Перевернутая башня: тропа первых

На одной из площадей ребятня замедлилась, а я выпала из собственных размышлений и осмотрелась. Посреди площади шумел фонтан, вокруг которого дети играли в салки, а за ними бегал маленький щенок. Даже на мой непритязательный вкус в этой небольшой площади не было ничего примечательного, но, приглядевшись, я заметила в центре фонтана, на постаменте, серую статую какого-то человека.

— Это Эвальд Второй! Бывший правитель Империи, — Март ткнул пальцем в статую и, взяв меня за руку, подвел ближе.

Каменный король смотрел куда-то поверх города, смотрел спокойно и упрямо, как будто даже смерть не заставила его опустить голову. В груди что-то болезненно сжалось, а ноги сами потянули меня прочь. На секунду я захотела оказаться ближе к отцу, намочить ноги, платье, но добраться до него через фонтан. Взглянуть на его лицо, коснуться руки. Рядом со статуей я почувствовала себя такой крохотной, маленькой девочкой. Я явственно представила, как он вот так, с книгой в руке, читал с трибун университетского зала, а восхищенные студенты на равных могли задавать ему вопросы, спорить… И он смотрел бы на каждого из них точно так же, как статуя. Выше их возраста, выше их сословия, выше всего, что мешало одной-единственной цели — знанию. И даже дети, которые меня провожали, могли бы уже получать образование, а Март был бы чьим-нибудь подмастерьем, если бы оказался достаточно ловким.

— А это — "Ржавый якорь", почти пришли.

Я сощурила глаза и на противоположной стороне небольшой площади, в углу, увидела "Ржавый якорь". Ошибиться в этом вопросе было невозможно, потому что над самым входом покачивалась тяжелая вывеска: ржавый якорь, прибитый прямо к потемневшей доске.

Когда мы подошли к трактиру, я смогла внимательнее ознакомиться с этим наследием былой роскоши: краска, не выдержав под палящим солнцем и дождями, обнажила металл, края покрылись рыжими разводами, а одна из перекладин держалась, казалось, исключительно из упрямства. На ветру вывеска тихо поскрипывала, предупреждая всякого, кто решит переступить порог, что стоит быть настороже.

Сам трактир выглядел под стать названию. Низкое двухэтажное здание, почерневшее от времени, сырости и дыма. Окна на первом этаже были распахнуты настежь, и наружу вместе с гулом голосов выливался запах дешевого эля, жареной рыбы, пота и мокрой древесины. Возле коновязи толпились лошади, рядом стояли телеги, а под навесом сидели люди в дорожных плащах и кожаных куртках, слишком вооруженные для обычных торговцев.

Кто-то громко смеялся. Где-то внутри звякнула кружка, а следом раздалась отборная брань, шум передвигаемой мебели и другие признаки затевающейся драки. Судя по тому, что никто не выбежал наружу, подобное здесь происходило чаще, чем опустошались бочки с элем.

У дверей скучали двое мужчин. Один точил нож прямо о подошву сапога, второй лениво наблюдал за улицей из-под полей шляпы. Оба были в потертых дорожных куртках без гербов и цветов какого-либо округа. Слишком благополучные одежды для честных людей, недостаточно благополучные для магов от 7 ранга и выше. На поясах висело оружие, не украшенное, но ухоженное: такие клинки носят люди, которым приходится пользоваться ими часто.

Я невольно задержала взгляд на их сапогах — крепких, пыльных, со следами засохшей грязи разных цветов, будто за последние недели они прошли почти все государство. В этих мужчинах даже я без труда узнала наемников. Они мазнули по мне быстрыми, цепкими взглядами и тут же потеряли интерес. Путники, наемники, контрабандисты, люди без имени и прошлого — «Ржавый якорь» явно видел всяких.

Март остановился чуть поодаль и сунул руки в карманы. Заходить внутрь он не решился бы, да и я не хотела этого — мне нужен был проводник, а не причина для беспокойства, все-таки он был совсем ребенком, как и те двое, что семенили за нами.

— Если ищете неприя... То есть еду, Госпожа, — быстро поправился он, — то удобнее расположиться будет у дальней стены, там столы подешевле и света меньше, а если Вам нужен собеседник, то садитесь прямо у стойки.

Он помолчал, разглядывая трактир так, будто проверял, не смотрит ли на нас кто-нибудь, а потом дернул меня за край плаща, чтобы я наклонилась, и сказал:

— Миледи… — мальчишка понизил голос. — Мой Вам совет: не говорите сразу, кого ищете. Тут сначала режут, а потом слушают. Найдите Барта, он помогает горничной и поет славные песни.

— Ценный совет, спасибо, Март, а теперь нам пора прощаться.

Достав еще несколько монет, я вложила их ему в ладонь. На этот раз Март не выдал удивления — только быстро сжал пальцы.

— И еще кое-что, — сказала я тихо. — Сегодня вы меня не видели. Ни ты, ни твои друзья. Никакой дамы здесь не было.

Мальчишка сразу посерьезнел. Детское выражение исчезло с его лица так быстро, словно его и не существовало.

— В порту язык — штука дорогая. Иногда — дороже жизни, — сказав это, он кивнул мне почти по-взрослому сдержанно, развернулся и уже через секунду ребятня растворилась в толпе, словно маленькие тени от пламени среди праздничного шума, а я, глубоко вдохнув, вошла внутрь.

Толкнув тяжелую дверь, я услышала звон колокольчика, оповестившего о моем присутствии. "Ржавый якорь" встретил меня шумом голосов, спертым воздухом и запахами, от которых мгновенно закружилась голова. Жареная рыба, чеснок, кислое пиво, дым трубок и самокруток, пот, мокрая шерсть, специи — все смешалось в плотный, почти осязаемый воздух. После холодного морского ветра внутри казалось душно, но удивительно уютно от ощущения, что потолок притаптывает меня к земле. Я сняла капюшон и осмотрелась.

Слева тянулась длинная барная стойка, потемневшая от времени и бесконечно пролитого алкоголя. За ней стоял мужчина, широкоплечий, с седой бородой. Тонкие губы были поджаты в привычке человека, который слишком часто разнимал драки и выслушивал чужое вранье. На месте левого уха только неровный старый шрам до виска, но он явно не считал нужным это скрывать.

Он неторопливо протирал кружки грубой тканью и убирал их под стойку, время от времени поглядывая на зал с тем спокойным вниманием, какое обычно бывает у трактирщиков и старых солдат. Справа теснились столы, Март не соврал, из-за фестиваля народу было не протолкнуться. Где-то смеялись, где-то спорили на повышенных тонах, а за одним из дальних столов играли в кости. В глубине зала виднелась лестница на второй этаж — узкая, скрипучая, от тысячи прикосновений перила блестели.

Трактир был точно таким, каким я его представляла — никакой роскоши, даже намека на нее. Только запахи, шум и люди, которые больше напоминали скорпионов в банке, а не людей.

Уловив запах чего-то аппетитного и горячего, мой желудок предательски заурчал. Конечно, у меня были с собой припасы, но с того момента, как я сбежала, я так и не нашла времени для перекуса, а по моим ощущениям было не меньше полудня. К тому же, сидеть в трактире просто так было бы слишком заметно. Здесь каждый либо ел, либо пил, либо ждал кого-то. Поэтому, здраво решив убить сразу двух зайцев, я решилась отведать местную похлебку.

Выбрав место у самой стойки, я не без труда взгромоздилась на высокий табурет, чувствуя, как после долгой дороги начинают ныть ноги. Отсюда хорошо просматривался почти весь зал, а массивная дубовая столешница казалась надежной преградой между мной и остальным миром. Возможно, это было глупо, но рядом с хозяином заведения я чувствовала себя спокойнее, чем за любым из столов, где посетители сидели слишком тесно друг к другу, а разговоры то и дело переходили в споры и ругань.

Трактирщик, до этого сосредоточенно натиравший кружку грубой тканью, на мгновение замер. Его взгляд скользнул по кошельку, который я положила перед собой, а затем поднялся выше, задержавшись на мне ровно настолько, чтобы оценить увиденное, и вновь вернулся к работе.

— Мне говорили, что в «Ржавом якоре» подают лучшую похлебку во всем Каэрде, — сказав это, я выдавила из себя улыбку, за которой, я уверена, все равно было очевидно мое волнение и страх.

На этот раз мужчина задержал свой взгляд на мне дольше. Глаза у него оказались светлыми, выцветшими от возраста и морского ветра, а в густой седой бороде еще сохранялись отдельные темные пряди, напоминавшие о том, каким он был много лет назад. Я старалась не таращиться на отсутствующее ухо, переводя взгляд с его рук то на кружки, то на стены, то на что-нибудь еще. Я еще никогда не видела увечья так близко, не считая шрамов Марта. На местных жителях они при этом встречались повсеместно. Мне подумалось, что на улицах даже такая очевидная вещь, как целое тело, была роскошью.

— Кто говорил?

Вопрос прозвучал настолько серьезно, что я растерялась.

— Люди.

Хмыкнув, он продолжил убираться за стойкой.

— Тогда либо эти люди никогда не ели хорошей похлебки, либо решили подшутить над Вами.

Несмотря на усталость, я невольно рассмеялась. Что-то в его тоне напоминало старых слуг из усадьбы, которые могли ворчать сколько угодно, но все равно приносили вторую порцию еды, если знали, что я снова пропустила обед из-за очередных совещаний или уроков.

Трактирщик еще несколько секунд смотрел на меня, после чего отложил кружку и исчез за дверью, ведущей на кухню, но не успела я удивиться, как он вернулся, поставив передо мной тяжелую глиняную миску, наполненную густым месивом. Над миской поднимался пар, аромат был вполне сносным, я прислушалась к нему и быстро распознала запах тыквы, баранины, остальные ноты оказались совершенно незнакомыми. Аромат смешался, к нему прибавились ароматы зелени и свежего хлеба, все вместе это оказалось настолько соблазнительным, что желудок снова напомнил о себе, да так громко, что уверена, мои щеки пылали огонем.

К счастью, он сделал вид, что ничего не услышал. Оторвав ломоть хлеба, я стукнула деревянной ложкой по столу, а затем зачерпнула немного похлебки. На вкус она оказалась лучше, чем я думала, и мне даже не пришлось изображать, что я ем с аппетитом. Краем глаза я заметила, как мужчина устало усмехнулся. С таким выражением лица наш конюх наблюдал за жеребенком, который впервые встал на ноги.

Некоторое время между нами сохранялось молчание, и только спустя несколько минут он снова заговорил.

— Вы не из Каэрда.

— Нет, — я подняла на него взгляд.

— И даже не с островов.

— Это так заметно? — я прищурилась.

— Достаточно заметно, чтобы я поставил на это деньги.

Он кивнул на кошелек, который все еще лежал передо мной на самом видном месте. Только сейчас я поняла свою ошибку, бросила ложку в миску и поспешно убрала сбережения обратно под плащ.

Уголок его губ дрогнул.

— Уже лучше, быстро схватываете.

Я почувствовала себя очень глупо, меня можно было поймать на такой откровенной глупости, а я бы и не подумала. Однако в голосе трактирщика не было насмешки, скорее, в нем слышалось странное добродушие человека, которому довелось увидеть слишком много бед, чтобы смеяться над чужой неопытностью.

— Простите.

— За что?

— За то, что выгляжу глупо.

— Если бы за это приходилось извиняться, половина моих посетителей давно разорилась бы на словах.

Я снова рассмеялась, а он покачал головой и отвел взгляд, будто неожиданно вспомнил что-то свое. На короткое мгновение, готова поклясться, я кого-то ему напомнила. Кого-то из тех времен, кто улыбался ему точно так же — открыто, доверчиво и совершенно не понимая, насколько жестоким может быть мир за пределами родного дома. Моя миска опустела, желудок наполнился, а важные мысли снова вернулись в уставшую без сна голову.

— Несколько дней назад через Каэрд должны были пройти люди с большим сундуком, — произнесла я как можно спокойнее, хотя сама прекрасно понимала, что вопрос прозвучал слишком уж прямо для человека, который пытается что-то разузнать. В любом случае, у меня не было времени на игры.

Трактирщик не ответил сразу, вместо этого он взял со стойки одну из кружек и принялся неторопливо натирать ее полотенцем, хотя я точно знала, что она была чиста, ведь он натирал ее за пару минут до этого.

— В Каэрде ежедневно проходят люди с сундуками, — наконец ответил он, возвращаясь к своему занятию с таким видом, будто разговор уже закончен. — Некоторые даже с двумя.

Я невольно нахмурилась.

— На этом был герб.

— Какой герб? — спросил он уже совсем другим голосом.

— Два скрещенных меча, — прошептала я ему прямо у единственного уха, чтобы никто другой нас не услышал.

Некоторое время хозяин трактира молчал, разглядывая кружку так пристально, словно именно в ней скрывался ответ на мой вопрос. Затем тяжело выдохнул через нос и поставил ее под стойку.

— Девочка, — произнес он наконец, подняв на меня взгляд, — позволь дать тебе один совет…

Я уже собиралась спорить или предлагать ему все деньги, которые у меня были, но именно в этот момент кто-то начал кричать прямо на лестнице, а шум разговоров в трактире начал постепенно стихать. Я обернулась и увидела на верхних ступеньках молодого парня с домброй за спиной, одет он был заметно ярче большинства посетителей трактира. Темно-синий жилет был расшит серебристыми нитями, сапоги начищены до блеска, а волосы выглядели так, будто их покрыли маслом. При этом держался он так свободно, словно являлся хозяином не только трактира, но и всего города заодно.

— Господа, дамы, моряки, мошенники, контрабандисты и все остальные добропорядочные жители и гости Каэрда! — громогласно и нараспев объявил он, широко разведя руки в стороны и одарив зал ослепительной улыбкой. — Спешу сообщить, что я снова не умер!

По залу прокатился дружный смех, кто-то поднял кружку, кто-то присвистнул. Один из посетителей даже хлопнул ладонью по столу так сильно, что подпрыгнули кости для игры. Молодой человек картинно поклонился, после чего начал спускаться по лестнице, по пути здороваясь с людьми так, будто знал каждого по имени.

— Это еще кто? — тихо спросила я, наблюдая, как незнакомец ловко перескакивает через последние ступени.

— Сегодняшняя песня посвящается людям честным, трудолюбивым и совершенно не склонным подбирать чужое имущество!

По залу прокатился смех, а трактирщик тяжело вздохнул и закатил глаза с тем выражением, какое бывает у родителей, вынужденных в сотый раз мириться с очередной выходкой любимого ребенка, но он точно был рад, что я сменила тему, наивно полагая, что я отступлю.

— Барт, — ответил он.

Так вот кого мне советовали найти сироты, мое сердце стало биться чаще, потому что с самого утра мне действительно везло. Я развернулась в пол-оборота и присоединилась к лицезреющей толпе, потому что абсолютно все в трактире уставились на Барта в предвкушении первоклассного развлечения.

А Барт тем временем устроился прямо на нижних ступеньках лестницы, положил домбру на колени и ударил по струнам.

«Слыхал я про сундук один…»

Барт заиграл быструю, задорную мелодию, под которую все начали отбивать ритм кто кружками, кто ложками по столу. Но мне не хотелось, ведь я наконец напала на след!

«Слыхал я про сундук один,

Что плыл неведомо к кому.

Замок на нем — хоть бей клинком,

Да не поддастся ни-ко-му!

И тут вопрос: кому, да как

Его открыть да поскорей?

Ведь каждый знает — для замков

Разбойник всех других ловчей…

Один сказал: «Там клад лежит,

Что хватит золота на век!»

Второй решил, что с ним сбежит!

И выпил сразу за успех.

А третий крикнул: «Чепуха!

Там скалозуб свернулся в круг.

Откроешь крышку — цапнут вдруг,

И сразу кончатся сто мук!»

В этот момент, завороженная, впитывающая каждое слово, я и заметила трех мужчин, поспешно покидающих свой стол совсем не далеко от меня. Это было так неуместно среди улюлюкающей толпы сброда, среди расслабленных, веселых лиц… И все же трое мужчин поднялись одновременно, словно получили безмолвный приказ. А я услышала их перешептывания с кучкой пьяных наемников за соседним столом.

— Куда это вы? — окликнул их один из наемников.

— Да песня еще не кончилась! — поддержал второй.

Один из вставших мужчин натянуто улыбнулся, поправляя свой плащ.

— Дела.

— Какие еще дела?

— Такие, за которые никто другой не заплатит.

Огрызнувшись, он хлопнул другого наемника по плечу, и все трое быстро направились к выходу. Я посмотрела на трактирщика, он был так угрюм и зол, ему не нужно было ничего объяснять. Возможно, он хотел отговорить меня от этой дурацкой затеи, но я быстро достала один серебряник, положила возле пустой миски и устремилась к выходу вслед за мужчинами. Сквозь шум этой незамысловатой песни, сквозь шум гремящих по столу кружек, сквозь смех, я слышала, как трактирщик мне вслед сказал только: «Храни себя, дитя».

Даже на улице, сквозь открытые окна «Ржавого якоря», доносился последний куплет истории о разбойниках и сундуке, Барт продолжал весело бренчать на домбре, громко напевая о том, что самые дорогие находки обычно обходятся своим владельцам слишком дорого:

«Но если все же клад внутри,

То тут беда уже другая:

Ведь за богатством вслед всегда

Идет могилка именная!»

А в этот момент трое, прямо слева от меня, спешно седлали коней, о чем-то громко споря.

— Я говорил тебе держать язык за зубами, болван!

— А причем тут я? Да и вообще! Ну и знают все, что мы разжились сундуком, так его не открыть!

— У меня мастер в столице, он умеет вскрывать что угодно и, в отличие от тебя, умеет держать рот на замке.

— Мы же хотели остаться на фестиваль, к чему спешка-то?

— А у тебя что, молоко на губах? Это забава для сопляков, а у нас дело.

Чтобы лучше слышать разговор, я прошла мимо них настолько вальяжно и непринужденно, насколько сумела, еле сдерживая возбуждение, и завернула за угол, в переулок сбоку от таверны. Прислонившись к сырой стене из каменной кладки, я почувствовала запах отбросов и сырости, но не это меня занимало. Они так увлеченно спорили и ругались, что меня даже не заметили, а вот я прекрасно их слышала. Я осторожно выглянула, как раз тогда, когда третий разбойник, молча готовивший лошадей в путь, пока двое спорили, наконец-то сказал:

— Мы замаскируем… С фейерверками, пометим, оставим прямо на… На виду, и отправимся на фестиваль.

— Зачем нам тратить время, скажи, а?! А если его украдут? — не унимался один из спорщиков. Тот, что моложе всех, был явно раздражен. Я так разволновалась, что меня могут заметить, поэтому снова спряталась в подворотне и продолжала слушать, затаив дыхание.

— Затем, что теперь все знают про… Ты же у нас большой любитель фестиваля… Так скажи мне, фейерверки зажигают на… День? Правильно, на второй, так кому… Наш сундук? А ближе… Когда… Зажгут, все будут пьяны настолько, что… Вспомнят про… Мы захватим сундук и отправимся к узким… — «молчун», так я его прозвала, говорил сильно тише в отличие от остальных, поэтому половину слов мне пришлось додумать.

— Отличный план!

— Ладно, я в деле. Но этому барду не мешало бы настучать по репе за его песнопения…

— Себе настучи, раз… За зубами держать не умеешь. Алма была… Слишком зелен, чтобы брать тебя в дело.

Больше они ничего не говорили, а вслед за этим смолкнувшим разговором раздался стук копыт, когда я решилась выглянуть, их уже не было видно. Единственное, что я успела запомнить — все трое были одеты в плащи с желтыми полосами, поэтому мне оставалось надеяться, что сегодня это не самая популярная расцветка. На фестиваль так на фестиваль, нужно как-то скоротать время и идти на главную площадь.

Выйдя на центральную улицу, я во все глаза разглядывала горожан, которые все прибывали и прибывали. Первый день Карнавала Солнца превратил улицы в безумный, пестрый поток — казалось, сама весна спустилась с небес и теперь бродила среди людей в масках и шелках. Издали толпа действительно напоминала огромное цветочное поле. Алые маки, золотые подсолнухи, белые лилии, темные ирисы, синие колокольчики, сплетенные из ткани, бумаги, дерева и тонких металлических пластин. Некоторые маски закрывали лишь глаза, другие — почти все лицо. Богатые украшали их позолотой и камнями, бедняки делали из крашеной ткани и картона, но по мере того, как начинало смеркаться, разница почти стиралась.

Город захлебывался музыкой, огнями и людским смехом. На улицах уже были расставлены столы для игр и состязаний. Кто-то проверял силу в «Крепкой руке» — старом развлечении портовых грузчиков, где двое сцепляли предплечья не ладонями, а ремнем через запястья, пытаясь заставить противника коснуться локтем деревянной стойки. Побеждала не только сила, но и выдержка. Рядом шли стрельбища: мужчины и женщины били по деревянным мишеням из луков и пружинных арбалетов, выигрывая дешевые украшения, выпивку или цветочные ленты. Чуть дальше дети крутили солнечные колеса — тонкие обручи с привязанными лентами и свечами, которые раскручивали на палках так, что в темноте они превращались в огненные круги. Весь остаток дня я слонялась из угла в угол в поисках места, где хранились фейерверки, а найдя, наконец, заняла место на ступеньках какого-то здания и принялась следить.

***

Наведавшись в ломбард Хасса, Калеб отправился на центральную площадь, где фестиваль уже был в самом разгаре. Скрипки, барабаны, флейты и десятки человеческих голосов сливались в единый шумный поток, под который разодетая толпа босыми ногами отплясывала прямо у подножия огромной соломенной башни. Центральная площадь Каэрда превратилась в бурлящую клумбу цветов, где яркие маски, праздничные венки, пестрые плащи и разноцветные ленты бесконечно смешивались друг с другом в хаотичном танце. В этом живом водовороте почти исчезали различия между богатыми и бедными, моряками и ремесленниками, купцами и рыбаками — для танца нужны были лишь парочка уставших ног, немного музыки и решимость танцевать, несмотря ни на что.

Надо признать, что со стороны все это походило скорее на настоящее безумие, чем на праздник. Сам юноша никогда не участвовал в праздновании Дня Солнца, предпочитая наблюдать за весельем со стороны — чаще всего из-за прилавка с тиром, где каждый год собирались зеваки, слишком серьезные для буйных плясок. Годы шли, люди менялись, песни менялись, даже музыканты порой были другими, но сам День Солнца оставался неизменным, словно переживал поколения и не замечал, как меняется мир вокруг.

Калеб шел через площадь, озираясь по сторонам, оставаясь для окружающих темным силуэтом среди сотен ярких пятен. Праздник цеплялся за него чужими голосами, смехом, запахом жареной рыбы, сладкой выпечки, пряного вина и дыма факелов, но все это раздражало его, отвлекало, мешало. Сейчас город был для него не местом веселья, а огромным лабиринтом, в котором предстояло найти одну слишком упрямую девушку, совершенно не понимавшую, насколько опасную игру она затеяла.

Тем временем речь губернатора подходила к концу. Он говорил о долгой зиме, которую вновь удалось пережить, о первом чистом восходе над Молочной бухтой, возвестившем об открытии навигации, о древних традициях, благодаря которым Каэрд оставался самим собой даже в самые тяжелые времена. Однако последние слова чиновника уже почти никто не слушал, ведь взгляды тысяч людей были прикованы лишь к возвышавшейся посреди площади соломенной башне, силуэтом напоминавшей гигантские песочные часы. Широкое основание постепенно сужалось к середине, после чего вновь расширялось кверху, устремляясь почти к крышам соседних домов. Казалось, будто дух зимы, холода, смерти был заточен внутри этих песочных часов, ожидая последних мгновений своего существования.

Когда губернатор поднес факел к основанию башни, площадь внезапно затихла. Всего на несколько ударов сердца, но Калебу показалось, что даже музыканты перестали играть, а дети, еще секунду назад носившиеся между взрослыми, замерли, не сводя глаз с темной соломы. Он подошел достаточно близко, как раз в тот момент, когда рука губернатора приблизилась к основанию фигуры. Сначала ничего не произошло, затем где-то в глубине сооружения послышался едва различимый сухой треск. Тонкая рыжая полоска огня робко поползла вверх, за ней — вторая, третья, и вдруг вся башня вспыхнула сразу.

Пламя стремительно взметнулось к ночному небу, с жадностью пожирая сухую солому, а жаркая волна прокатилась по площади, заставив ближайших зрителей и Калеба невольно отступить на несколько шагов. Огромный огненный столб осветил дома, крыши, лица людей и даже далекую гладь Молочной бухты, на которой вспыхнули тысячи золотистых бликов, будто само море откликнулось на древний обряд.

Площадь взорвалась ликованием: кто-то рядом с Калебом смеялся, кто-то кричал, дети хлопали в ладоши, музыканты одновременно ударили в барабаны и вновь заиграли с удвоенной силой. Люди обнимали друг друга, поднимали кружки, кружились в танце с первыми попавшимися незнакомцами, а пламя отражалось в сотнях масок, превращая их в живые языки огня.