Перевернутая башня: тропа первых

— Спасибо, Веледа, я очень ценю это.

***

К полудню вся усадьба уже гудела, как растревоженный улей. Одни требовали немедленно перекрыть дороги, другие — поднять людей в городе, третьи обвиняли друг друга в халатности. Старики кричали так, будто Мария уже лежала мертвой где-нибудь в придорожной канаве.

— Девчонка двадцать лет просидела взаперти! — орал кто-то из советников. — Она даже рынка не видела!

— Мы в этом и виноваты! Именно поэтому ее надо вернуть немедленно!

— А если ее узнают?!

— А если она попадет к магам?! Пусть и не так много, как в столице, но сегодня патрульные маги наверняка будут на улицах города из-за фестиваля!

Бывший командир дворцовой стражи, а ныне — ответственный за обмундирование и подготовку солдат, молчал дольше всех. Он стоял у окна, сцепив руки за спиной, и слушал этот гвалт терпеливо, его суровое лицо не выдавало ни одной мысли, а когда заседание совета окончательно стало напоминать ругань сварливых торговок, сказал только одно:

— За ней отправится Калеб, — его голос прозвучал зычно и сурово, все тут же замолчали, никто из советников не рискнул спорить.

Калеб просыпался рано, до рассвета, и сразу уходил к морю на тренировку. Его жизнь была подчинена правилам, потому что так его учил отец. Тренировки семь дней в неделю утром и вечером, несколько часов на работу в саду, несколько часов чтения, помощь на конюшне. Никаких сбоев, никаких новшеств. Это позволяло ему считать, что он похож на отца и хотя бы свою собственную жизнь, как и тело, держит под контролем. Он не был ни обаятельным, ни дружелюбным, возможно, из-за этого за долгие годы, проведенные в усадьбе и в походах, он так и не сумел обзавестись друзьями. В честном разговоре с самим собой Калеб изредка признавался себе, что они и не были ему нужны. Но даже в такой уединенной, размеренной жизни он находил маленький кусочек времени, который полностью посвящал забавам или удовольствиям. Например, после утренней тренировки, возвращаясь из города, он сразу же шел на кухню, где непременно изо дня в день он воровал свою порцию десерта задолго до обеда, чем ужасно изводил повариху, а та который год грешила то на детей конюха, то на младшую прислугу, то еще на кого-нибудь, сам же Калеб оставался вне подозрений, что жутко его забавляло. Конечно, представить, что молчаливый двухметровый юноша способен тайком пробраться на кухню лишь затем, чтобы украсть пышку с абрикосами или бисквитное пирожное, повариха просто не могла. А вот Калеб, несмотря на то, что ему стукнуло двадцать три года прошлой осенью, весьма и весьма любил забавы.

Как и сегодня. Незаметно для всех он ушел к морю, перебравшись через восточный забор, а потом вернулся тем же путем. Попав на кухню, он готов был найти десерты, бережно расставленные на узком столике, но их там не оказалось. Он раздосадованно покинул кухню, пролезая через окно, а затем вошел в особняк со входа для прислуги и тут же понял, что случилось… Младший конюх с жаром спорил со швеей, что Мария не могла сбежать, ее похитили. Горничные и гувернантки, стоявшие на лестничном пролете, были не видны Калебу, но он узнал их голоса. Юные девушки кто плакал, кто почти кричал. Все они хоронили Марию, с ужасом представляя, как ее везут в кандалах в столицу, а их всех непременно вот-вот придут убивать. Калеб зашел на кухню, как полагается, а не как обычно, чтобы узнать подробности у поварихи. Она как раз уже должна быть там, а, как известно, большей сплетницы во всем особняке не найти. Каким-то образом эта старая кляча знала обо всем, что происходит с обитателями усадьбы, практически не покидая кухни с раннего утра и до поздней ночи. Калеб уверенно вошел в помещение кухни и, не ошибившись, застал там повариху Катрисс. Несмотря на суматоху в коридорах, она замешивала сдобное тесто, изредка поглядывая на конюха Жака, который, усевшись на стул напротив нее, смаковал подробности.

К великому сожалению Калеба, расспросив Катрисс и Жака, он не узнал практически ничего нового, кроме того, что это вряд ли было похищение. Дочь Эвальда исчезла. Под утро. Одна. На несколько секунд он зажмурился, мечтая ослышаться. Не потому, что Мария была неспособна на побег. Напротив, за последние годы он слишком хорошо понял: чем тише человек, тем опаснее момент, когда он перестает слушаться. Он беспокоился не из-за самого факта побега, а потому, что она никогда не была одна. Никогда. Даже в детстве. Особняк у восточного побережья долгие годы был для нее одновременно убежищем и клеткой. Все это понимали, просто предпочитали не произносить вслух.

Как только он собрался найти отца, в кухню забежал запыхавшийся ученик мечника, кажется, Освальд, и прервал его мысли, сообщив, что отец ищет его с самого утра, что Калебу необходимо подняться в зал совещаний совета. Очень вовремя…

Из-за плотно закрытых дверей доносились голоса, отца слышно не было. Он не понимал, пора ли ему войти или лучше не стоит. Голоса советников были настолько громкими, что Калеб начал непроизвольно морщиться, но в их ругани был плюс — он слышал разговор так, как если бы присутствовал при нем лично.

— Девчонка двадцать лет просидела взаперти! — орал кто-то из советников. — Она даже рынка не видела!

— Мы в этом и виноваты! Именно поэтому ее надо вернуть немедленно!

— А если ее узнают?!

— А если она попадет к магам?! Пусть и не так много, как в столице, но сегодня патрульные маги наверняка будут на улицах города из-за фестиваля!

— За ней отправится Калеб.

Услышав заключение отца, он вошел в кабинет без стука. Несколько человек тут же обернулись, явно не ожидая, что он может так быстро предстать перед ними. Высокий, массивный, с мрачным взглядом, Калеб занимал слишком много пространства для человека, который почти никогда не пытался привлекать внимание. Даже стоя неподвижно у двери, он производил впечатление чего-то тяжелого и опасного.

Один из советников облегченно выдохнул:

— Хорошо. Пусть будет так.

Приказ, не предложение, не вопрос, не просьба. Калеб перевел взгляд со своего отца на пустое кресло у окна, где обычно сидела Мария. На спинке до сих пор висела ее шаль, в которую она так любила укутаться вечерами. Он молчал несколько секунд.

— Как давно? — только и спросил он, обращаясь к отцу.

— Часа три, может, четыре.

Калеб понимал, что это слишком много. Мария знала мир только по рассказам, она умела читать карты, изучала военную тактику, историю, политику, но все это не имело значения рядом с настоящими улицами, настоящими людьми и настоящим голодом. Особенно здесь, в Каэрде, вдали от столицы, где контроль Империи Первой силы был слабее. Особенно сейчас, в день, когда вот-вот начнется фестиваль Солнца. Одной побрякушки, небрежно выставленной напоказ, было бы достаточно для грабежа, похищения или чего похуже.

— Она взяла что-нибудь? — спросил Калеб.

— Немного еды, но не деньги, у нее нет финансов в личном распоряжении. Отправляйся немедленно, наши люди в городе уже предупреждены, что ты займешься поиском, — сказав это, отец начал беседу с одним из советников. Калеб понял, что отец все решил заранее и избыточных напутствий не будет, поэтому, едва склонив голову, он покинул зал.

Он не возражал, даже удивился, насколько спокойно воспринял приказ. Только узнав о побеге, он с самого начала понимал, что именно ему придется идти за Марией. Наверное, потому что среди всех людей в усадьбе он всегда видел ее чуть иначе. Не как наследницу или как символ, и даже не как последнюю надежду прежней династии. Для него она была странной девушкой с темными глазами, которая почти всю жизнь провела за стенами чужой осторожности. Возможно, задание дали ему, потому что они были почти ровесниками, оба выросли под тенью войны. Оба — дети людей, которых прежний мир слишком рано возвеличил, а потом похоронил. Оба рано потеряли матерей. Возможно, так можно было найти родство между многими людьми, но все-таки между ними всегда существовало какое-то осторожное уважение, чуть большее, чем к другим людям.

Мария жила в особняке как призрак старой династии — слишком ценная, слишком хрупкая, слишком опасная для внешнего мира. А Калеб был сыном командира дворцовой стражи. Его растили не как наследника идеи, а как человека, который однажды должен будет закрыть кого-то собой. И все же они постоянно пересекались в садах. Мария любила читать под старой глицинией, где сиреневые цветы свисали тяжелыми гроздьями почти до земли, а она пряталась в тени благоухающего цвета. Она сидела там часами с книгой на коленях, босая, задумчивая, будто существовала отдельно от остального мира.

Калеб частенько приглядывал за ней украдкой, когда помогал садовнику после обеда. Отец до того, как стать командиром дворцовой стражи, успел побывать не в одном походе. Все детство маленького Калеба прошло в рассказах отца о дальних землях, о дивных местах, незнакомых обычаях, еде, напитках, цветах. До свержения династии Эвальда II, командир дворцовой стражи мечтал, что его сын станет студентом университета, будет изучать ботанику, видя в еще совсем маленьком сыне интерес к рассказам о цветах и лечебных травах. Этим мечтам не суждено было сбыться, но, сам того не зная, Калеб частично оправдал надежды отца. Садовник выделил для него часть оранжереи для выращивания лекарственных растений, а взамен Калеб помогал в саду.

Он знал наверняка, отец руководствовался не этими случайными встречами, к тому же, о них наверняка никто и не знал, а тем, что Калеб был лучшим в своем деле. Уже в 16 он победил в столичном турнире как лучший мечник, но для участия пришлось взять псевдоним. Особое положение его семьи позволило ему получить весьма неплохое образование здесь, в Каэрде, впрочем, сам парень считал его бесполезным. Академическим знаниям он предпочитал практическую работу. При любой подвернувшейся возможности он покидал Каэрд и поэтому частенько отсутствовал.

Сегодня начался первый день Карнавала Солнца. Калеб заметил это еще до того, как вышел к центральным улицам. Давно покинув свой зенит, солнце начинало неуклонно стремиться в море. Он корил себя, что было потеряно слишком много времени… Людей становилось все больше и больше, что несвойственно для этого часа. Иностранцы с островов и крайних земель, жители других городов, особенно южане, заполняли улицы своими непривычными нарядами и неторопливыми походками. Смех становился громче, музыка навязчивее — близился праздник Солнца.

Каждую весну город праздновал возвращение тепла семь дней подряд. Старый обычай, появившийся задолго до Империи и переживший даже смену власти. В первый вечер после заката на главной площади зажигали огромное солнечное пламя — факел высотой почти с двухэтажный дом. Считалось, что чем ярче он будет гореть в первую ночь, тем щедрее окажется год. Жители Каэрда и гости заранее готовили наряды с масками и цветочными мотивами… И этот дух праздненства не смог запретить даже Первый Маг. Только в Каэрде позволили сохранить традицию ради туристов. На самом деле, как приморский, портовый город, Каэрд занимал не последнее место в торговле между королевствами Империи Первой Силы, испокон веков Каэрд было трудно описать одним словом — смешение языков, культур, обычаев, Каэрд всегда был свободен от предрассудков и оставался таковым даже сейчас, находясь под влиянием Империи Первой Силы.

Калеб шел сквозь толпу медленно, почти лениво, хотя внутри все сильнее натягивалась невидимая струна тревоги. Идя по узким улочкам, беседуя с прохожими и попрошайками, он вспоминал свою первую встречу с Марией, хоть и был уверен, что она сама этого уже давно не помнит.

Тогда ему было восемь. Ей — пять. Он нашел ее в саду возле восточной стены. Маленькая Мария сидела прямо в клумбе, щеки, руки и светлое платье в рюшах были безнадежно испачканы влажной землей, и с совершенно серьезным видом она закапывала в землю сорванный цветок луноцвета — бледный, тонкий, раскрывающийся только ночью.

Калеб молча наблюдал за ней, а потом не выдержал и подошел.

— Он мертвый, — сказал он.

Мария подняла голову так резко, будто он ударил ее.

— Нет, — она отвернулась, тут же потеряв интерес, и продолжила копошиться в земле.

— А вот и да, ты его сорвала. Без корней цветы умирают, — Калеб ткнул пальцем в цветок с оборванным стеблем.

— Я его сажаю обратно, — она нахмурилась и сильнее вдавила тонкий стебель в землю маленькими грязными пальцами.

— Так не работает, ты что, совсем дурочка?

Он до сих пор помнил, как быстро она разозлилась. Совсем маленькая, с испачканными щеками, с дрожащими губами и взглядом, полным такой искренней обиды, верно полагая, что это он был виноват в том, что цветы не растут без корней.

— Ты врешь!

— А ты глупая.

После этого Мария попыталась ударить его садовой лопаткой, а Калеб ловко увернулся, но через секунду все равно получил комком мокрой земли прямо в лицо. Наверное, они действительно подрались бы, но в сад вбежала перепуганная нянька, подхватила девочку на руки почти насильно, отряхивая платье, и унесла ее прочь из сада, причитая что-то про этикет, уроки и купальню. Мария выглядывала из-за плеча шумной прислуги и смотрела на Калеба с яростью. А он стоял посреди клумбы, вытирая землю с лица, и впервые подумал, что девчонки — совершенно невозможные существа.

С тех пор он про себя называл ее луноцветом. Сначала — потому что она была такой же странной, а став старше, потому что считал ее красивой и слишком хрупкой для окружающего мира. И это старое воспоминание вдруг всплыло в памяти настолько ясно, как будто для Калеба между тем днем и этим прошло не пятнадцать лет, а всего несколько часов.

— Эй! Эй, здоровяк! — голос донесся откуда-то снизу. Калеб даже не сразу понял, откуда он, а остановившись, заметил пройдоху Лакса.

Худощавый парнишка лет двадцати хоть и был совсем немногим младше Калеба, а приходился ему головы на три ниже, не меньше. Пару лет назад он брал его с собой в поход оруженосцем на турнир, и с тех пор они были не то что бы друзьями, но добрыми приятелями. В слишком большом жилете и с таким грязным лицом, будто он специально собирал на себя половину городской пыли, Лакс в нетерпении уставился на него, взгляд у него был цепким, а память хорошей. Калеб не раз приплачивал ему за полезные сведения. Наверное, Калеб выглядел настолько озабоченным, а взгляд пустым, потому что Лакс смотрел на него, полный каких-то новостей.

— Ты представляешь, только я начал радоваться, что подлый Хасс вот-вот закроет свой проклятый ломбард, как эта свинья заявляется в таверну моей матери посреди бела дня и швыряет ей десять медяков! — заявил Лакс, недовольно щурясь. — Говорит, разжился жутко редким кольцом, сам лично поедет его в столицу продавать. Ну не дурак?! Надеюсь, его кто-нибудь ограбит.

— Где? — Калеб смотрел на него в нетерпении.

— Как где? Ну за городом, на тычковом тракте, где ж еще.

— Нет, где кольцо добыл? Правда редкое? — Калеб старался скрыть волнение, но первая мысль, посетившая его от этой новости, была сразу о Марии, которая заложила какое-то кольцо, чтобы добыть денег.

— А-а-а-а, не знаю, — протянул Лакс, — сам у него спроси, эта свинья ушла обратно в ломбард, наверное, надеется еще кого-нибудь обдурить!

Калеб невольно ухмыльнулся, но тут же скрыл свою ухмылку, потерев подбородок ладонью.

— Наведаюсь, пожалуй, может, мне и самому такое колечко пригодится.

Кивнув Калебу в знак прощания, Лакс растворился в толпе, крякнув что-то в духе: «Лучше бы ты ему морду начистил и ограбил!» А Калеб, развернувшись на месте, сменил направление в сторону ломбарда Хасса, который находился в трущобах. Вдруг эта мелочь могла привести его к Марии? Представить ее в трущобах, закладывающей какое-нибудь кольцо ради платья и маски с цветами, ему все равно было сложно, но других зацепок у него не было. Тем не менее у него всего пару часов, как начнет смеркаться, в это время года даже в Каэрде вечер наступал слишком рано. А наведаться на фестиваль, как стемнеет, он всегда успеет. Калеб был уверен, что весь этот побег затеян ради праздненства. Люди на его пути неторопливо стекались к центру города в противоположном направлении от трущоб, а Калеб устремился прямиком в ломбард.

Глава 2

Глава II. Мир полон добрых людей.

Когда я вышла из ломбарда Хасса, солнце уже поднялось высоко над Каэрдом. Даже в полдень свет едва проникал в эти улочки из ветхих домов, грязи и нищеты. Даже солнечный свет в трущобах был недоступной роскошью. С тех пор, как я свернула в портовые трущобы, я не могла понять, почему именно здесь все кажется иным. Пока не заметила, что здесь нет ни одного дерева, цветка или хотя бы травы... Улицы казались искусственными, безжизненными, как и люди. Потухшие взгляды, невидимая пыль уже лежала на плечах здешних обитателей, прибивая их к земле. Обычно в это время я читала в саду, но, кажется, впервые я занимаюсь чем-то, что никто не контролирует. Кроме меня, конечно. Кроме меня...

Я заспешила к морю, отсюда до него было всего рукой подать. До меня доносился ветер с моря, принося с собой запах соли, рыбы и дыма от уличных жаровен, где уже начинали готовить еду к вечернему празднику.

И в эту минуту я окончательно осознала, что натворила. Я отдала кольцо моей матери, единственную вещь, которая связывала меня с моей семьей. Сколько себя помню, я носила это кольцо, сначала на цепочке, потом — на безымянном пальце. Я ощутила щемящую пустоту, которую мне нечем было заполнить, и она была не в душе — в теле. Оказалось, что, на ходу я теребила безымянный палец левой руки, на которой еще недавно блестело кольцо. Наверное, так калеки чувствуют утраченную конечность. Но было в этом ощущении что-то еще, чего я не смогла себе объяснить.

Будто из меня вынули что-то незаметное, но привычное. Мир остался прежним — те же улицы, крики чаек, люди, но ощущался уже другим. Между мной и окружающим миром наладилась связь: звуки резче, воздух холоднее, даже чужие взгляды острее. Теперь я — часть всего этого, но отчего-то я чувствовала себя самым одиноким человеком на свете. И в этот момент из размышлений меня небрежно выдернул чей-то писклявый голосок, а за ним еще несколько, вторящих ему эхом.

— Госпожа-а… — протянул один из мальчиков. — Подайте к празднику.

Я опустила на них взгляд. Двое мальчишек и девочка, всем не больше лет десяти. Худые, чумазые. Они напомнили мне старых кукл-марионеток, которых я однажды нашла на чердаке. Дерни за невидимую веревочку, и тоненькая ручка или ножка тут же откликнется. На головах у них были дешевые праздничные венки из веток и бумажных цветов. У девочки в волосах торчали желтые лепестки, вырезанные из ткани — незамысловатый способ приобщиться к празднику. Я вспомнила, как в детстве вместе с нянькой делала такие цветы... С той лишь разницей, что в моем распоряжении были шелковые ленты, жемчуг и стеклянные бусины. Но в сущности... Цветок есть цветок, из чего бы он ни был сделан. Я достала несколько монет и вручила каждому ребенку по серебряку.

Дети замерли, видимо, не ожидая такой милости от незнакомки в скромном плаще, а потом принялись перешептываться между собой и оглядываться по сторонам, ведь для них это был настоящий клад, который могут украсть.

— Да ладно…

— Настоящее серебро?!

— Тихо ты!

Старший мальчишка — остроносый, с обветренным лицом и слишком внимательным взглядом — быстро сунул монету за пазуху. После этого он взглянул на меня иначе. Было в его взгляде что-то деловито-взрослое, наверное, он подумал, что меня нужно развлечь светской беседой или как-то иначе оказаться полезным после такой милости. А я решила этим воспользоваться. Этот город оказался для меня слишком непонятным, огромным, и я готова была признать, что мой одинокий побег — наиглупейшая авантюра.

— Вы не местная, да?

— Почему ты так решил? — я нарочно не закрывала мешочек с монетами и следила за его взглядом.

— Местные так не платят, миледи. Местные все уже в костюмах, а Вы совсем не нарядная, — сказав это, он запнулся. Девочка, стоявшая за ним, цокнула языком.

— Март хотел сказать, что местные вообще нас гоняют. А чужаки, бывает, и вовсе трясут, как спелое дерево, пока не выпадет монетка-другая! — малышка наигранно шмыгнула носом.

Я снова осмотрелась вокруг, но ничего подозрительного не заметила. Наверное, никому вообще не было до попрошаек, или я чего-то не понимала.

— Скажите… А где тут таверна? — я рискнула закинуть удочку, потому что у меня совершенно не было идей, где искать разбойников, напавших на конвой.

— О, Вам непременно нужно посетить «Дон-Балмон», это самое популярное место у леди, там всегда потрясающе пахнет выпечкой и…

Я наклонилась к детям поближе и заговорила почти шепотом.

— Мне не нужна выпечка, я говорю о тавернах, где разбойники делятся байками, а наемные убийцы ковыряют ножами в зубах.

Март деловито потер подбородок, тут же став старше лет на пять. И я только сейчас, находясь так близко к его лицу, заметила шрамы на щеках и шее.

— Тогда вам нужен трактир "Ржавый якорь", миледи. Опаснее места не придумать, последние дни там полно всякого сброду…

Я не могла поверить своим ушам, неужели это было так очевидно? А Март продолжил:

— "Ржавый якорь" находится на другой стороне бухты, я могу проводить.

— Далеко-о-о, — протянула девочка. Я кивнула, достала горсть монет и отдала их Марту.

— Распредели справедливо, не забудь про своих друзей, — я взяла мальчишку за руку и положила в нее монет пятнадцать. Его глаза загорелись, он быстро спрятал их и заторопился вести меня к "Ржавому якорю". Возможно, мне показалось, но я видела, как мальчик вытер слезу.

Дорога заняла больше времени, чем я предполагала, виной тому была подготовка к празднику. Каэрд оказался огромным, сплошной лабиринт из улочек, площадей и проходов через узкие дворы с кучей веревок, на которых сушились вещи. До этого я видела город только из окна экипажа, мне всегда казалось, что Каэрд — это красивая набережная, главная площадь и рынок. Стройные улицы, красивые фасады, аккуратные площади, иными словами, Каэрд из учебников истории, легенд и тактических описаний. Но настоящий город оказался другим. Одни дома были украшены цветами и свежими тканями к празднику Солнца, другие едва держались, перекошенные от сырости и ветра. Богатые люди шли в ярких одеждах, смеясь и выбирая маски, а прямо у стен сидели женщины с детьми, слишком худые, слишком бледные для обитателей прибрежного городка. Мои провожатые болтали без умолку, рассказывали, где лучше воровать яблоки, на какой площади вечером будут танцы, кто в этом году подрался на празднике еще до заката.

— А еще сегодня будут зажигать Солнце! — восторженно сказала девочка.

— Его каждый год жгут, дура, — сердито ответил Март.

— Все равно красиво, вот перестанут жечь и сезон молока никогда не кончится! — она показала ему язык и всю оставшуюся дорогу молчала.

Каэрд был древним городом, вокруг которого всегда ходило множество легенд и примет. Во многом это объяснялось его сложным географическим положением: окруженный скалистыми берегами и неспокойным морем, Каэрд был подобен крепости. В холода даже самый бравый моряк не отважился бы искать берега бухты. Кто именно придумал для бухты название «Белая Чаша», известно не было, но что именно вдохновило на такое название было очевидно — туман. В период с осени и до весны наступал сезон туманов, который лишал моряков зрения. Конечно, находились смельчаки, которые считали, что добраться до берегов Каэрда возможно, но об этом можно услышать только в жутких историях — живых очевидцев успешных попыток нет. И неспроста именно в конце молочного сезона горожане, торговцы, иностранцы и жители соседних городов стремились в Каэрд на Фестиваль Солнца, ведь сама традиция разжигать огромное пламя, подобное маяку, зародилась задолго до Империи Первой Силы; задолго до войны, которой дали ужасное название «Плач стали»; задолго до того, как на троне королевства людей прочно укрепилась моя династия. Даже Первый Маг, объединивший королевство людей и магические княжества, не решался запретить эту традицию здесь, в единственном пригодном порту для торговли с жителями островов.

Фестиваль Солнца… Такая мелочь за огромные поступления налогов с торговли, за поток туристов, за оборону Северных границ. При моем отце Каэрд стал культурным центром, ведь, когда наступал молочный сезон, «Белая Чаша» становилась изолированной от внешнего мира, не считая сухопутного тракта через ущелье «Узких врат». А жителям нужно было что-то зарабатывать, поэтому постепенно, с помощью дотаций мой отец привлек иностранных и местных мастеров к проживанию в Каэрде в такой непростой период, основав Академию искусства. Многие мастера так и остались жить в Каэрде, из-за чего толпы начинающих художников, артистов, музыкантов, скульпторов и умельцев каждый год отбивали пороги академии, едва сойдя с кораблей, надеясь попасть в заветные списки учащихся. Часть этого наследия сохранилась, но Империя не считала нужным выделять средства на развитие искусства, поэтому Академия продолжала свое существование и ныне, но исключительно на частные пожертвования меценатов. Искусство все больше и больше становилось универсальным, новаторство уступило приятности. Если какой-нибудь богатей хотел картину с изображением тройки вороновых коней, он ее получал, а художник получал свои заветные монеты, с которых платил налог в казну, долю посреднику, который представлял интересы покупателя, и долю тому, кто оплатил его обучение. Порочный круг серебряных монет, из которого незаметно, но бесповоротно исчезла сама суть искусства.