Маска для мертвеца, или Как я влюбился в чуму.

Я отпустил клапан, не дожидаясь подтверждения. Тени знают, что повторять дважды я не люблю.

Коридоры подземелий Вейльгарда дышали сыростью. Факелы здесь горели синим пламенем, питаясь газом из катакомб. Звук моих шагов изменился — теперь это была тяжелая, уверенная поступь хозяина, а не шарканье пьяного дурачка. Стражники у поворотов замирали, становясь невидимыми тенями. Они видели лишь глухую маску и черный силуэт, но чувствовали эманацию власти, от которой стыла кровь в жилах.

Казематы встретили меня привычной вонью — моча, рвота, страх и дешевое железо. Ион ждал у стола с картами, методично чистя свой любимый кинжал кусочком замши. При моем появлении он даже не поднял головы.

— Мясник принял предложение короля? — спросил лейтенант, дуя на лезвие.

— Принял ванну из вина и рухнул спать, — я обошел стол, проводя пальцем по пергаменту. Карта Северного леса была испещрена пометками Иона. — Проследи, чтобы его палатку поставили ближе всех к выгребной яме лагеря. А когда он пойдет блевать среди ночи, пусть споткнется о растяжку. Ничего смертельного. Просто пара переломов и ожог лица. Мне надоело смотреть на его рожу.

Ион хмыкнул, наконец поднимая свои бесцветные глаза.

— Жестоко, шеф. Ожог может испортить симметрию.

— Именно поэтому я выбрал правую сторону. Пусть ходит вечно недовольным. Что по Роттенбургам?

— Скрипачи молчат. Инструменты вскрыли. В деке альта нашли полость. Там ампулы. Чистая вытяжка споров. Доза такая, что хватило бы упокоить полк гвардии. Первый скрипач пытался их проглотить, когда мы брали груз. Пришлось выбить зубы.

Мои губы под маской тронула улыбка. Не веселье. Радость сытого волка.

— Зубы ему верни. Нам нужен его голос.

1.2

Я толкнул дверь допросной. Петли скрипнули ржаво, тоскливо. Воздух тут был спертым, нагретым докрасна жаровней, но тепла она почти не давала — только сушила горло. На единственном стуле сидел человек. Дорогой бархат его камзола сейчас выглядел жалким рубищем, залитый подсохшей кровью из разбитого носа. Графский сын, пойманный на продаже спор в трущобах. Один из Садовников.

Он поднял голову.

Внутри меня всё сжалось от привычного разочарования. Я ожидал увидеть страх. Животный, липкий ужас перед казематами Канцелярии. Мой дар должен был уже выжигать ему легкие фантомным пеплом Роттенбургов. Но серебряная нить души этого человека светилась ровным, безмятежным белым светом. Ни паники. Ни боли. Только абсолютное, звенящее спокойствие. Покой мертвеца, который уже знает дату собственных похорон и рад ей.

— Добрый вечер, виконт, — мой голос под маской звучал глухо, лишенный эха этой комнаты. — Вижу, мои люди были немного настойчивы при задержании. Приношу извинения за ваши ребра.

Его губы дрогнули. Это была не усмешка победителя и не гримаса боли. Просто расслабление лицевых мышц. Он смотрел сквозь мою маску, словно я был просто пятном на стекле.

— Вы зря тратите слова, — произнес он. Голос был чистым, мелодичным, совсем не сорванным пытками. — Боль — это лишь иллюзия разделенности. Когда Мать примет вас, вы поймете. Не будет ни страха, ни злости. Только Единство.

Я обошел стол. Мне захотелось ударить его. Разбить эту идеальную фарфоровую челюсть прикладом алебарды, чтобы посмотреть, потечет ли из него черная слизь вместо крови. Но это бесполезно. Физическая боль для них — как щекотка. Они ее чувствуют, фиксируют, но она не имеет над ними власти.

— Единство, — повторил я, доставая из поясного кошеля тяжелый медный шарик размером с голубиное яйцо. По его поверхности шли глубокие спиральные бороздки. Усилитель. — Как поэтично. А скажи мне, скрипач… что чувствует ребенок, когда мать перерезает ему горло во сне? Тоже единство?

Он моргнул. Медленно. Его глаза оставались ясными.

— Она никогда не причиняет вреда своим детям. Мы сами просим об исцелении. Вы заперты в клетке своей кожи, Глава. Вы слышите крики чужих душ и думаете, что это симфония. Мать же предлагает тишину.

Этого было достаточно. Театр одного актера окончен. Фанатиков нельзя переубедить логикой, их можно только сломать физически. Или акустически.

Я кивнул Иону, стоявшему в тени у двери. Лейтенант шагнул вперед, разжимая пальцы пленника силой. Тот даже не дернулся, покорно позволяя вставить себе между зубов кожаный клин.

Я вложил теплый медный шарик ему в рот, протолкнув глубже, в глотку. Скрипач рефлекторно сглотнул. Металл пошел вниз.

Ион закрепил на груди зараженного свинцовую пластину — тяжелую, холодную, покрытую сложной гравировкой контуров. Провода от нее тянулись к массивному фонографу в углу. Я крутанул рукоять. Механизм внутри издал тихий щелчок, взводя пружину.

— Посмотрим, насколько глубока твоя вера, когда Мать отвернется, — прошептал я.

Пластина прижалась к обнаженной коже ключицы. Ион опустил иглу.

Комната наполнилась звуком. Это не была музыка. Это был инфразвук. Низкочастотная вибрация, записанная нами полгода назад в катакомбах под Вейльгардом — тот самый звук, который издает древний механизм, разрушающий астральные связи.

Медь шара в пищеводе начала резонировать. Звук усилился десятикратно, пройдя через кости черепа напрямую в мозг.

Тело на стуле выгнулось дугой. Идеальная осанка сломалась. Глаза закатились так, что остались видны только белки. Челюсти свело судорогой вокруг клина, по подбородку потекла пена, смешанная с кровью из прикушенного языка.

Рой пытался удержать контроль, латая «серебряную нить», но физика тела оказалась сильнее магии покоя. Вибрация рвала симбиотическую сеть на части.

— Где… она… — я наклонился к самому уху пленника, перекрикивая гул аппарата. — Что является корнем? Алтарь? Книга? Человек?

Скрипач содрогался в конвульсиях, но его губы продолжали шевелиться в такт ритму пытки. Слова выходили пузырями:

— …здесь…

— …совсем близко…

— …мать защищает…

— …она греет…

Она здесь. Во дворце.

Если это не бред умирающего фанатика — а они обычно молчат или зовут своих богов, этот говорит о географии — то вывод один. Ретранслятор находится в стенах Вейльгарда. Прямо сейчас, пока мы стоим в этих казематах, пульс улья проходит сквозь камень фундамента прямо под нашими ногами.

Но что именно? Артефакт Роттенбургов? Древний гриб, проросший сквозь фундамент? Первый носитель, замурованный заживо столетия назад?

— Выключай, — бросил я Иону.

Игла соскочила с бороздки. Вибрация оборвалась резко, оставив в ушах болезненный звон.

Тело скрипача рухнуло на спинку стула, обвиснув на ремнях. Обмякло. Дыхание стало поверхностным, хриплым.

А затем его глаза открылись.

Радужка больше не была черной бездной. Она стала обычного карего цвета. Блеклого, человеческого. Взгляд метнулся по комнате, фокусируясь на моей маске. В нем плеснулся животный ужас осознавшего себя человека. Он вспомнил, где находится. Вспомнил свои собственные слова. Вспомнил предательство.

Связь восстановилась. Тело перезагрузило интерфейс роя, сбрасывая поврежденную сессию сознания. Теперь он снова счастлив. Снова готов идти на костер ради улыбки Матери.

Бесполезно.

Я развернулся на каблуках. Черный плаш взметнулся за спиной, подняв легкий сквозняк.

— Утилизируйте тело через западную печь. Без ритуалов. Ион, поднимай людей. Перекрыть все старые акведуки под фундаментом замка. Всех трубочистов, крысоловов и смотрителей катакомб — досматривать лично. Если там прячется матка, я хочу, чтобы она подавилась собственным мхом, когда мы отрезаем ей кислород.

Тяжелая дверь допросной закрылась за моей спиной, отсекая монотонный гул фонографа и запах озона. Вот так незаметно прошел час. Ровно шестьдесят минут на то, чтобы сломать человеку кости, душу и веру, не получив взамен ничего, кроме трех слов: «Она здесь».

Мои шаги по каменным коридорам были тяжелыми. Медная усталость заливала мышцы свинцом. Обычно после таких сеансов в казематах голова проясняется — чужая агония смывает мою собственную апатию, оставляя лишь холодный расчет. Но сейчас внутри была только пустота. Слова скрипача крутились в черепе, как осколки стекла.

«Совсем близко». «Она греет».

Если это координаты, то они бесполезны. Весь замок должен греться от ее присутствия. Если это метафора… Нет. Зараженные теряют способность к абстракции. Для них нет разницы между чувством и фактом. Мать физически находится в радиусе поражения. В Вейльгарде. Мы искали артефакты, замурованные склепы, аномалии серебряных нитей у фундамента. И нашли ноль. Значит, мы ищем не там. Или не то.

Я поднялся из подземелий официальными лестницами Канцелярии. Стражники отдавали честь, не глядя мне в глаза — мой глухой черный силуэт вызывал у живых инстинктивное желание слиться со стеной. Я миновал свои истинные покои — аскетичные комнаты без окон, где пахнет пылью пергамента и ртутью, — направляясь дальше, в лабиринт для дураков.

Фиктивные апартаменты Шута встретили меня запахом прогорклого масла и кислого вина. Настоящий свинарник, который я поддерживаю специально — разбросанные карты Таро, перевернутые чернильницы, шелковые чулки, висящие на канделябре. Никто не ищет заговорщика в комнате человека, который мочится под себя во сне.

На ручке двери, ведущей в спальню, висел небольшой холщовый мешочек, перевязанный бечевкой. От него исходил тонкий, успокаивающий аромат сухих трав, ромашки и чего-то горького — полыни или коры хины. Элара.

Я оглянулся по сторонам. Коридор был пуст. Представляю заголовки утренних сплетен: «Глава Тайной канцелярии ворует любовные зелья у королевского шута». Это было бы даже забавно, если бы не грозило плахой за дискредитацию власти.

Сняв мешочек с медного кольца, я взвесил его в ладони. Бумага чуть хрустнула. Девочка снова пыталась спасти того, кого спасти невозможно. Она знает, что завтра будет охота, что Ренар жаждет моей крови, и несет мне мази от синяков, которые сама же потом и вылечит своим прикосновением. Какая чудовищная трата дара на такую грязь, как я. Нужно оставить ей в библиотеке пару редких трактатов о целительстве. Пусть порадуется. У нее так мало поводов для искренней улыбки.

Я толкнул дверь спальни ногой. Заперто изнутри — иллюзия безопасности для придворного клоуна. Внутри пришлось задействовать скрытый механизм стенной панели. Раздался тихий щелчок шестеренок, и дубовая обшивка отъехала в сторону, открывая проход в настоящий кабинет.

Первым делом — избавиться от маски. Дерево влажно чмокнуло, отходя от разгоряченной кожи. Лицевые мышцы ныли от многочасового напряжения — держать идиотскую ухмылку, когда хочется перегрызть глотку, сложнее, чем удерживать равновесие на краю крыши. Маска заняла свое место на бархатной подушке в сейфе.

Движения стали механическими ритуалами выживания:

Расстегнуть пряжки тяжелого плаща Теней. Ткань упала на пол бесформенной грудой.

Сорвать тугую повязку с волос. Медные пряди упали на плечи, влажные от пота. Я провел ладонями по лицу, чувствуя, как щетина царапает кожу. Умывальник. Ледяная вода обожгла запястья, приводя сосуды в чувство.

Сбросить остатки шутовского камзола. Завтра он понадобится мне свежим.

В углу уже стоял готовый дорожный кофр. Выездной костюм Шута: штаны из плотной ткани с кожаными вставками (чтобы падать с лошади было не так больно), свободная рубаха цвета запекшейся земли, короткий жилет без лишних бубенцов — практичный наряд убийцы, маскирующийся под одежду егеря. На дне кофра ждали своего часа смазанные арбалеты, удавки из конского волоса и набор тонких игл. На всякий случай.

Я переоделся в простую льняную сорочку. Кожа наконец смогла дышать.

Тело требовало горизонтального положения. Мозг отказывался обрабатывать данные. Я лег на жесткую кровать, закинув руки за голову и глядя в темноту потолка.

Завтра выезд. Северные Пустоши. Лагерь охоты. Там соберутся все: ленивая Аристократия, воняющий железом Ренар, скользкие торговцы солью. А вместе с ними поедут их «пажи», «оруженосцы» и «сокольничьи» — и мои люди. Десятки глаз Теневой Канцелярии будут сканировать каждый куст, каждую фляжку с вином. Любой, кто проявит ту самую пугающую нечувствительность к холоду или насекомым, отправится в лагерь Иона еще до рассвета.

Сам Ион останется здесь. Пока двор будет пить кровь оленей в лесах, лейтенант проверит катакомбы. Старые этажи. Мы прочесывали их трижды, но Матка могла спрятаться глубже. В дренажных трубах акведука. За алтарем Единого Огня, куда гвардейцам входа нет. Мысль о том, что источник заразы может спать прямо под тронным залом, вызывала зудящее раздражение под кожей.

И Ренар. Огромная, тупая, пьяная заноза. Мне придется ехать рядом с ним, слушать его похабные шутки, терпеть запах изо рта и ждать удара в спину. Почему именно я? Почему Вильгельм считает, что лучший способ контролировать самого опасного зверя при дворе — это посадить его в одну клетку с самым жирным?

Глухое раздражение смешалось с ватной усталостью. Ресницы начали тяжелеть. Перед глазами плыло лицо Элары — бледное, с тенями под глазами, прижимающее платок к губам. «Совсем близко». «Она греет».

Может быть, мать действительно просто грелка? Какой-нибудь древний термальный источник под фундаментом, питающий грибницу теплом…

Мысль оборвалась, рассыпавшись песком. Уставшая голова отказалась строить теории.

Сон накрыл резко, словно набросили плотное шерстяное одеяло. Последнее, что зафиксировало угасающее сознание — тяжелый холщовый мешочек с лекарствами Элары, лежащий на прикроватном столике. Горький запах полыни. Иллюзия жизни посреди царства мертвых.

1.3

Рассвет в Вейльгарде пах гарью и мокрой псиной. Я проснулся за секунду до того, как первый луч солнца коснулся свинцового переплета окна. Сон не принес облегчения — голова казалась чугунной чашей, наполненной остывшим пеплом вчерашних мыслей. «Она греет». Проклятая фраза въелась под черепную коробку.

Сборы заняли двадцать минут. Механика выживания: ледяная вода, жесткое полотенце, костюм егеря. Никаких лишних украшений. Только практичная кожа и плотная ткань. Лицо требовало маски.

Я открыл сундук с гримом. Кисть привычно легла в пальцы. Наносить краску на собственное лицо всегда было странным ритуалом — словно надеваешь вторую кожу поверх первой. Белила скрыли медный оттенок кожи и усталость. Ярко-красные пятна румянца растеклись по скулам. Черная линия подчеркнула нижнее веко, делая янтарные глаза пугающе огромными и безумными. Когда я надел колпак, из зеркала на меня посмотрел идеальный придворный дурак. Никто не станет бояться клоуна перед лицом вооруженного графа.

Главный двор уже гудел растревоженным ульем. Аристократия грузилась в седла. Пахло кожей сбруи, конским потом и дешевым парфюмом, призванным скрыть запах перегара. Моя очередь была последней — король должен выехать под фанфары, а шут выезжает тогда, когда все спотыкаются о его поводья.

Прежде чем выйти под эти снисходительные взгляды, мне нужно было глотнуть реальности. Я нырнул обратно в тень боковой арки, ведущей в караулку Иона.

Лейтенант стоял у стола, склонившись над картой подземелий. При моем появлении он даже не вздрогнул, только медленно поднял голову. Его бесцветные глаза скользнули по моему лицу, разрисованному красками, и уголок губ едва заметно дернулся вверх.

— Мессир Шут, — протянул он ровным голосом. — Вы забыли пудреницу. У вас левая бровь немного… осиротела. Смотрится так, будто мышь покончила с собой от тоски прямо у вас на лице.

Внутри что-то щелкнуло. Сухой предохранитель лопнул. Глухая тоска ночи смешалась с раздражением от бессилия в допросной. Мой дар требует жертвы, но сейчас вокруг были только свои. А пугать своих — дурной тон для командира.

Я вздохнул. Тяжело, театрально, со свистом втягивая воздух сквозь стиснутые зубы.

— Ох, Ион… — мой голос стал высоким, вибрирующим, полным детской обиды. — Ты такой злой! Разве можно так говорить бедному калеке? Душа болит, когда ты смотришь на меня своими каменными глазами!

Я шагнул вперед, пошатываясь, и картинно схватился за сердце. Но движение было слишком быстрым, слишком хищным для шута. В один миг моя фигура перекрыла свет от единственного факела в караулке. Тень упала на карту, перечеркнув маршруты патрулей.

Улыбка, которую я подарил лейтенанту, обнажила зубы. Она начиналась где-то у мочек ушей и совершенно не касалась глаз. Янтарная радужка залитая чернотой расширившегося зрачка. Это была улыбка акулы, которая решила поиграть с утопающим.

— Представь, — пропел я тем самым ласковым тенором, наклоняясь над столом так близко, что мои колокольчики оказались в дюйме от носа Иона. — Представь, что сегодня утром стража найдет тебя здесь. Раздавленного. Между стеной и вон той тяжелой дверцей шкафа. Потому что кто-то очень болтливый забыл, чья рука держит поводок всех цепных псов Короны. Представил?

Ион побледнел. Не от страха смерти — трусом он никогда не был. Он побледнел от мгновенного понимания своей ошибки. Он увидел Главу Тайной Канцелярии, который смотрел сквозь дырки в размалеванной коже Шута. Тот самый Альд, чьи допросы заставляют плакать гранит.

— Шеф… — выдавил он, инстинктивно выпрямляясь.

— Что? — мурлыкнул я, не двигаясь с места.

— …Прошу прощения за неуместную фамильльность, мессир, — отчеканил Ион, глядя строго перед собой. На его лбу выступила испарина. — Не подумал.

Только тогда я позволил мышечной маске лица смягчиться. Отступил на шаг, снова сгорбив плечи. Колокольчик звякнул жалобно и виновато.

— То-то же, — буркнул я уже своим нормальным, хриплым баритоном, отворачиваясь к карте. — Что по катакомбам?

Ион сглотнул, переводя дух, и взял указку. Руки у него больше не дрожали, но взгляд оставался настороженным.

— Тихо. Западный сектор чист. Мы прошлись эхом по старым штрекам Роттенбургов — пустота. Камни холодные. Если там и есть матка, она спит глубже уровня грунтовых вод. Или ее вообще нет внизу.

Я кивнул, запоминая схему. Значит, источник действительно во дворце. Среди тех, кто дышит этим воздухом каждый день.

— Передай весточку «Плащам». Все тени, что едут на охоту, знают протокол?

— Знают. «Ржавый» снова в деле, — Ион позволил себе крошечную ухмылку. — Егеря получили приказ прикрывать вашу спину, если граф решит метнуть в вас копье вместо кабана. Во имя сохранения инкогнито, разумеется.

— Славный мальчик, — я похлопал его по плечу, возвращая маску добродушного идиота. — Пойду развлекать публику. Если Ренар упадет с лошади — надеюсь, что он сломает именно шею.

Я вышел на яркий утренний свет. Двор затих ровно на три секунды — время, необходимое аристократии, чтобы осознать появление раскрашенного чудовища. Затем раздались сдержанные смешки.

Моя лошадь стояла у крыльца. Найтингейл. Черная как вороново крыло, без единого пятнышка. Порода келесская — высокая, нервная, созданная для войны и долгой скачки. Личный подарок короля Вильгельма два года назад. Придворные до сих пор чесали языки, пытаясь понять, какую государственную тайну или чью жизнь спас королевский паяц, чтобы получить зверя стоимостью в годовой налог провинции. Они не понимали одного: королю нужен был при дворе человек, способный передвигаться быстрее слухов. И ему плевать было, во что этот человек одет.

Найтингейл всхрапнула, учуяв мой запах — смесь краски, пота и скрытого напряжения. Я успокаивающе похлопал ее по шее, проверяя подпругу. Узлы ремней завязаны намертво. Петля ножа на голени свободна.

— О! — пьяный рев прорезал утреннюю прохладу. — Посмотрите, кто вылез из своей корзины! Раскрасился, как шлюха на ярмарке!

Граф Ренар дю Плесси сидел в седле своего тяжеловоза. Огромный, краснолицый, небритый. От него несло кислятиной — опохмелиться он явно не успел, а головная боль делала его еще более злым. Его маленькие глазки смотрели на меня с предвкушением мелкой, грязной расправы. Король запретил трогать меня вчера, но не сегодня. Мы ехали в леса. Там закон — это воля самого сильного охотника.

Я повернулся к нему. Медленно. Позволил солнечному свету отразиться в моих нарисованных глазах. Наклонил голову набок, так что шея хрустнула. И расплылся в самой широкой, самой восторженной улыбке, на которую был способен.

— Граф! — воскликнул я, всплескивая руками и чуть не роняя поводья. — Какое счастье видеть вашу благородную морду! Я всю ночь молился Единому Огню, чтобы он послал мне ваше общество на охоте! Без ваших мудрых советов я бы ни за что не отличил оленя от собственной задницы! Поедете рядом со мной? Обещаю держаться за ваш хвост, чтобы не потеряться!

Закончив фразу, я сделал шаг к его жеребцу и попытался погладить животное по храпу, встав прямо под занесенный для удара сапог графа. Пусть попробует ударить человека, проявляющего такую собачью преданность. Весь двор смотрит. Любая агрессия против убогого выставит самого Ренара конченым мясником.

Ренар замер с открытым ртом. Его мозг, одурманенный элем и злобой, пытался обработать эту степень абсурда. Пока он думал, я ловко увернулся от его ноги, запрыгнул в седло Найтингейла и отсалютовал ему рукой.

— Вперед, господа! Кто последний доедет до переправы — тот платит за мое вино! Последуете за мной, добрый граф? Ваша широкая спина — лучший щит от ветра!

Граф Ренар сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Я видел это краем глаза, пока поправлял съехавший набок колпак. Он понял игру: я выставил его тираном перед лицом всего двора еще до того, как мы покинули пределы Вейльгарда. Но сделать он ничего не мог — ударить королевского шута в воротах замка значило подписать себе приговор за оскорбление короны.

Ренар глухо рыкнул что-то своим людям и пришпорил тяжеловоза, намеренно вырываясь из общего строя. Его свита — такие же красномордые громилы — тут же сомкнула строй вокруг него, отрезая мне путь к «теплому» местечку за спиной графа. Один из них, бугай со шрамом через всю щеку, зыркнул на меня так красноречиво, что даже моя нарисованная улыбка чуть дрогнула. «Не стоит, господин паяц», — читалось в его взгляде.

Я картинно вздохнул, горбя спину.

— Ах, какая жалость! — пропищал я достаточно громко, чтобы аристократы впереди обернулись. — Граф прогнал бедного калеку! Наверное, боится, что мой осел испортит воздух рядом с его благородным носом!

В этот момент Найтингейл подо мной переступила с ноги на ногу. Я взмахнул руками, нелепо вскрикнул и «едва» не завалился на бок, «чудом» удержавшись в седле только благодаря коленям. Двор снова захихикал. Для них я был просто дурачком, которого укачало от свежего воздуха. Никто не заметил, как мои пальцы побелели на поводьях, а мышцы спины вспыхнули огнем от этого резкого движения. Боль от вчерашнего падения никуда не делась; она пульсировала тупым молотом между лопаток.

Сквозь шумное веселье толпы я поймал взглядом белый силуэт. Элара держалась чуть поодаль. Ее мерин — Лунь — был белоснежным, почти призрачным, и двигался с грацией хищной кошки, совершенно не свойственной лошади для дамских прогулок. Девушка смотрела прямо перед собой, но я чувствовал ее присутствие, как чувствуют тепло очага сквозь метель. Рядом с ней гул чужих мыслей всегда стихал до шепота.

Я незаметно натянул правый повод. Найтингейл всхрапнула, послушно замедляя шаг, позволяя основной процессии уйти вперед. Мы остались вдвоем позади всех, скрытые изгибом дороги и утренним туманом.

— Благодарю за травы, — сказал я тихо, без всякого кривляния. Мой голос сейчас звучал хрипло и устало. — Ты опять спасаешь мою шкуру раньше, чем ее успевают продырявить.

Элара повернула голову. Черные волосы выбились из-под охотничьей шапочки. На бледных губах появилась слабая, теплая улыбка.

— Надеюсь, они смогли облегчить боль, — ответила она. В ее тоне была привычная материнская забота, от которой внутри что-то странно сжималось.

Я смотрел на нее, продолжая механически улыбаться уголком рта. Врать ей было физически невозможно. Да и бесполезно — лекарь видела людей насквозь лучше моего дара. Я уснул так быстро мертвым сном, что на растирание мазями просто не осталось времени. Мое тело решило выключиться само, прежде чем я успел ему помочь.

Она вздохнула. Горько, коротко. Этот звук стоил ей больше сил, чем весь бал накануне. Она знала. Конечно, она знала.