Маска для мертвеца, или Как я влюбился в чуму.

Маска для мертвеца, или Как я влюбился в чуму.

Пролог

Медь париков воняла прогорклым жиром и пудрой. В Большом зале Вейльгарда было нечем дышать — воздух стал густым от пота, духов и дешевого вина. Я перекувырнулся через спину барона дю Плесси прямо посреди менуэта. Барон крякнул, пролив бургундское на камзол графа Ренара.

Граф зарычал. Графиня ахнула. Придворные захлопали в ладоши, решив, что это часть представления.

Я вскочил на ноги, поклонился с самым идиотским изяществом, на которое был способен, и спрятал лицо за бубенцами колпака. Внутри меня тошнило. Не от качки. От этого зала. Тысяча пульсирующих сердец били вразнобой: страх измены у казначея, похоть старого маршала, головная боль леди Изольды. Симфония гниения. Мой дар Резонанса превращал этот бал в пытку раскаленным стеклом. Каждый их грех царапал мне барабанные перепонки.

— Пошел вон, паяц, пока я не велел тебя выпороть! — просипел Ренар, пытаясь стереть вино с рукава.

Я сделал вид, что споткнулся о собственную тень, нелепо взмахнул руками и врезался лбом в напудренную грудь посла Северных земель. Посол икнул от неожиданности, а я втянул носом запах его одеколона. Страх. Липкий, холодный. Он боится возвращаться домой. Боится жены. Интересная информация, но сейчас бесполезная.

Вчера Ион доложил: во дворец снова занесло споры. «Тихая весна» распускалась под шелком аристократии, как черная плесень. Садовники уже здесь. Они где-то среди этих танцующих мертвецов по духу.

Проблема в том, что найти их взглядом почти невозможно.

Они выглядят слишком живыми. Слишком здоровыми. Болезнь латает серебряную нить души так идеально, что человек начинает светиться изнутри спокойствием. Аристократы вокруг бледны от интриг и несварения, их руки дрожат, они роняют бокалы. Зараженный же держит хрусталь так, словно он сделан из стали. Ни одного лишнего движения. Идеальная экономия энергии.

Мой единственный надежный метод проверки — физический контакт. Узел гриба всегда растет там, где шея переходит в затылок, скрытый волосами или воротником. Но подойти к герцогине Крейвенхолл сзади и запустить пальцы ей в прическу? Меня четвертуют еще до того, как я успею извиниться. Шут может упасть пьяным, облить даму вином или наступить на шлейф, но лапать благородных дам устав запрещает даже мне. Это дурной тон.

Значит, остается только наблюдение.

Я оттолкнулся от пола — каблуки звонко щелкнули по мрамору — и взлетел на банкетный стол. Тарелки зазвенели, кто-то выругался. Бокал красного вина опрокинулся, заливая белоснежную скатерть густой лужей.

Реакция первая: Визг. Две дамы справа шарахнулись назад, закрывая лица веерами. Обычный испуг. Живые люди боятся испачкаться.

Реакция вторая: Рычание. Граф Ренар схватился за кинжал на поясе. Агрессия доминирующего самца. Тоже жив.

Реакция третья…

Мои глаза — янтарь с темным ободком — метались по залу, считывая микромоторику. Вот старик-канцлер тянется за салфеткой. Его пальцы дрожат. Адреналин. Выброс кортизола. Живой.

А вот Леди Изольда. На ее синее платье тоже попало вино. Огромное багровое пятно расползается по корсажу. Дорогой шелк испорчен безвозвратно. Любой нормальный человек дернулся бы. Стер пятно. Поморщился. Закричал на слуг.

Изольда стояла неподвижно. Она смотрела прямо перед собой пустыми глазами цвета замерзшего озера. Ее губы едва заметно дрогнули, складываясь в подобие улыбки. Пятно росло, ткань намокала, становясь тяжелой, но она даже не сменила позу. Боль отсутствовала. Раздражение отсутствовало. Там, где у живого человека должна быть дыра от уязвленного самолюбия, у нее была ровная гладь застывшего льда.

Она больше не чувствовала холода мокрого шелка на коже.

Бинго.

Я потерял равновесие, картинно взмахнул руками и рухнул спиной вперед со стола прямо в толпу. Толпа расступилась с визгом. Я приземлился точно на руки лейтенанту стражи, выбив из него дух, прокатился по полу юзом и затормозил сапогами ровно у ног короля.

Вильгельм IV сидел на троне, похожий на иссохшую мумию. Его водянистые голубые глаза смотрели сквозь меня. Король ненавидел мой маскарад, но терпел. Он знал, что если убрать шута, придется смотреть на эти лица без гримас. А король боялся правды больше, чем моего фиглярства.

— Простите, Ваше Величество! — пропищал я высоким тенором, хватаясь за королевскую мантию, чтобы встать. — Демоны танца вселились в мои пятки!

Король брезгливо дернул плечом, скидывая мою руку. Мои пальцы задержались на ткани чуть дольше положенного. Манжета монарха пахла лавандой и старым, глухим ужасом параноика. Он знает, что мы ищем зараженных. Он боится, что один из них подойдет к нему сегодня ночью с поцелуем мира.

Я выпрямился, пошатываясь, и мазнул взглядом по Изольде. Наши глаза встретились. На долю секунды ее маска дала трещину. Она узнала мое падение. Поняла, что это не случайность. Оценила угрозу.

Ее спокойствие стало абсолютным. Черный узел под волосами на затылке, который я не видел, но чуял нутром, казалось, начал пульсировать в такт музыке. Она приняла решение. Сегодня ночью королева лишится фрейлины, а двор — одной из самых красивых статуй. Изольда уйдет в Улей добровольно. Ей просто нужно дождаться момента.

Я отвесил королю дурацкий поклон, звякнув колокольчиками, и поскакал дальше на одной ноге, изображая хромую утку. Сердце билось ровно. Медные волосы прилипли ко лбу от пота. Мне хотелось содрать с себя эту маску, смыть румяна кислотой и перегрызть глотку тому контрабандисту, который протащил споры мимо моих людей.

Но вместо этого я поймал брошенный кем-то серпантин, обмотал им шею и громко объявил:

— Господа! Следующий танец — пляска Святого Витта! Кто смелый?

Бал продолжался. А смерть уже вальсировала между нами, одетая в синий шелк.

Глава 1

Посреди «танца» я перекатился через плечо, гася инерцию падения, и вскочил на ноги прямо за колонной. Музыка здесь звучала глуше, а воздух пах пылью и старым камнем, а не человеческим потом. В тени стоял Ион. Со стороны казалось, что лейтенант просто скучает на посту, опираясь на алебарду, но я видел, как ровно он дышит. Камень. Единственный кусок гранита в этом болоте.

Я «споткнулся» о собственную ногу, нелепо взмахнул руками и врезался плечом ему в бок.

— Ой, — пискнул я тенором, хватаясь за его кирасу. — Простите, доблестный истукан! Мой левый башмак сегодня предательски трезв!

Ион даже не дрогнул, только чуть наклонил голову, пряча губы от зала. Его голос был сухим, как пергамент:

— Изольда Крейвенхолл направляется к выходу из залы. Улыбается так, будто ей подарили луну.

Я поморщился. Всего лишь одним глазом, со стороны невидимым для толпы. Леди Изольда была прекрасной мраморной статуей, но рой превратит ее в идеального проводника смерти. Если она выйдет из замка сейчас, завтра половина Вейльгарда проснется с черными спорами в горле.

— Глаз с нее не спускать, — процедил я сквозь приклеенную улыбку идиота. — Смени караул у западных дверей на своих людей. Как только шагнет за порог — блокировать выходы. Тихо. Пусть думает, что это почетный эскорт короля. Скрипачей видишь?

Ион скосил глаза в сторону галереи, где играли музыканты Роттенбургской школы.

— Первый скрипач… пальцы двигаются слишком плавно. Не сбивается. Живые люди фальшивят, когда потеют. А этот сухой, как осенний лист.

Когда друг чуть кивнул я продолжил:

— Всю труппу в казематы. По подозрению в контрабанде дурмана. Обыскать инструменты вдоль волокон, деки вскрыть. Мне нужен их смычок. Или их кишки, если смычки чистые. Выполняй.

Ион тяжело вздохнул, изображая вселенскую усталость стражника перед лицом королевского дурака.

— Шеф, вы опять портите мне статистику по задержаниям. Я же отчеты пишу не левой пяткой…

Он резко толкнул меня ладонью в спину, возвращая в центр бального зала. Толпа аристократов захихикала, глядя, как шут кубарем вылетает из-за колонны, едва не сбив с ног пажа с подносом.

— Куда катится честный люд! — громогласно возмутился граф Ренар, оказавшийся на пути. Он схватил меня за шкирку и встряхнул. — Пшел вон, пятно!

Я позволил себя тряхнуть. Позволил себе снова упасть, проехавшись коленями по скользкому паркету. Боль в суставах была фантомной — мышцы сами смягчили удар. Пока Ренар рычал проклятия, я поднял голову.

На другом конце зала, между кадками с цветами, стояла Элара.

Она держала серебряный кубок с водой. Ее черные волосы были убраны в строгий узел, но одна выбившаяся прядь прилипла к бледной шее. На фоне багряных камзолов и золотых платьев она выглядела призраком. Бедная девочка. Стоит тут часами, выслушивая жалобы напыщенных индюков на мигрень, впитывая их гниль, чтобы они могли доплясать до конца вечера и умереть счастливыми.

Наши взгляды встретились.

Я перестал играть. Колокольчики на моем колпаке звякнули коротко и зло, совсем не весело. Я смотрел на нее в упор, позволяя янтарным глазам стать серьезными. Не бойся. Я вижу тебя. Все хорошо. Это должна была быть самая искренняя улыбка за вечер — кривая, лишенная шуточного оскала, теплая. Единственная настоящая эмоция среди тысячи масок. Просто чтобы подбодрить. Она не должна заботиться о моей безопасности, пока Садовники ходят рядом.

Элара не улыбнулась в ответ. Она нахмурилась. Густые брови сошлись на переносице, перечеркнув идеальный лоб. Затем она чуть качнулась, прижимая тонкую руку ко рту. Платок, которым она прикрылась, окрасился темными пятнами. Сухой, рваный кашель. Совсем не похожий на придворную простуду.

Мое нутро заледенело.

Что-то серьезное? Почему не вылечила себя сама?

Она могла остановить чуму щелчком пальцев. Могла забрать гной из раны барона дю Плесси и выплюнуть его в урну, оставаясь при этом здоровой. Но кашляла кровью в собственный платок.

Ренар дернул меня вверх, заставляя встать.

— Ты оглох, паяц?! Я сказал, пошел вон!

Я вырвался из его захвата, снова натягивая маску Шута — резиновую, трескающуюся по швам.

— Как скажете, ваша мясность! — пропищал я, отвешивая Ренару поклон, от которого затрещал позвоночник. — Бегу исполнять танец маленьких лебедей на своих похоронах!

Я поскакал прочь, лавируя между танцующими, но маршрут мой изменился. Больше никаких падений ради смеха графья. Теперь я шел к ней. Нужно было проверить ее шею. Под слоем кружева и пудры. Прямо сейчас.

Я растворился в тени портьер, уходя от слепящего света канделябров. Ренар что-то еще орал мне вслед про испорченный ужин, но его голос уже тонул в общем гуле зала. Как только фокус внимания толпы сместился на скандал у стола с паштетами, я перестал быть шутом. Движения стали экономными, хищными. Я скользил вдоль стены, используя колонны как укрытия.

Элара стояла там же, под раскидистыми ветвями в кадке. Она смотрела не на танцующих, а на свои руки, сжимающие мокрый платок. Плечи едва заметно вздрогнули, когда моя тень упала на нее раньше, чем подошли ноги.

— Вам дурно, леди Меллис? — спросил я. Голос был моим настоящим — низким, без привычного визга паяца. В нем не было угрозы, только глухая усталость. — Вы выглядите так, будто готовы клюнуть любого, кто подойдет ближе чем на три шага.

Она резко обернулась. Черные глаза расширились от удивления, но тут же сузились в знакомой раздраженной укоризне.

— Это вас чуть не затоптали, господин Шут, — прошипела она, пряча платок в рукав платья. — А потом швырнули через весь зал графу под ноги, словно мешок с репой. Если бы я лечила хотя бы по синяку за каждую вашу выходку, во дворце давно закончилась бы арника.

Я позволил себе легкую усмешку, опираясь плечом о мраморную колонну. Скрестил руки на груди, принимая расслабленную позу.

— Зато моя черепушка хотя бы твердая и предсказуемая, Элара. От придворных никогда не знаешь, где потечет соус, а где — государственная тайна. К тому же, падать к ногам графа дю Плесси — это высшее проявление доверия. Он слишком глуп, чтобы строить интриги.

Ее губы дрогнули, сдерживая ответный выпад. Мы играли в эту игру годами: ее холодное достоинство против моего ядовитого панибратства. Но сейчас игра давалась тяжело. Я видел, как лихорадка проступает испариной на ее висках сквозь слой пудры.

Я шагнул ближе, сокращая дистанцию до неприличной. Мои янтарные глаза впились в ее бледное лицо.

— Ты простудилась, — сказал я уже совсем тихо, отбросив «леди» и «господина». — Или твой дар снова берет плату натурой? Не стоило сидеть полночи над тем отравленным гвардейцем из казарм.

Элара закатила глаза с таким мученическим видом, словно я просил ее решить теорему Ферма прямо здесь, посреди бала. Вместо ответа она просто повернулась ко мне спиной, подставляя шею. Жест абсолютного, фаталистичного доверия. Лучший лекарь двора знала симптомы заражения лучше всех остальных. Проверяй, говорит. Убедись, что эта дева пока чиста перед твоим королем.

Мое сердце пропустило удар. Проклятый резонатор внутри молчал рядом с ней — ни страха, ни стыда, только ровная, звенящая пустота смертельной усталости.

Я осторожно, почти невесомо коснулся кончиками пальцев ее затылка, отводя тяжелые черные пряди. Кожа была прохладной, пульс под тонкой кожей бился ровно. Никаких твердых узелков гриба. Никакой черной паутины под серебряной нитью души. Только горячая сухость кожи человека, который отдал слишком много сил.

Я выдохнул, сам не заметив, как задерживал дыхание. Чистая.

Но хмуриться не перестал. То, как она кашляла кровью… это пугало больше, чем угроза смерти в угоду Роя.

— Тебе нужно быть осторожнее, — пальцы все еще лежали на ее шее, и я заставил себя убрать их, прежде чем это станет оскорблением. — Садовники во дворце. Изольда уходит в рой. Они чуют слабость, как стервятники кровь. Твоя…

Я осекся. Слова «твоя доброта тебя убьет» застряли в горле. Звучало слишком сентиментально даже для шута. Поэтому я просто закончил:

— Просто будь осторожнее.

Она медленно повернула голову. Ее взгляд встретился с моим. И маска циничного ублюдка дала трещину по швам.

В ее черных глазах не было страха или отвращения к моему фиглярству. Там была такая тихая, обжигающая нежность, что мне стало физически душно. Словно эта мертвая девочка видела сквозь красную медь моих волос и звон колокольчиков ту выжженную пустыню, которой я являюсь на самом деле. Она жалела меня.

Это было неправильно. Опасно. Дворцовые цветы погибают от такой искренности.

— Вы всегда прикрываете спину дуракам, Альдарин, — мягко сказала она, назвав меня по имени так нежно, что у меня защемило в груди. — Даже если сами являетесь причиной их падения.

Я моргнул, разрывая зрительный контакт, и отступил на полшага назад, возвращая лицу привычную кривую ухмылку. Резиновый треск маски встал на место.

— Кто-то же должен следить, чтобы королевский двор не утонул в собственной блевотине и благородстве, — огрызнулся я, отворачиваясь. — Отдыхайте, лекарка. И выпейте то горячее молоко с медом, которое носили мне ранее. Я слышал, оно стоит целое состояние, между прочим.

Я нырнул обратно в толпу, чувствуя лопатками этот невозможный, согревающий взгляд. Нужно отдать приказы Иону. Пусть двое людей Канцелярии переоденутся лакеями и встают у дверей ее покоев. Не арестовывать. Оберегать. Сон этой девочки слишком хрупок, а грязь вроде Ренара или спящих спор Улья имеет свойство просачиваться в самые защищенные щели.

1.1

Медь и пот. Воск и гниль. К финалу менуэта запахи в зале слились в один густой, тошнотворный сироп. Музыка оборвалась на высокой, дрожащей ноте — первая скрипка взял слишком резко, выдавая нервозность музыкантов Роттенбургской школы.

Король Вильгельм IV поднялся со своего возвышения. Звук его движения был сухим, как шелест осенних листьев по брусчатке. Он не хлопал в ладоши и не улыбался. Его водянистые голубые глаза медленно обвели зал, задерживаясь на каждом лице дольше, чем требовал этикет. Знать замерла. Бокалы зависли в воздухе, недопитое вино качнулось к краям хрустальных граней. Когда Сломленный молчал так долго, это всегда означало либо казнь, либо скуку. Сегодня повезло — была скука.

— Бал окончен, — голос короля прозвучал тихо, но акустика зала вытянула его до самых галерей. — Господа, вы утомили даже камни этих стен. Лакеи проводят вас до дверей. Те, кто еще способен стоять прямо, могут проследовать в свои кареты. Остальные… найдут приют в караулках гвардии. Я брезглив сегодня.

Он развернулся, не дожидаясь ответных поклонов. Черное сукно королевского камзола мелькнуло в дверях тронного зала и исчезло. Тяжелые дубовые створки закрылись с глухим стуком, отрезая монарха от его своры.

И тут воздух снова задрожал. От красного угла, где сгруппировались любители крепких вин, отделилась массивная фигура. Граф Ренар дю Плесси покачивался, держа в руке кубок размером с голову младенца. Красная рожа графа блестела от жира и усердия.

— Ваше Величество! — взревел он в закрытую дверь, а затем обернулся к залу. Маленькие свинячьи глазки нашли меня. — А юродивый? Этот рыжий прыщ позволил себе упасть на колени перед троном! И на мой новый сапог! Испортил кожу, собака! Не угодно ли наказать дерзкого?

Я стоял у колонны, лениво выковыривая грязь из-под ногтя кинжалом для фруктов. Внутри я закатил глаза так сильно, что едва не вывихнул их орбиты. Снова. Каждый бал одно и то же. У этого животного интеллект инфузории-туфельки, но самомнение размером с кафедральный собор. Сапоги ему испортил. Будто я виноват, что твои жировые складки занимают половину пространства зала, граф, и мне просто физически некуда было падать, кроме как тебе на ноги.

Из тени за колонной раздался тяжелый, мученический вздох короля. Он остановился в коридоре, видимо, услышав этот рев через дерево. Дверь приоткрылась ровно на ширину ладони.

Взгляд Вильгельма, брошенный поверх голов придворных, встретился с моим. В нем не было гнева. Только бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который вынужден управлять стадом пьяных гусей. Монарх чуть заметно кивнул мне — почти сочувствующе.

— Раз граф так жаждет справедливости, пусть вершит ее сам, — проскрипел король. Пар изо рта осел инеем на бархате портьеры. — Но сейчас уже слишком поздно для развлечений, Ренар. Собаки устали ждать травлю. На утро назначена охота в Северном лесу. Если ты доберешься до своих палат в лагере раньше полудня и сможешь держаться в седле без посторонней помощи — развлекайтесь. Хоть сожрите друг друга. Но вне дворца.

Дубовая створка захлопнулась окончательно, оставив нас во внезапно оглохшей тишине.

Ренар моргнул. Алкогольная пелена в его глазах боролась с пониманием того, что только что произошло. Король отдал шута ему. Лично. В полное распоряжение. Для аристократа старой формации это был карт-бланш на любую жестокость, которая не оставляет шрамов на шее — шею завтра увидят прачки, а синяки под одеждой греют самолюбие всю зиму.

Громила удовлетворенно рыкнул, словно получил долгожданную кость. Огромная, красная лапа опустилась на мое плечо, сжимаясь тисками. Кольца на его пальцах впились в ключицу сквозь ткань шутовского колпака.

— Ну наконец-то, — проревел он мне в лицо, обдавая парами перегара. — Пойдем, краска размазанная. Посмотрим, какого цвета у тебя кишки, когда мы снимем эту дурацкую маску.

Его пальцы сжались сильнее, явно намереваясь сломать мне лопатку или хотя бы оставить огромный багровый кровоподтек. Боль — отличный проводник для моего дара. Я почувствовал, как страх сотен мелких людишек вокруг вспыхнул искрами, реагируя на агрессию вожака. Запах озона стал острее.

Я позволил своему телу обмякнуть. Голова безвольно упала на грудь, руки повисли плетьми. Из горла вырвался жалобный, блеющий смешок.

— Ох, господин граф… — просипел я, давясь слюной. — Вы такой сильный… У меня ножки совсем слабые после ваших сапогов… Несите меня, куда велено!

Лицо Ренара скривилось от разочарования. Ожидание пытки разбилось о нелепость ситуации. Тащить на руках шута с удивительно немалым весом — это не героическая расправа, это позор.

— Сам пойдешь, мразь, — процедил он, брезгливо отталкивая меня. Толчок получился сильным; я пролетел два шага, споткнулся о край ковра и растянулся на полу лицом вниз.

— Благодарю за милость, Ваше Величество! — рявкнул граф закрытой двери, салютуя кубком невидимому монарху. — До утра, господа! Пусть ваши жены присмотрят за вашими кошельками!

Под улюлюканье тех немногих, кто еще сохранял остатки сознания, Ренар тяжелой поступью двинулся к выходу. Я остался лежать на паркете, уткнувшись носом в пыльные доски, слушая, как затихает топот его сапог.

Когда в зале остались только сонные слуги и моя личная тень — Ион, — я приподнял голову. Медная челка прилипла ко лбу. Янтарные глаза блеснули холодной яростью, которую никто здесь не должен видеть.

— Проследи, чтобы наш мясник благополучно рухнул в свою палатку на охоте, — бросил я лейтенанту, поднимаясь на ноги и отряхивая колени. — Желательно мордой в костер. Чтобы кожа облезла симметрично.

— Сделаю, шеф, — ухмыльнулся Ион одними глазами. — Принести вам льда для спины? Или сразу заказать гроб по размеру вашего эго?

— Просто иди работай, — буркнул я, поправляя съехавший набок колпак. Колокольчики звякнули фальшиво и зло.

Тяжелая дубовая панель личной каморки Шута закрылась за моей спиной, отрезая меня от гула бального зала. Щелкнул замок — массивный, надежный, с секретом Тайной Канцелярии. Здесь не было ни золота, ни бархата. Только серый камень, запах старой кожи, железа и горького миндаля.

Я привалился к двери плечом. Медная грива прилипла ко лбу под тяжелым колпаком, мокрая от пота. Ребра горели так, словно Ренар все-таки умудрился сломать мне хотя бы одно удачным тычком сапога. Внутри до сих пор звенел этот проклятый бал — какофония чужого стыда, похоти и ужаса перед утренним похмельем. Мой дар работал без выходных, превращая мою черепную коробку в резонирующую камеру пыток.

Первым делом я сорвал полу-маску шута. Тонкая кожа треснула по шву у правого уха. Я бросил ее на стол; она покатилась, нелепо скалясь нарисованным ртом, пока не замерла у чернильницы. Выглядело как трупик мелкого зверька.

Пальцы двигались механически, экономно. Никаких лишних жестов. Акробат уступил место хищнику.

Сначала — тяжелый шутовской колпак в угол. Затем — яркий жилет из парчи, расшитый фальшивым жемчугом. Он упал на пол бесформенной тряпкой. Сапоги со звонкими набойками сменились на мягкие кожаные чулки-котурны, которые не оставляют следов на пыли древних камней.

Я подошел к узкому медному зеркалу. На меня смотрел уставший мужчина с острыми скулами и тенями под янтарными глазами. Зрачки медленно сужались, возвращаясь из расширенного состояния боевой готовности к человеческому размеру. Я плеснул в лицо ледяной водой из кувшина. Вода пахла железом.

Движения стали плавными, текучими. Позвоночник вытянулся, сбрасывая сутулость кривляки. Плечи расправились. Когда я стягивал через голову пропотевшую льняную рубаху, мышцы спины перекатывались под кожей сухими жгутами. Ни капли лишнего жира — только сухие канаты силы, сплетенные годами висения на карнизах и падения с крыш.

Черное сукно облепило тело. Высокий воротник-стойка скрыл кадык. Тяжелый плащ лег на плечи свинцовой тяжестью — он был прошит пластинами китового уса и зачарованной тканью, которую не берет нож наемника. Волосы туго перехватила полоса черной ткани, убрав каждую выбившуюся прядь. Лицо скрыла глухая маска из лакированного дерева — абсолютно гладкая, лишенная эмоций, с прорезями для глаз, затянутыми темным шелком. В этой маске нет рта. Маска не говорит. Она лишь слушает и причиняет боль.

Шут умер в пыльном углу каморки. Из зеркала на меня смотрел Глава Тайной Канцелярии.

Огонь внутри чуть притух. Ему на смену пришел холод ртути. Так лучше. Спокойнее.

Тонкий шнур переговорной трубы змеился вдоль плинтуса. Я крутанул вентиль.

— Сектор «Запад». Два человека у дверей лекарши Меллис. Смена каждые два часа. Приказ: никого не впускать. Никого не выпускать. Если кто-то попытается войти силой или коснется ручки снаружи — брать живьем, ломать колени, но оставлять дыхание для допроса. Это касается даже королевских фрейлин. Особенно леди Изольды. Выполнять.