Маг, запирающий страны

Это был прыжок в бездну. Отказ от всего, что делало меня хоть сколько-нибудь человеком. Но другого выхода у меня сейчас не было.

Либо смерть, либо вечность в новом, чужом теле.

И я выбрал вечность.

Моё умирающее тело, этот клубок разлагающейся плоти, совершило последнее усилие. Не для регенерации. Для создания чего-то нового, чего-то, чего ещё никогда не существовало.

Я перестал цепляться за биологию. Перестал пытаться спасти клетки, кости, органы. Я отпустил их. Позволил радиации делать своё чёрное дело.

И всю свою волю, всё своё оставшееся сознание, я направил вовне. В мир, пропитанный смертью и энергией распада.

Я начал лепить.

Не руками. Голой волей.

Из клубящейся вокруг маны, заражённой радиацией, насыщенной болью и страхом чьих-то не перестающих молиться голосов, я начал собирать форму.

Я не копировал своё старое тело. Оно было для меня символом уязвимости, символом моего величайшего, позорнейшего провала. Я создавал нечто принципиально иное. Каркас из сияющих линий силы. Контур без органов, без костей, без плоти. Чистый энергетический шаблон, способный удерживать моё «Я».

Это было не восстановление. Это было переписывание.

Я брал воспоминания – самые яркие, самые острые, самые болезненные – и встраивал их в эту новую структуру. Боль от инъекций. Запах лаборатории. Лицо лейтенанта Маркова. Вкус той самой куриной грудки. Обида в зелёных глазах. Чёрная ярость. Холодный обет. Одинокая квартирка. Бабушка. Родные. Друзья. ВСЁ!

Я записывал самого себя на тело, сотканное из маны.

Это отнимало последние силы. Моё биологическое тело уже агонизировало, окончательно распадаясь на атомы. Сознание уплывало, как вода сквозь пальцы. Но я держался. Цеплялся за создаваемый образ, за этот новый, пустой сосуд, который должен был стать мной, пусть надежды на это успех и было совсем немного...

Третий взрыв произошёл именно в этот момент.

Земля над моей головой не выдержала. Каменная толща, уже дважды потрёпанная, треснула с оглушительным грохотом. Вниз, прямо на меня, хлынула плазма. Не огонь. Именно плазма. Воздух, нагретый до состояния солнца.

Он накрыл то, что осталось от меня.

Моё биологическое тело – клубок щупалец, обломки костей, куски обугленного мяса – испарилось мгновенно. Оно даже не сгорело. Оно перестало существовать на атомарном уровне. Растворилось в океане чистой энергии.

Но я... я уже не был там.

Последним актом воли я совершил прыжок. Перенёс искру своего сознания, сжатую до предела, в только что созданный магический сосуд.

И погас.

Тишина.

Абсолютная, совершенная тишина.

Не было звука. Не было боли. Не было тела.

Было только... существование. И осознание этого существования.

Я открыл глаза. У меня не было век, но я открыл то, что считал ими.

Я стоял в центре гигантской чаши. Диаметром в километры. Дно её было гладким, чёрным, стекловидным. Оно дымилось. Вокруг не было ничего. Ни деревьев, ни холмов, ни признаков построек. Только ровная, выжженная равнина, уходящая к дымному, багровому горизонту.

Небо было странным. Оно мерцало, переливаясь грязно-зелёными и фиолетовыми всполохами. Радиационное сияние.

Я посмотрел вниз. На то место, где я когда-то стоял.

Там, у моих ног, которые были вовсе не ногами, а сгустками мягкого золотого сияния, лежало... нечто. Небольшая кучка тёмного, спёкшегося шлака. Ни формы, ни подобия человеческих очертаний. Просто комок оплавленного вещества, чуть поблёскивающий в адском свете.

Я знал, что это. Это было всё, что осталось от моего тела. От некогда человека. От подопытного «Ноль». От Первого Мага.

Я умер.

И я стоял над своим прахом.

Я поднял руку. Она тоже была соткана из чистого света. Но не слепящего. Тёплого, глубокого, золотистого сияния. Я мог видеть сквозь неё, но она всё равно была плотной. Реальной. Я сжал пальцы. Они послушались. Были ли это пальцы? Или просто сгустки воли, принявшие привычную форму?

Это совершенно для меня неважно.

Я был. И это самое главное.

Я больше не дышал. Сердце не билось. Кровь не текла по венам. Я не чувствовал ни жажды, ни голода, ни усталости. Я не чувствовал вообще ничего, кроме собственного присутствия и тихого, ровного гула силы, которая теперь была моей сущностью.

Я был магическим существом. Чистым сознанием, облачённым в энергию.

Я посмотрел на восток. Туда, откуда пришла смерть.

Никакой ярости не было. Никакой ненависти. Пока было только опустошение и апатия после пережитого...

Они применили абсолютное оружие, чтобы уничтожить угрозу. И они почти преуспели.

ПОЧТИ!

Я сделал шаг. Моё новое тело, невесомое и в то же время невероятно плотное, легко скользнуло по стекловидной поверхности.

Подошёл к краю небольшой воронки – тому самому месту, где закопался, пытаясь спастись. Там теперь была только гладкая яма.

Голоса стали отчётливее... Они упорно скреблись на задворках сознания, наполняя мой разум шумом.

И мой обет никуда не делся. Теперь даже больше. Он был вплетён в саму ткань моего нового существа. «Гарант». Но теперь это слово звучало иначе. Что я могу гарантировать в этом мире? Порядок? Спокойную жизнь?

Я развернулся и медленно пошёл прочь от места своей смерти. Моё сияющее тело было единственным источником света в этом кромешном мраке. Я шёл по ядерной пустоши, и с каждым шагом моя форма становилась чуть чётче, чуть определённее, вбирая в себя магию этого мёртвого места.

Я не был человеком. Не был магом. Я был Призраком. Тенью, которую не смогли убить. Духом этого мёртвого поля.

Я был ХОЗЯИНОМ, которого просят не гневаться.

И у меня была одна цель. Одна простая, ясная цель.

Найти тех, кто это сделал. И показать им, что есть нечто страшнее ядерного огня. Есть воля, которая отказалась умирать. Есть сила, для которой радиация – лишь питательная среда. Есть существо, которое прошло через три смерти и всё равно восстало из пепла.

Чтобы запереть их в тисках ужаса, который они сами и породили. И чтобы никому и никогда больше не пришлось повторить моего пути.

Глава 5

Всё вокруг было мёртвым.

Не было той благодатной тишиы леса или утра — пустой, бездонной, обволакивающей. Окружающего покоя не нарушал ни ветер, ни крики птиц, ни отдалённый гул цивилизации. Слышался только тихий, едва уловимый шелест и далёкий гул — будто сама земля тяжело дышала, сжималась, кашляля и харкала кровью.

И я шёл по ней.

Мои ноги — если ЭТО можно было назвать ногами — не оставляли следов на оплавленном чёрном стекле. Они были сгустком сияния в мире пепла, золотым призраком в грязно-оранжевом мареве. Форма моего тела была неустойчивой, дрожащей, как пламя свечи на сквозняке. Она то вытягивалась в бесплотный столб света, то сжималась в шар, то невольно принимала очертания человека, прежде чем снова расплыться.

Моё новое сознание, лишённое биохимии, работало как чистая логическая машина. Но в глубине, в самом ядре этого сияния, догорали угольки воспоминаний. Они тянули его к чему-то знакомому. К человеческому облику.

Я остановился.

Под ногами — точнее, под сгустком энергии, игравшим для меня роль ног — стекло хрустнуло. Я посмотрел вниз. Лужа. Не вода даже — лишь коричневая, густая жижа из расплавленного песка, пепла и, возможно, чего-то органического. Дождь, прошедший за несколько часов до взрыва или после, собрал в эту впадину всю грязь окружающего мира.

И в этой грязи отражалось небо.

Багровое, ядовитое, с зелёными прожилками радиационных сияний. Лишённое солнца и облаков. Настоящая цветовая гамма апокалипсиса.

Я наклонился.

Сияние, бывшее моей головой, приблизилось к поверхности лужи.

Сначала в отражении было лишь золотое свечение, искажённое рябью. Потом — медленно проступили размытые контуры. Овальное пятно — лицо. Тёмные провалы — волосы. Я сконцентрировался. Сияние уплотнилось, структурировалось, подчиняясь неконтролируемому, древнему желанию — видеть себя.

Отражение послушно проступило сквозь грязь, как проявляющаяся фотография.

Молодой человек. Лет двадцати пяти. Резкие, почти угловатые скулы. Прямой нос. Тёмные, почти чёрные волосы, падающие на лоб. Губы, сжатые в тонкую, бесстрастную линию.

Это было моё лицо. Точнее, лицо того парня, которым я был до самого первого укола. До боли. До бессмертия. Лицо снайпера, ещё не познавшего вкус этой новой, жестокой жизни.

Но глаза...

Глаз у меня не было.

На их месте были лишь два слепых омута — источника золотого света. Без зрачков, без радужки, без белка. Просто две идеальные сферы сияния, вправленные в человеческие глазницы. Они не выражали ничего. Ни боли, ни гнева, ни скорби.

Я медленно поднёс руку — луч уплотнённой маны, принявший форму кисти с пальцами — к своему отражению. Кончики «пальцев» коснулись поверхности лужи... Отражение исказилось кругами и я отдёрнул руку. Я попытался коснуться собственного лица. Поднёс «пальцы» к тому месту, где должны быть глаза и...

Ничего.

Не было кожи. Не было кости. Не было тепла плоти. Я мог почувствовать форму своей головы — выпуклость щёк, впадины глазниц, линии скул, — но это была не плоть. Это была иллюзия, вылепленная из чистой воли и памяти.

Так вот кто я теперь...

И вправду самый настоящий призрак. Снимок с разбитой фотографии, натянутый на магическую куклу. Ирония судьбы в её самой изощрённой форме. Всю жизнь искал покоя, конца, небытия. А взамен получил вечность в облике того, кого сам же и убил первой же инъекцией. Маска юности на лице монстра.

Я снова посмотрел в свои золотые, слепые глаза в отражении. Они смотрели на меня. Бездонные. Пустые.

Бабушка... она бы наверняка испугалась. Да и кто бы не испугался, увидев такое в своём внуке? Испугалась бы и перекрестилась, тихо шепча «отче наш». А потом, наверное, долго и горько плакала бы. Потому что внук её окончательно потерялся где-то между жизнью и смертью.

Мысль о бабушке вызвала не боль. А что-то вроде... вибрации. Лёгкой ряби в ровном сиянии моей сущности.

Я стыдливо отвёл взгляд от лужи.

Перед мной простиралась равнина. Километры чёрного, стекловидного шлака. Кое-где торчали остовы деревьев, превращённые в угольные скульптуры. Вдалеке виднелись силуэты того, что раньше было домами, а теперь просто грудами оплавленного бетона с торчащей арматурой, похожей на сломанные иглы мёртвого ежа.

И тогда я понял.

Это не было точечным ударом. Не было попыткой уничтожить меня одного.

Я резко повернул голову, вглядываясь в горизонт. На востоке, на севере, на юге — везде, куда падал взгляд, — небо было одинаково багровым. И в нескольких точках, далеко-далеко, всё ещё стояли огромные пылевые грибы. Не один. Не два. Множество. Как ядовитые поганки, выросшие на теле страны.

Они стёрли всё. Чтобы стереть меня... Чтобы стереть страну. Чтобы стереть ВСЁ! Выжечь раковую опухоль вместе с органом. Прагматично... Эффективно. Цинично. Как и всё в этом проклятом мире.

Внутри, в глубине меня, что-то дрогнуло. Не ярость. Не ненависть. Это было нечто намного более холодное и страшное — абсолютное, леденящее.

Я ИХ ВСЕХ УНИЧТОЖУ.

Я решительно двинулся вперёд. К руинам.

Идти по краю ядерной пустоши было похоже на прогулку по чужому, враждебному климату. Воздух был густым, тяжёлым, с металлическим привкусом. Радиация — невидимая, беззвучная — пропитывала всё вокруг. Для моего нового восприятия она была как жутковатая дымка, отвратный смрад, медленно и неумолимо пропитывающий реальность. Я чувствовал её всюду и нигде не мог найти безопасного от неё места.

Руины пригорода встретили меня могильной тишиной.

Здесь ещё сохранились очертания улиц. Остовы машин, теперь намертво припаянные к асфальту. Скелеты деревьев в палисадниках. И везде — следы мгновенной смерти.

У разрушенной стены магазина увидел две тени. Человеческие силуэты, навсегда вплавленные в кирпич световым импульсом взрыва. Рядом валялась маленькая пластмассовая лошадка-качалка, наполовину оплавленная.

Качалка... Для ребёнка. Где-то здесь бегали дети. Кричали. Смеялись. А теперь здесь только тени и пепел...

Да что же творит эта война?

Я остановился перед очередной тенью и протянул вперёд руку. Мои золотые пальцы прошли сквозь обугленный кирпич, не тронув его. Но тень... тень была не материальна. И я не мог коснуться её.

Вот оно. Настоящее бессмертие, о котором все так мечтают. Остаться тенью на стене. Памятником чьей-то последней секунде ужаса. Я мог бы стать такой тенью. Мог бы. Но не стал.

Почему? Потому что я упрямый ублюдок? Потому что слишком много грехов за спиной, чтобы просто исчезнуть? Или потому что... я дал слово? Самому себе. Быть гарантом...

Мысль о «гаранте» сейчас показалась мне чудовищной насмешкой. Что я мог гарантировать в этом выжженном мире? Порядок? Безопасность? Будущее? Кому?!

Я пошёл дальше, и с каждым шагом холод внутри меня крепчал.

Потом наткнулся на дорожный указатель. Искорёженный, оплавленный, но всё ещё читаемый. Белая стрелка, чёрные буквы: «Москва — 15 км».

Сердце, которого у него не было, предальски ёкнуло.

Я посмотрел в сторону, куда указывала стрелка. Там, за холмами из руин, небо было особенно багровым, а тёмное облако радиоактивного пепла было самым большим.

Значит, и туда ударили. Столица. Кремль. Президент. Климов. Все те, кто строил планы, плёл свои интриги, пытался приручить меня... Они там. В этом аду. Или под ним?

Впервые за всё время — с момента пробуждения в новом теле — я ощутил нечто, отдалённо напоминающее... беспокойство. Не страх за них. Они были инструментами, пешками, игроками, многие были мне омерзительны, а кто-то, как Иван Сергеевич — вызывал уважение. Но они были пешками. Частью поля. И теперь кто-то пришёл и смёл все фигуры с доски, не спрашивая разрешения.

Моя родина... Моя проклятая, гнилая, но МОЯ! Они СОЖГЛИ ЕЁ. Вытоптали. Посолили землю радиоактивным пеплом...

Искра. Маленькая, горячая искра чего-то тёмного и древнего затеплилась во мне. Ещё не ярость. Предтеча ярости. Чувство собственности, оскорблённое до глубины души.

Я уже было собирался двинуться в сторону Москвы, подчиняясь холодному любопытству и этой новой, чужой искре, когда моё восприятие — не зрение, не слух, а нечто всеобъемлющее — уловило нечто интересное.

Жизнь.

Слабый, дрожащий, больной. Но огонёк жизни.

Я замер, «вслушиваясь» в окружающий мир. Это было похоже на едва уловимый шёпот в гробовой тишине, который ты слышишь, но не разбираешь.

Не один источник. Много. Сотня? Две? Перепутанные, полные боли, страха, отчаяния. А ещё... глухие. Будто огоньки, приглушённые толщей земли.

Под землёй! Точно! Метро!

Я резко развернулся и пошёл на зов.

Вестибюль станции метро был похож на развороченную могилу. Потолок обрушился, гигантские бетонные плиты нависли над залом подобно надгробиям. Воздух кишел мелкой радиоактивной пылью, мерцавшей в моём золотом сиянии.

Именно отсюда, из-под груды обломков, исходило то самое ощущение жизни.

Я подошёл к завалу. Моя сияющая нематериальная форма легко просочилась между плитами, не сдвинув их. Я плыл среди каменных джунглей, словно призрак из детских сказок.

И вскоре упёрся в преграду.

Массивные, толщиной в метр, створы. Сталь, облицованная свинцом. Сомкнуты намертво. На их поверхности — царапины, вмятины, следы от отчаянных попыток взлома. Кто-то пытался проникнуть внутрь. И, судя по мёртвым телам рядом со створами — не смог.

Я положил ладонь на холодный металл.

Даа...Эту дверь не взломать без серьёзной техники. Но техники у меня не было. Было только радиоактивное пепелище наверху и пара трупов с монтировками неподалёку.

Люди заперты. В своём же убежище. Как крысы в стальной клетке, заваленной камнями.

Я отступил на шаг, изучая преграду.

Если я — мысль, облечённая в магию... то почему стена должна быть для меня преградой?

Сконцентрировался. Представил, как золотое сияние, бывшее моим телом, теряет плотность... Становится туманом... Дымом... Чем-то полностью нематериальным...

И постепенно моё тело начало светиться ещё ярче, утрачивая внешний вид человека и снова превращаясь в антропоморфную фигуру из света.

Это были очень странные ощущения... Не боль. Не дискомфорт. Скорее... что-то похожее на зуд по всему телу, смешанный с непривычной лёгкостью.

Вскоре моя форма ещё сильнее поплыла, потеряла чёткость. Контуры рук, ног, тела растворились в золотистой дымке. Полупрозрачная взвесь приблизилась к стальным створам... и начала просачиваться сквозь металл.

Прохождение сквозь сталь было... неприятным. В самой основе моего нового тела возник низкочастотный вибрационный вой, чувство глухого отторжения. Будто сама материя не хотела меня пропускать, сопротивлялась на фундаментальном уровне. Но сопротивлялась слабо.

И я просочился внутрь.

Контраст был ошеломляющим.

После ядерной пустоши, радиоактивного ветра и выжженного неба здесь, под землёй, был... мир. Или то, что от него осталось.

Полумрак, разрываемый аварийными фонарями и кострами, разведёнными в металлических бочках. Воздух густой, тяжёлый, пропитанным запахами: человеческого пота, крови, гноя, дешёвого антисептика, гари и всепроникающего, животного страха. Остаточная радиация, медленно, но неумолимо просачивающаяся сквозь толщу земли, неприятно покалывала в носу.

Я материализовался прямо в центре станции, выплыв из стальной стены и тут же осветив всё вокруг золотым светом.

И тут же обрёл форму — снова стал тем молодым человеком с золотыми глазами, стоящим посреди зала и озаряющим его своим мягким, тёплым, неестественным светом.

На секунду воцарилась абсолютная тишина.

Сотни глаз уставились на меня. Люди, сидевшие на одеялах, лежавшие на носилках, прижавшиеся друг к другу у стен, — все замерли. Даже дети перестали плакать. Они смотрели на сияющее существо, явившееся из стены, с немым, непонимающим ужасом.

Я огляделся.

Увидел раненых. Много раненых. Ожоги, переломы, раны, замотанные грязными бинтами. Увидел стариков, чьи глаза были пусты, как выжженная пустошь снаружи. Увидел мать, прижимающую к груди ребёнка, лицо которого было покрыто красными, страшными пятнами — радиационными ожогами. Увидел мужчин с пустыми взглядами, сжимающих в руках самодельные копья из арматуры.

И я увидел, как в этих глазах, полных боли и отчаяния, вспыхивает не надежда.

А паника.

Дикая, животная, безумная паника. И УЖАС передо мной.

Кто-то вскрикнул — коротко, пронзительно, как загнанный зверь.

И тишина взорвалась хаосом.

— Чудовище!

— ОНО ВЫЛЕЗЛО ИЗ СТЕНЫ!

— Это Китай! Они нас нашли!

— Убейте его!

В меня полетело всё, что было под рукой. Консервная банка. Кусок бетона. Обувь. Камень. Но я стоял неподвижно, и всё это пролетало сквозь моё сияющее тело, не оставляя и следа.

А потом из толпы вырвались двое.

Молодой парень, лет двадцати, с перекошенным от страха и ненависти лицом. И девушка, похожая на него, с такими же дикими глазами. Они были грязные, измождённые, но в их руках плясали сгустки энергии.

Маги.

Слабо обученные, едва стабильные в нынешних условиях, но маги.

Парень выбросил вперёд руки. Из его ладоней рванулся язык бледного, чахлого пламени — остатки силы, выжатые из истощённого организма. Оно ударило меня в грудь и... потухло, поглощённое моим сиянием, как спичка, брошенная в океан.

Девушка взревела. Её телекинез схватил обломок бетонной колонны, валявшийся неподалёку, и швырнул его. Глыба, весом в полтонны, полетела прямо в меня

Я даже не пошевелился. Просто посмотрел на летящий камень и мысленно отдал приказ окружающей мане.

И камень остановился в метре от моего лица. Завис в воздухе, словно насекомое в янтаре. А потом медленно, с тихим скрежетом, рассыпался в песок, который мягко осел на полу.

Я чувствовал их страх. Их ярость. Их отчаянную, безумную решимость защитить это последнее убежище. И во мне не было злости на них. Была... усталость. И лёгкое раздражение. Как от комаров, жужжащих над ухом.

Хватит.

Мысль была тихой, но обладала силой приказа.

Я снова поднял руку. Не потому что этот жест был для меня важен. Для концентрации.

И уплотнил магическое поле вокруг себя.

Воздух на станции загустел. Потом засветился. Сначала едва заметным золотистым свечением, потом ставшем ярче, плотнее. Воздух стал тягучим, как мёд, и люди, пытавшиеся бежать или броситься в атаку, замедлились, словно попав в воду...

Я сжал поле.

Золотой свет вспыхнул, превратившись в твёрдую, прозрачную субстанцию. В идеальный, сияющий янтарь, заполнивший всё пространство станции.

И все — каждый человек, каждая тень, каждое движение — застыли.

Застыли в момент паники, броска, крика, молитвы. Люди были словно доисторические ископаемые вморожены в золотую, светящуюся смолу. Они не могли пошевелить ни пальцем. Не могли моргнуть. Только их глаза — полные немого, абсолютного ужаса — двигались, следя за моей сияющей фигурой, медленно идущей среди них.

Тишина вернулась. Теперь она была абсолютной, гнетущей, звенящей.

Я шёл по залу, мои золотые глаза спокойно скользили по застывшим лицам. Я искал.

Кто здесь старший? Кто держит в голове хоть какую-то картинку происходящего?

Я снова почувствовал всплески мыслей, отчаянные, хаотичные. Мольбы к Богу. Проклятия. Детский плач, звучащий в неокрепшей психике.

И один — более упорядоченный поток. Не спокойный. Нет. Насквозь пропитанный ужасом и болью. Но в нём была... какая-то ответственность. И воля.

Я остановился перед застывшей фигурой. Пожилой мужчина, в потрёпанной, грязной форме со знаками МЧС. На лице — сажа, кровь, морщины. Он прижимал к себе маленькую девочку, закрывая её своим телом. В его застывших глазах читалась не паника, а решимость «Уберечь» её.

Я коснулся пальцем пространства перед лицом мужчины. Золотой «янтарь» вокруг него тут же растаял, и мужчина рухнул на колени, судорожно обхватывая девочку, которая тут же зарыдала. Он поднял голову, глядя на меня глазами, в которых смешались ненависть, отчаяние и капля безумной надежды.

Я «отпустил» ещё двух людей — тех самых магов, брата и сестру. Они также упали, хватая ртом воздух. Их магический потенциал был всё также полностью подавлен моим полем.

— Кто здесь старший? — ровно и демонстративно спокойно спросил я.

Мужчина в форме МЧС поднялся, всё ещё прижимая к себе девочку.

—Я... Борис Николаевич. Начальник смены на этой станции. — Голос его был хриплым, надтреснутым, но он держался. — Кто вы? Что вы такое?

— Неважно. Я спрашиваю — вы отвечайте. Что произошло?

Борис закашлялся, выхаркал пару капель крови на грудь, а потом выпрямился.

— Конец света, вот что. Внезапно. Сначала связь пропала. Потом... грохот. Да такой, будто земля раскалывается. Потом толчки. Пыль посыпалась с потолка. Мы успели затворить створы по инструкции... А когда попытались выйти... — он махнул рукой в сторону завала, — всё рухнуло. А снаружи... снаружи ад.

— Удары были везде?

—Везде! — вступила девушка-маг, как я вскоре узнал, её звали Алина. Она сидела на полу, обхватив колени. — По радио, пока то ещё работало, кричали... «Массированная атака... Китай...». Говорили про десятки городов. Москва, Питер, Нижний...

Её брат, Дмитрий, кивнул, не в силах вымолвить слово.

— Китай, — повторил Я. Мои золотые, слепые на вид глаза опасно сузились. Внутри, в ледяной пустоте, искра гнева затлела ещё ярче.

Именно они сделали то, что должен был сделать любой сведущий хирург. Увидел раковую опухоль — вырезал. Вместе с органом. И со всем телом, на всякий случай.

Борис смотрел на него, не понимая.

—Вы... Кто вы такой?

— Я — всего лишь ещё один маг. — Мои слова прозвучали с горькой, беззвучной усмешкой.

В этот момент из толпы застывших людей послышался слабый, но ясный мысленный импульс. Не страх. Мольба. И информация.

Я повернул голову в сторону источника. Пожилая женщина, застывшая в позе молитвы. Её глаза, полные слёз, смотрели прямо на меня.

Подчиняясь какому-то внезапному порыву и внутреннему чутью я резко обратился золотым туманом и проник в тело женщины. В её сознании плескался обрывок воспоминания: голос сына, срывающийся от ужаса, в трубке: «Мама, бегите! Координаты... бункер «5»... там коды... там целители... они вылечат от радиации... я не могу... я должен... прости...»

Я вышел из неё, принял физическую форму и тут же растворил «янтарь» вокруг. Старуха упала передо мной на колени, не в силах стоять.

—Сын... мой сын... он в ЦКМ работал... Он сказал... перед самым... — она захлёбывалась слезами и словами. — Сказал, есть бункер. С запасами. С врачами-магами. Сказал... мы можем не успеть до взрыва... но если выживем... идти туда. Они вылечат.