола, ни казнённых братьев, ни тревожных донесений из провинций. Не было пашей, ожидавших его решений, и воинов, требовавших наград.

Оставался только его ребёнок.

Единственный из трёх сыновей, которому удалось пережить страшную весну.

— Я скучал по вам, — признался шехзаде.

— Я тоже скучал, — ответил султан Мехмед.

— Мама говорила, что вы заняты, — сказал шехзаде.

— Твоя мать сказала правду, — ответил султан Мехмед.

Мальчик немного отстранился.

— Она тоже по вам скучала, — добавил шехзаде.

Улыбка исчезла с лица Мехмеда.

Султан поднялся и подошёл к столу, на котором лежала небольшая деревянная шкатулка.

— Посмотри, что я приготовил для тебя, — сказал султан Мехмед.

Он достал маленький кинжал в украшенных ножнах. Оружие было церемониальным и совершенно безопасным для ребёнка.

Мальчик восхищённо раскрыл глаза.

— Это мой? — спросил шехзаде.

— Твой. Но носить его ты будешь только во время праздников и торжественных выходов, — ответил султан Мехмед.

— Я стану таким же воином, как вы? — спросил шехзаде.

— Ты станешь лучше меня, — ответил султан Мехмед.

Сын гордо прижал подарок к груди.

Мехмед снова улыбнулся, однако слова мальчика о матери не исчезли из его мыслей.

Рана ждала его.

Он знал это.

И всё же не позвал её.

На следующий день султан Мехмед с раннего утра находился в зале Дивана.

Первое заседание продолжалось до полудня. Второе началось после короткой молитвы и закончилось лишь тогда, когда солнце стало клониться к горизонту.

Мехмед слушал пашей, изучал донесения, спорил с казначеем и требовал пересмотреть налоги в нескольких провинциях, пострадавших от неурожая.

— Народ не должен оплачивать роскошь тех, кто управляет им от моего имени, — произнёс султан Мехмед.

Великий визирь почтительно склонил голову.

— Казна понесёт потери, повелитель, — сказал великий визирь.

— Казна существует ради государства. Государство существует не ради казны, — ответил султан Мехмед.

— Некоторые паши могут выразить недовольство, — осторожно заметил великий визирь.

Мехмед медленно поднял глаза.

— Назовите мне их имена, — потребовал султан Мехмед.

Великий визирь замолчал.

— Я не утверждаю, что они уже выступили против решения, повелитель, — ответил великий визирь.

— Тогда не говорите от их имени, — произнёс султан Мехмед.

— Простите меня, повелитель, — сказал великий визирь.

— Подготовьте новый указ. С пострадавших земель не будут собирать налог до следующего урожая. Тех, кто попытается нарушить мою волю, лишат должности и имущества, — распорядился султан Мехмед.

— Как прикажете, повелитель, — ответил великий визирь.

Мехмед высказывал свою позицию спокойно, почти не повышая голоса. Он не унижал советников, позволял им спорить и требовал от них честности. Но стоило решению быть принятым, как обсуждение прекращалось.

Всю первую неделю правления султан почти не покидал государственных залов. Он проводил заседания Дивана, выслушивал пашей, читал донесения из провинций и лично проверял указы, подготовленные писцами.

Каждый день Мехмед заходил за благословением к матери.

Валиде-султан встречала сына в личных покоях, где уже почти не осталось вещей прежнего государя. Она распорядилась убрать всё, что напоминало о старом гареме, прежних фаворитках и бесконечных развлечениях её покойного супруга.

На второй день Мехмед вошёл в покои матери после очередного заседания.

— Ты опять ничего не ел, — заметила валиде-султан.

— Я ел во время заседания, — ответил султан Мехмед.

— Несколько виноградин не считаются обедом, — сказала валиде-султан.

— Кто сообщил вам о виноградинах? — спросил султан Мехмед.

— Во дворце стены умеют говорить, — ответила валиде-султан.

— Я велю заменить стены, — сказал султан Мехмед.

Валиде-султан усмехнулась.

— Лучше замени привычки, — произнесла валиде-султан.

Мехмед поцеловал руку матери и сел напротив неё.

— Как устроился мой сын? — спросил султан Мехмед.

— Прекрасно. Он любознателен, воспитан и удивительно похож на тебя в детстве, — ответила валиде-султан.

— Он мягче меня, — сказал султан Мехмед.

— Пока что, — заметила валиде-султан.

Валиде-султан взяла чашу с шербетом.

— Рана Хатун тоже устроилась, — сказала валиде-султан.

Мехмед ничего не ответил.

— Она ждёт тебя, — продолжила валиде-султан.

— Многие люди во дворце чего-нибудь от меня ждут, — ответил султан Мехмед.

— Она не многие люди. Она мать твоего сына, — возразила валиде-султан.

— Именно поэтому ей предоставлены лучшие покои и достойное содержание, — сказал султан Мехмед.

— Покои не заменят внимания, — ответила валиде-султан.

Мехмед посмотрел на мать.

— Вы хотите распоряжаться и моими ночами? — спросил султан Мехмед.

— Я хочу, чтобы ты понимал последствия своих решений. Рана Хатун родила тебе троих сыновей. Двух похоронила. После этого ты приказал привезти её в столицу, но даже не удостоил беседы, — сказала валиде-султан.

— Я разговаривал с ней перед отъездом, — ответил султан Мехмед.

— В санджаке, — напомнила валиде-султан.

— С того времени ничего не изменилось, — сказал султан Мехмед.

— Для неё изменилось всё, — возразила валиде-султан.

Мехмед отвёл взгляд.

— Я не обещал Ране любви, — произнёс султан Мехмед.

— Женщины редко ждут обещания. Иногда им достаточно привычки, — сказала валиде-султан.

— Тогда это её ошибка, — ответил султан Мехмед.

Валиде-султан долго смотрела на сына.

— Ты слишком суров к тем, кто к тебе привязан, — сказала валиде-султан.

— Привязанность опасна, — ответил султан Мехмед.

— Для султана? — спросила валиде-султан.

— Для всех, — произнёс султан Мехмед.

Мехмед поднялся.

— Благословите меня, матушка. Завтра предстоит ещё один Диван, — сказал султан Мехмед.

Валиде-султан протянула руку, но прежде, чем сын успел её коснуться, произнесла:

— Твой отец тоже считал, что может держать людей возле себя, ничего им не отдавая, — сказала валиде-султан.

Мехмед замер.

— Я не похож на отца, — ответил султан Мехмед.

— Тогда докажи это, — сказала валиде-султан.

Мехмед поцеловал руку матери и молча вышел.

Второй ночью Рана снова ждала.

Перед вечерней молитвой служанки проводили её в дворцовые бани. Жар от нагретого мрамора окутывал помещение, а под высоким сводом медленно клубился пар.

Служанки омыли тело Раны тёплой водой, вымыли её длинные чёрные волосы и натёрли кожу душистыми маслами. Особое внимание они уделили многочисленным родинкам, покрывавшим её плечи, спину и грудь.

Рана чувствовала их любопытные взгляды, но старалась не обращать на них внимания.

Она знала, что девушки разглядывают её и пытаются понять, чем именно эта женщина сумела привлечь Мехмеда.

После бань Рану проводили обратно в покои. Служанки высушили и расчесали её волосы, принесли платье из тёмно-зелёного шёлка и подготовили украшения.

Рана позволила нарядить себя, хотя прекрасно понимала, что приглашения ещё не было.

Каждый звук в коридоре заставлял её поднимать голову.

Но никто не пришёл.

На третий день она решила, что султан слишком занят.

На четвёртый — что во дворце возникли государственные трудности, о которых женщинам гарема знать не полагалось.

На пятый Рана перестала придумывать оправдания.

Она проводила время с сыном, следила за его уроками и знакомилась с порядками нового гарема. Девушки уступали ей дорогу. Калфы кланялись. Евнухи называли её госпожой.

Но за почтением скрывалось любопытство.

Все ждали, когда султан призовёт мать своего единственного сына.

К шестому дню шёпот стал громче.

Рана слышала его даже тогда, когда проходила мимо закрытых дверей.

— Говорят, в санджаке она почти каждую неделю бывала у повелителя, — прошептала первая рабыня.

— Почему же он до сих пор не позвал её? — спросила вторая рабыня.

— Может быть, султан привёз её только ради шехзаде? — предположила первая рабыня.

— Не говори так. Она может услышать, — предупредила вторая рабыня.

— Посмотри на неё. Разве такую женщину можно любить? — усмехнулась первая рабыня.

Рана остановилась.

Девушки за дверью мгновенно замолчали.

Элиф, шедшая позади госпожи, побледнела.

— Рана Хатун, прикажите, и я позову калфу, — сказала Элиф.

— Не нужно, — ответила Рана Хатун.

— Но они позволили себе… — начала Элиф.

— Они сказали то, что думают все, — перебила её Рана Хатун.

Рана продолжила путь.

Её шаги оставались спокойными, хотя внутри поднималась обида.

В санджаке Мехмед часто приглашал её к себе. Он никогда не был ласковым мужчиной. Не осыпал её подарками, не произносил красивых слов и не обещал, что она станет единственной женщиной в его жизни.

Он был молчалив.

Иногда всю ночь работал с бумагами, пока Рана сидела у окна или вышивала. Иногда спрашивал о сыновьях, выслушивал её рассказы и коротко кивал. Когда уставал, позволял ей положить голову ему на плечо.

Рана считала, что именно так выглядит его любовь.

Тихая.

Сдержанная.

Спрятанная глубоко внутри.

Теперь она впервые задумалась, не принимала ли простую привычку за чувство.

Мехмед никого не хотел впускать в своё сердце.

Несмотря на ум, силу и достоинства, он всегда оставался реалистом. Будучи младшим из семнадцати братьев, Мехмед понимал, что может никогда не занять престол. Более того, он знал, что в случае победы одного из старших сыновей прежнего государя ему самому не позволят долго жить.

Поэтому Мехмед не желал иметь любимую женщину.

Не хотел причинять ей боль своей гибелью.

Не хотел оставлять после себя множество сыновей, обречённых погибнуть вместе с ним.

В отличие от Мехмеда, его братья рассуждали иначе.

Они оставили после себя около ста двадцати сыновей и не меньше дочерей-султанш, которым теперь предстояло жить на попечении государства. Одни дети были слишком малы, чтобы понимать случившееся. Другие уже знали, что их отцов больше нет и что новый султан может в любой момент решить их судьбу.

Мехмед всегда осуждал братьев за подобную беспечность.

И теперь Рана начинала понимать: он сдерживал себя не ради неё.

Он просто не хотел повторять их ошибок.

Её сын появился не потому, что Мехмед мечтал о большой семье. Он появился вопреки его осторожности.

А двое умерших мальчиков, возможно, навсегда убедили султана, что любовь приносит лишь боль.

На седьмой день Рана увидела Мехмеда издалека.

Он проходил через внутренний двор в сопровождении пашей, стражи и слуг. На нём был тёмный кафтан, расшитый серебряными нитями. Лицо оставалось спокойным, а взгляд — сосредоточенным.

Мехмед что-то говорил великому визирю и не смотрел по сторонам.

Рана стояла под галереей вместе с сыном.

Мальчик первым заметил отца.

— Повелитель! — радостно воскликнул шехзаде.

Мехмед остановился.

Паши замолчали.

Султан повернулся и увидел сына. Его лицо мгновенно смягчилось.