Перевернутая башня: тропа первых

Анна Голвин

Перевернутая башня: тропа первых

Глава 1

Я всегда знала, что однажды сделаю эту запись в дневник. «Сегодня мне исполнилось двадцать лет, и впервые за все эти годы я почувствовала, что время, которое так долго оставалось неподвижным, наконец начало двигаться, неминуемо приближая меня к цели. Через несколько дней в Каэрд доставят устройство короля Эвальда II, последнее незавершенное творение моего отца. Это мое наследие от человека, которого я никогда не видела, но чья тень сопровождала меня с самого рождения. И, возможно, именно поэтому я пишу эти строки. Я пишу их не для себя, а для тех, кто когда-нибудь захочет узнать правду о том, как все началось. Для тех, кто будет жить после нас и, возможно, будет судить о наших поступках, не зная, какой ценой они были совершены. История редко запоминает людей такими, какими они были на самом деле. Она оставляет только имена. Королей превращает в символы, войны — в даты, а погибших — в цифры, но за каждым именем когда-то был живой человек. Мой отец был не только последним королем Королевства Первого Солнца, он был ученым, исследователем, человеком, который верил, что разум способен изменить мир сильнее, чем меч или магия.

Мне рассказывали, что, еще будучи принцем, он много путешествовал по землям людей и магов, изучал древние знания, собирал сведения о природе дара, который веками считался привилегией избранных. В те годы магические княжества были разделены между собой и каждое из них жило по своим законам, эпизодически велись междоусобные кровопролитные войны. Во главе каждого стоял сильнейший представитель рода — князь или княгиня, чье положение подтверждалось не только происхождением, но и победами в кровавых турнирах. Проигравший в турнире мог попросить пощады и уйти в изгнание, но большинство выбирало смерть. Так они сохраняли честь, но мой отец считал это варварством и преступлением. Став свидетелем одного из турниров, он впервые задумался над созданием устройства, которое могло бы изменить устоявшийся порядок.

Мой отец считал, что если люди и маги перестанут жить во лжи, если каждый будет знать свое место без необходимости доказывать его через кровь и смерть, то мир сможет измениться. И его светлое, бескорыстное желание легло в основу создания аппарата рангового измерения магии (АРИМ). При исследовании использовалась кровь испытуемого, а результаты были точными и однозначными в любой момент измерения. Так всего лишь одно устройство пошатнуло многовековую традицию кровопролития и правопреемства в наследовании трона каждого княжества. Магическая аристократия была возмущена, но часть князей и княгинь смогли подтвердить свое превосходство, в некоторых княжествах власть действительно сменилась. Можно сказать, изобретение АРИМа изменило абсолютно все, и для моего отца в этом не было абсолютно никакой выгоды, просто он не мог иначе. Его мучила одна мысль о том, что буквально соседние государства регулярно поощряют убийство детей, женщин и стариков в ходе поединков. Что это считается честью, а цель – достижение власти.

Но его мотивы, несмотря на кажущуюся прозрачность, обрастали слухами, версиями о его истинных мотивах, от чего в магическом сообществе росло напряжение. Наиболее убедительной стала версия о том, что во время своей большой поездки по магическим княжествам, Эвальд II посетил провидицу Лунимару, но не только для того, чтобы измерить ее магический ранг, но и для получения персонального пророчества. И то, что она сказала ему тогда, подстегнуло моего отца к созданию оружия против магов.

Как было на самом деле, никому доподлинно не известно, кроме Лунимары и моего погибшего отца. Однако, Эвальд II не был человеком, который слепо верил предсказаниям, он полагался на расчеты, наблюдения и доказательства. Но, как мне рассказывали, даже он понимал: иногда существует нечто, что невозможно измерить ни одним прибором.

По мере того, как АРИМ приживался среди магического населения, слухи росли и множились, но во всех них красной нитью угадывалась мысль о том, что Эвальд II не более, чем изощренный монарх, стремящийся к абсолютной власти. И что АРИМ был лишь частью другого, более страшного изобретения. После коронации мой отец действительно начал вести почти отшельнический образ жизни, с головой уйдя в новые исследования и разработки, взяв себе нескольких учеников, он подолгу отсутствовал в экспедициях.

И никто, кажется, не знал, над чем именно он трудится. А маги тем временем менялись. То, что веками казалось невозможным, стало реальностью: разрозненные княжества, которые прежде не действовали совместно, постепенно объединились под предводительством одного человека. Так появилось государство Объединенных Магических Княжеств, во главе которого оказался Первый Маг с самым высоким уровнем магических способностей. Человек, который и для мира людей, и для мира магов был невидимкой до того момента, как он сам добровольно не пришел измерить ранг своих магических способностей, повел магическое государство на войну с Королевством Первого Солнца и победил.»

В саду резко прокричала ночная птица, а я отложила перо в сторону и задумалась. Не раз я возвращалась к мыслям о том пророчестве и его трактовках. Во многом оно легло в основу речей Первого Мага о необходимости войны и о том, что нужно наступать, пока у людей не появилось оружие, способное сокрушать целые княжества.

«…Король Эвальд, ваше изобретение перевернет мир, но не так, как Вы того ожидали…»

«…Желание остановить кровопролитие приведет к еще большим смертям...»

ГЛАВА I. Дивный новый мир.

Я узнала о случившемся ночью. Не из доклада, не из официального сообщения, которое Совет непременно попытался бы смягчить, обернув каждую смерть в аккуратные формулировки, а может, и вовсе утаив детали. Моя привычка подслушивать, подсматривать, лазать по деревьям и прятаться по углам всегда становилась предметом обсуждения и осуждения. "Не пристало", "недостойно", "юной леди не..."

Но, признаться, в изгнании развлечений остается не так уж и много, особенно если сегодня твой день рождения, а вместо поздравлений в семейном кругу или пышного бала ты получаешь огромное количество опостылевших напутствий и напоминаний об обязательствах. После того, как я сделала первую запись в своем дневнике, я никак не могла уснуть. Под гнетом мыслей комната казалась тесной и душной, и я отправилась бродить по усадьбе. В это время в коридорах нельзя было встретить даже прислугу, а ночной сад казался мне всегда особенно красивым и тихим. Конечно, даже в Каэрде в начале весны еще было недостаточно тепло, но ночная наледь с перилл балкона и садовой гранитной плитки исчезла уже как пару недель назад, сквозь открытые окна можно было почувствовать ароматы трав и первых цветов. Деревья набухли почками, земля стала мягче и податливее. Полагаю, в белой ночной рубашке и с распущенными косами в ночном саду среди статуй и вазонов меня можно было принять за приведение, но за столько лет меня ни разу не поймали за моими ночными прогулками.

Я уже почти дошла до боковой лестницы, но неожиданно меня привлек свет в комнате для заседаний и шум голосов. Подкравшись к самым дверям, я прислонила ухо и принялась вслушиваться. Присутствующие там советники говорили достаточно громко, эмоционально, если бы они знали, что я слышу их, они бы проглотили свои языки, потому что в итоге я подслушала крайне важный разговор о достаточно серьезном происшествии. Не знаю, что бы я предпочла, знать или не знать о случившемся.

Ведь именно сегодня, в день моего рождения, единственный «сюрприз» для меня приготовили люди, которых я не знала, никогда не видела, и он оказался неприятным. Беспокойство, нет, отчаяние в голосах было вызвано тем, что в дороге, почти на подступе к Каэрду, на караван напали. И нападавшие были не магами, а какими-то разбойниками, судя по тому, как грязно они выполнили работу. Ученого, сопровождавшего груз, жестоко убили, как и охранников, а их тела бросили прямо на тракте. А груз… Сам груз, естественно, исчез. Отпрянув от дверей, я устремилась прочь.

Я не особенно помнила, как вернулась в свою комнату, уже не беспокоясь о том, что меня кто-то заметит или услышит. В висках пульсировало, мысли закружились диким водоворотом. При свете одной тусклой свечи вся комната сжалась до размеров маленького круга света, который свеча была способна создать. Но даже в нем оставался один сгусток темноты — я. То сжимая кулаки до белых костяшек, то разжимая, я смотрела в одну точку и не знала, как долго это продолжалось.

Десятки лет разработок в лишениях, под угрозой смерти. Повышенная секретность. Труд моего отца, ради которого он погиб. Столько крови, столько жертв, столько... И ради чего? Ради того, что должно было оказаться в моих руках и должно было стать тем самым аргументом, основанием для нашей решительной победы над противником... Все, во что я верила, уничтожено, тот мир, к которому меня готовили, рухнул.

Кольцо на моей левой руке мерцало от колебаний пламени. И этот жар распространялся по телу, как лихорадка. Я знала наверняка, пока совет будет принимать решение, пройдет непозволительно много времени, и тогда шансов нагнать преступников по горячим следам не останется. Нужно было действовать, пока моя смелость мне не отказала, пока разум не возобладал над волей. И я не стану просить разрешения, я не позволю украсть у меня драгоценное время.

Я сбежала с первыми лучами солнца. Дом еще спал, когда я вышла через боковой выход, тот, которым обычно пользовались слуги. Никто не окликнул меня, никто не остановил. Возможно, они просто не верили, что я вообще могу покинуть усадьбу. В мешке, украденном с кухни, лежало все то необходимое для дороги, что я судорожно успела припомнить и прихватить: хлеб, твердый сыр, сушеное мясо, несколько яблок. Ничего лишнего... На всякий случай под плащом я закрепила нож, подаренный мне на восемнадцатилетие каким-то послом. Пользоваться я им, конечно, не умела, но зато я смогу нарезать яблоко в случае необходимости. Помимо необходимых вещей, я взяла обручальное кольцо моей матери, подарок отца на свадьбу, на котором он собственноручно сделал загадочную гравировку, а я так и не разгадала ее значение. Но оно успокаивало меня в тяжелые минуты, такие, как эти.

Каэрд, город, в котором я прожила большую часть своей жизни, я знала только по рассказам и редким поездкам на рынок в сопровождении охраны. Меня вывозили в закрытой карете, окна обычно были затемнены тканью, но в редкие моменты я старалась подглядывать. Иногда я слышала шум улиц, но не видела, кто и что их наполняет. До ушей доносились обрывки разговоров, крики торговцев и зазывал, шум ветра с моря, запах специй — бурлящая, чужая жизнь, к которой мне не позволяли прикоснуться. Когда посыльный бегал за покупками по моему списку, а я дожидалась в карете, я слышала, как торговцы и торговки каждый раз пытались выведать у посыльного, кто его госпожа. Он всегда обходился размытыми формулировками, а меня забавляли и озадачивали эти разговоры.

Одни считали, что я из дальних земель, богатая иностранка, приехавшая по чьему-то приглашению. Или заморская артистка танца Огня. Другие — что я внебрачная дочь кого-то из знати, которую прячут от лишних глаз. А может, я — аристократка в добровольном изгнании, потому что мое лицо обезображено. Наличие охраны лишь подстегивало эти слухи и множило все новые и новые версии. Мое лицо никому не было известно. К чему была такая конспирация, я не знала. Разве мог бродяга или торговец узнать во мне дочь короля Эвальда II, принцессу Марию?

Но сейчас до меня на этих улицах никому не было дела. До сегодняшнего утра я ни за что не могла бы представить, что буду проходить по этим улочкам одна. Город, в который я вошла на рассвете, не был таким, каким он кажется на картах или когда по нему передвигаешься в закрытой карете. Каэрд начинался ниже, у берега моря, в трущобах и на рынке. Там, где улицы становились уже, дома теснее, а воздух — тяжелым и влажным. Мостовая была в помоях и грязи после недавно прошедшего дождя, а стены — потрескавшимися и блеклыми, они устали держать на себе слишком много грязи.

Несмотря на ранний час, город давно проснулся: люди, голоса, запахи. И слишком ясно чувствовалось, что мир, к которому я принадлежала, заканчивается где-то выше по улице — там, где не было грязи под ногами и страха в глазах, за воротами, украшенными золотыми цветами и райскими птицами.

Я попала в трущобы почти случайно, запутавшись в карте. И сразу поняла, что здесь случайностей не бывает. Рынок был тесным, шумным, живым до жестокости. Люди торговались, спорили, кричали, держали в руках то, что еще можно было обменять на завтрашний день. И почти все здесь выглядело так, как будто держится на последнем усилии. Впервые в жизни я видела бедность не как слово, а как аромат в воздухе. Неужели всего за двадцать лет народ от процветания и многообразия возможностей упал до такой отчаянной нищеты? Мой взгляд вырвал вывеску ломбарда из всей этой какофонии табличек, навесов и прилавков, но, зайдя внутрь, была удивлена, что даже в такой ранний час мне придется занять очередь.

Женщина у прилавка передо мной держала в руках бусы из жемчуга. Фамильные, как она сказала. Я сразу заметила, что жемчуг настоящий — его перламутровый блеск невозможно перепутать. А еще я заметила, как дрожали ее пальцы, когда она выкладывала ожерелье на стойку ломбарда, не желая выпускать его из рук. Она говорила тихо, слишком тихо для этого места, что ей нужны деньги на еду для детей. Она ни разу не подняла глаз на мужчину по ту сторону прилавка.

А он даже не попытался сделать вид, что его волнует тяжелая ситуация, в которой она оказалась, или что ему интересно, на что она потратит вырученные деньги. Он назвал цену, которая по моему мнению была оскорбительно низкой, но женщина не стала спорить, а просто кивнула и взяла монеты, которых было слишком мало.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось, когда ее молчаливая, ссутулившаяся фигура развернулась к выходу из ломбарда. Мне хотелось остановить ее, как-то помочь ей и ее детям. Сделать хоть что-то, но я вовремя одернула себя. И только в этот момент меня настигло озарение, что за пределами усадьбы, без окружения людей, верных моему отцу, без сладких речей о том, какой грандиозной будет наша победа, без моей комнаты со всеми вещами в ней — а ведь даже она не была моей — я ничем не отличаюсь от этой женщины. И если бы я не жила в золотой клетке, даже всех уцелевших реликвий моего рода не хватило бы, чтобы спасти меня от нищеты. Такие люди, как этот оценщик, превращают прошлое в жалкую горсть монет, которые кончатся быстрее, чем предаст память. Я сжала золотое кольцо моей матери в ладони. Металл был холодным, почти чужим. На мгновение почудилось, что оно тяжелее, чем раньше, ведь вместе с ним я держала все, чего от меня ожидали.

Когда я молча положила кольцо на прилавок, воздух вокруг словно изменился. Я смотрела на него дольше, чем следовало, оно никогда не было для меня просто украшением, но сегодня оно было красивее, чем когда-либо. Сегодня это было не просто кольцо, а связь — с именем, с происхождением, с тем, кем меня пытались считать, даже сейчас, когда я сбежала.

Оценщик взял его осторожно, как берут вещь, из-за которой может быть слишком много проблем. Прищурился, повертел в пальцах, и в его взгляде сразу появилось то, что мне не нравилось больше всего — расчет. Долго, внимательно, без той ленивой наглости, с которой он оценивал жемчуг, он крутил и вертел единственное напоминание о моей матери в своих коротких пухлых пальцах. Потом он наклонился под прилавок и отсчитал нужную сумму, которая была честной, я бы даже сказала, слишком честной для этого места. Взяв деньги, я не сразу положила их в мешочек на поясе.

— Почему вы не пытаетесь меня обмануть? — спросила я.

Он хмыкнул, даже не подняв головы. Мне показалось, или он боялся посмотреть мне в лицо?

— Потому что вы точно знаете, сколько оно стоит, а главное — откуда оно родом.

Это было сказано так просто, словно мир делился не на богатых и бедных, а на тех, кого можно обмануть, и тех, кого нельзя. Я вышла из лавки с мешочком, полным монет, и ощущением, что впервые за долгое время меня увидели не как роль, а как человека, но почему-то от этого на душе было мерзко, как от плевка, куда больше, чем если бы оценщик обманул меня. Но все это было совершенно не важно… Я подумала, что поиски стоит начать с трактира, у меня слишком мало времени, чтобы найти грабителей. Медлить было нельзя.

***

Весенний закат разливался по небу столицы Империи Первой Силы, но выглядел обманчиво-теплым, как улыбка человека, который прячет за спиной нож. С высоты самой высокой башни в округе этот обман становился очевидным: потоки холодного ветра били по лицу и трепали полы одежды. Каменные стены не успевали прогреться за день, и потому на балконе было промозгло и неуютно. Башня стояла здесь задолго до появления самой Империи.

Когда-то она была частью старого монастыря, построенного в те времена, когда люди доверяли свое будущее не науке или магии, а вере. Здесь жили послушники и монахи — молчаливые люди в грубых одеждах, переписывающие книги при свете свечей и встречающие рассветы молитвами. Чем выше человек поднимался по узкой винтовой лестнице, тем дальше внизу оставался шумный, тревожный мир. С каждым шагом лишние мысли, сомнения и тяготы телесного мира становились слабее, сама высота очищала разум и душу.

Когда в город стали прибывать ученые со своими макетами и химическими опытами, а после них — иностранцы, привозящие с собой рассказы о магии и чудесах, монахи покинули столицу. Башня опустела почти на пятьдесят лет, пока отец Марии, король Эвальд II, прозванный Небесной головой, не основал в стенах бывшего монастыря университет. Весь комплекс был восстановлен, но скорее с инженерной, чем с архитектурной точностью. Башня же почти не изменилась, она просто замерла между эпохами.

При Эвальде II жизнь снова загудела в стенах бывшего монастыря. Территория Королевского Университета разделилась на четыре крыла: химия, физика, анатомия и биология. Старые кельи стали комнатами студентов, молельные залы — аудиториями и библиотеками, внутренние дворы наполнились голосами ученых и инженеров, которые каждую пятницу устраивали открытые чтения. В тени башни, прямо на траве, плечом к плечу сидели доктора наук, педагоги и студенты, с жаром споря, делясь идеями и оспаривая чужие теории. Разумеется, никому не пришло в голову использовать саму башню. С практической точки зрения она была абсолютно бесполезна.

Она и сейчас оставалась такой же, какой была при монахах: холодный серый камень, высокие ступени, стертые тысячами шагов. Ни золота, ни мрамора, ни роскоши — только тишина, запах сырости после дождя и ветер, гуляющий в трещинах стен. Единственным изменением с момента ухода монахов стала арка на балконе.

Со временем у горожан прочно закрепилась свадебная традиция. Еще прадед Марии, Эвальд I, приказал установить у входа на балкон башни золотую арку. Поскольку балкон находился у самого верха башни, именно здесь начался новый символ города. Жених и невеста поднимались на самый верх с двумя голубями, чьи лапки были перевязаны алыми атласными лентами. На вершине, под открытым небом, среди ветра и колокольного звона столицы, они целовались, загадывали желание и отпускали птиц в небо, развязав ленты на их лапках, а после, как знак пылающих сердец, повязывали на арку.

Год за годом лент становилось все больше, только самый верх арки оставался обнажен. Ленты выцветали, мокли под дождями, спутывались между собой, но продолжали развеваться и трепетать на ветру. На закате золоченая арка вспыхивала в последних лучах солнца, а алые ленты метались в воздухе, напоминая живое пламя. Издалека чудилось, что верх башни объят огнем.

После прихода магов Первой Силы традицию запретили. Ее сочли слишком бессмысленной и сентиментальной, к тому же, она напоминала о свергнутой династии. Но ни арку, ни ленты так и не решились убрать. То ли не дошли руки, то ли никто не захотел первым срезать тысячи чужих пылающих надеждой сердец. Сам университет продолжал работу, превратившись в Академию Первой Силы и большую библиотеку книг о магии. Империя придерживалась ранговой системы во всем, и никаких жарких споров в этих стенах больше не было слышно. Башня осталась стоять над университетом — пустая, забытая, почти ненужная. Наверх теперь поднимались редко, к тому же, башня охранялась, как и весь академический комплекс.

Молодой мужчина ждал наверху башни, облокотившись на холодный каменный парапет балкона. Он стоял естественно, так, будто всегда принадлежал этому месту — не как гость и не как нарушитель, а как человек, которому башня позволила остаться. Здесь он позволял себе редкую роскошь не контролировать ни выражение лица, ни жесты, ни осанку, с его плеч невидимая рука снимала груз. Северо-западный ветер беспощадно трепал его темное одеяние, цеплялся за складки плаща и уносил вверх алые ленты, привязанные к золотой арке. В лучах заходящего солнца, среди выцветшего шелка и золота, ничто не выдавало в нем одного из девяти верховных магов Совета Первой Силы.

— Ты знаешь, что эти чертовы ступени могут меня убить? — раздался женский голос в проеме.

На балкон поднялась запыхавшаяся женщина. Пряди волос прилипли ко лбу, щеки раскраснелись, дыхание сбилось, и даже дорогой корсет не скрывал усталого, тяжелого дыхания под пышной грудью.

— Мадам Веледа, — мужчина повернул голову и улыбнулся, — уверен, Вы переживете и эти ступени, и всех нас. Но бросаться бранью в этих стенах я бы на вашем месте все же не стал.

— Чушь от начала и до конца, Саламандр, — она подошла к парапету и почти рухнула на камень грудью, — я могла бы догадаться, что тебе нравится число восемь больше, чем девять, раз ты так упорно пытаешь меня своими издевками и путешествиями. Вспомнить хотя бы ту проклятую экспедицию к Южному рубежу. На десятый день я уже была готова подписать указ о возвращении флота этих… как их… Дирижаблей. По крайней мере на них можно было путешествовать с комфортом.

Внешне Веледа производила впечатление человека, привыкшего к роскоши. Пышная фигура, мягкие руки, украшенные кольцами в драгоценных камнях, бледная кожа, не знавшая солнца, и тщательно подобранный наряд из синего шелка с жемчугом и кружевом — все в ней говорило о жизни, далекой от лишений. Саламандр слышал ее подъем по лестнице задолго до того, как она появилась на балконе. Он не помнил случая, чтобы Веледу удавалось застать врасплох. Даже на заседаниях совета она неизменно приходила последней — всегда безупречно собранная, с тщательно уложенными волосами и выверенным до мелочей туалетом. Саламандр считал это расточительством и блажью.

— Ну, полно Вам драматизировать. К тому же экспедиция, как я и предполагал, полностью себя оправдала. И, признаться, я надеялся, что шпионам и крысам будет лень забираться сюда вслед за нами в такой прохладный денек.

Саламандр улыбнулся ей в лицо легко, почти беззаботно. И в этот момент, всего на мгновение, он показался удивительно юным. Он улыбался, будучи не одним из Девяти верховных магов Империи, а мальчишкой, задумавшим опасную шалость и искренне ею довольный.

— Выходит, я одна из тех ленивых крыс… Хорошо, Саламандр. Так зачем мы здесь? — Веледа смахнула волосы со лба и поправила платье. — Что за скрытность?

— До меня дошли неприятные слухи, — произнес Саламандр тише, — что Мария, дочь Эвальда, жива. Это правда? Разве вся королевская семья не погибла при пожаре?

— Не говори ерунды, мальчик, — холодно ответила Веледа. — Империя не занимается убийством детей. По официальным сведениям, королева погибла при пожаре, ребенок даже не родился. Если не веришь, спроси Первого Мага. Он лично разбирал завалы в ту ночь.

Она горделиво подняла подбородок, всем видом давая понять, что здесь не о чем спорить.

— Поймите меня правильно, — Саламандр понизил голос. — Я всего год на посту. И я не хочу оказаться тем, кто упустил из-под носа причину революции.

Веледа не сразу поняла, чего в его словах было больше — осторожности или угрозы, но предпочла думать, что осторожности. Не зря этот мальчишка так быстро занял пост Командира разведки и получил кресло в Совете Первой Силы — он имел колоссальную, непробиваемую защиту, Веледа пыталась пробиться к его сознанию прежде, а теперь даже не будет пытаться — слишком устала, слишком зябко на этом дурацком балконе, а раз он действительно беспокоится...

— Хорошо, я вижу, что тебя это беспокоит. Я сама составлю доклад Первому Магу, придумаю какой-нибудь пустячковый повод, — она игриво подмигнула Саламандру, — Ты можешь отправляться в конце недели, но я жду доклад по прибытии. И никакой отсебятины, не забывай, что ты все-таки мой ученик, я не хочу снова за тебя краснеть!