Маг, запирающий страны

Целители. Маги. Бункер.

В моём сознании, как шестерни в механизме, закопошились мысли.

Значит, не всё уничтожено. Где-то под землёй ещё жива старая система. Климов? Президент? Остатки командования?

Я посмотрел на Бориса.

— Вы знаете, где этот бункер?

Тот мрачно покачал головой.

— Только то, что она сама и сказала. «Бункер-5». Это всё.

— Достаточно, — Раз они не знают, то я найду его сам. Моё восприятие, снова принявшее форму огромного осьминога, растянувшего свои щупальца на километры вокруг, уже нащупывало в земле аномалии — мощные скопления металла, жизни, магических барьеров. И одно из них, в двадцати километрах отсюда, соответствовало описанию.

Я вернулся в центр зала, оставив пятерых людей свободными. Остальные всё ещё были скованы в золотых барьерах.

Я прошёл среди них, и теперь моё восприятие фокусировалось не на мыслях, а на их телах.

Я видел радиацию.

Она была как гниющие узоры в из плоти. Яркие, ядовитые пятна внутри их тел, разъедающие органы, костный мозг, ДНК. Для меня это был не диагноз. Это была грязь. Искажение порядка. И моя новая сущность, чистая структурированная магия, отторгала это.

Я остановился перед мальчиком с ожогами на лице — тем самым, которого держала мать. Он смотрел на меня расширенными от ужаса глазами.

Я медленно протянул к нему руку, уперев пальцы в лоб. Золотое сияние коснулось обожжённой кожи.

И я резко потянул грязь на себя.

Всё, что я делал, было чисто интуитивным, не подкреплённым ничем, кроме внутреннего чутья. Но это давало плоды.

Радиация, как тёмная, липкая субстанция, потянулась из тела мальчика к моей золотой ладони. Она впитывалась в моё сияние, растворялась в нём, трансмутировалась в чистую, нейтральную энергию. Ожог не исчез. Но яд внутри — тот, что должен был убить ребёнка через несколько дней мучительной агонии, — был нейтрализован.

Мальчик ахнул. Его глаза наполнились не страхом, а изумлением. Боль от ожога никуда не делась, но что-то внутри него... улеглось, успокоилось. Чувство внутреннего холода, тошноты — пропало.

Я отнял руку и осмотрел свою ладонь, где на секунду проступило тёмное пятно, тут же поглощённое золотым светом.

Так. Значит, я не только гарант, не только хирург. Я ещё и санитар. Универсальный инструмент для зачистки чужих ошибок. Какая разносторонняя личность однако из меня получилась...

Я поднял голову.

— Вы все заражены радиацией. Она уже внутри вас. И она сожрёт вас за дни, медленно и болезненно. Я могу её забрать. Но вечно так продолжаться не может. Необходимо перейти в безопасное место.

Я сделал паузу, давая словам осесть в их головах.

—Я уже знаю, где этот бункер. Тот самый, «Бункер-5». Там наверняка есть надёжные стены. Запасы. Врачи. И, возможно, ответы на все ваши вопросы. Я отведу вас туда. И это не предложение. Это — единственный маршрут выживания. Для всех вас. Возражения не принимаются.

Я разжал кулак. Золотой «янтарь», сковывавший станцию, рассыпался в искрящуюся пыль и исчез. Люди рухнули на пол, кашляя, плача, но уже не в панике. В шоке. В ошеломлении.

Я не стал ждать согласия. Просто развернулся и пошёл к завалу, что вел наверх. Моя сияющая фигура была маяком в полумраке.

— Собирайте вещи. Только самое необходимое. Возьмите побольше воды, если она есть. Через десять минут мы выходим. Я создам коридор. Он уменьшит радиацию. Но идти вам придётся самим.

Я вышел из станции, снова став туманным призраком, чтобы пройти сквозь завал. На поверхности меня ждало багровое небо и выжженная земля.

Я стоял на краю ядерной пустоши, а за моей спиной, в тёмной пасти метро, копошились люди — испуганные, раненные, но всё ещё живые.

Я посмотрел на свои золотые руки. Руки призрака. Руки оружия. Руки последней надежды для этих напуганных людей.

Ну что ж, Иван Сергеевич, если ты там, в своём бункере, ещё жив... готовься. Я веду тебе подарочек. Целый вагон проблем, боли и вопросов. И себя в придачу. Посмотрим, какие у тебя остались козыри на этом пепелище...

И где-то глубоко, под слоями льда и ярости, шевельнулось что-то очень старое, почти забытое. Что-то вроде... ответственности. Не навязанной. Принятой добровольно.

Надо помочь людям выбраться.

Я медленно поднял руку, направив её в сторону завалов, а после... Легко дёрнул кистью вверх.

В то же мгновение сотни тонн обвалившегося камня, цемента, арматуры и обломков лепнины взмыли вверх, сгорая от немыслимой скорости и уносясь в низко нависающее небо. Я не боялся убить кого-то этим мусором. Всё живое, что было на поверхности, и так уже мертво.

Обернувшись к выходу из метро, я увидел расчищенный спуск вниз и сорванные с петель стальные створы, откуда уже показывались первые, робкие фигуры.

Шагайте, — подумал я, и в этой мысли не было тепла, но была неумолимая решимость. — Шагайте вперёд. Пока я ещё не разучился быть добрым.

Глава 6

Меня зовут Артём, мне семь лет. И я помню, как начался конец света.

Сначала противно завыли сирены. Не как на уроках в школе – чтобы пошуметь и вернуть всех обратно в класс. Эти выли долго... противно, и мама сразу побледнела. Она схватила меня за руку так больно, что я запищал, но она не отпустила. Мы выбежали из квартиры, даже двери за собой не закрыли, хотя мама всегда строго-настрого запрещала мне так делать. На лестнице было полно людей – все кричали, толкались, кто-то упал, а люди побежали прямо по нему... Я увидел, как тот дядечка вскоре затих под ногами... Мама тащила меня через всех, крепко-крепко прижимая к себе. Она постоянно мне твердила:

– Не бойся, не бойся, – но сама вся дрожала. Обманщица.

Мы побежали к метро. На улице мне стало ещё страшнее. Машины стояли посреди дороги, громко бибикая, отовсюду слышалась ругань. Люди бежали, как бегают муравьи, когда бьёшь муравейник палкой. Небо было странное – жёлтое, будто перед грозой, очень тихое. И вдалеке виднелось большое тёмное облако. Мне почему-то стало очень жутко, когда я его увидел.

В метро, куда мама меня затащила, оказалось ещё хуже. Там всё пахло потом, кровью и всюду были слышны крики. Нас спустили вниз и запихнули в зал, откуда обычно садились на поезда. Дядя Борис – старый мамин знакомый – в форме, громко командовал, чтобы все успокоились. Но никто не успокаивался. И плохо его слушался. А так нельзя – дядю Бориса всегда надо слушаться, когда спускаешься в метро! Так мама мне всегда говорила...

А потом сверху пришёл ГРОХОТ.

Не просто звук. Именно ГРОХОТ! Будто гигантский молот, как в мультиках, ударил по крышке нашего подземного ящика. Пол дёрнулся так сильно, что я упал. С потолка посыпалась белая пыль, а потом начали падать целые куски штукатурки. Кто-то закричал пронзительно закричал:

– Обвал!

Мама накрыла меня собой. Было тесно, душно, грудь болела. Я плакал, но меня почти не было слышно – все кругом кричали и плакали. Потом был второй удар. И третий. Ближе. Сильнее. Свет в последний раз мигнул и погас... Остались только тусклые красные лампочки и фонарики дяди Бориса и его людей.

Наступила тишина.

Не полная – кто-то стонал, ребёнок плакал где-то далеко. Но того дикого людского ора больше не было. Все замерли, прислушиваясь к чему-то. Сверху до нас доносился какой-то далёкий, низкий гул, будто огромный поезд ехал куда-то над нашими головами.

Потом дядя Борис и другие дяди попытались открыть тяжёлые двери, которые закрылись после нас. Они стучали, что-то кричали в рации, но им никто не отвечал. Тогда лица у них стали серыми, как пепел. Дядя Борис долго злился и бил ногой стену. Я впервые увидел, как он плачет...

Мы просидели так долго. Очень долго. Часов у меня не было, но мама говорила, что прошла уже ночь, а потом снова наступил день.

Еды было мало. Воду давали только по глотку, а я всё время хотел пить... Горло очень сильно болело и чесалось. А ещё я очень боялся. Больше всего мне было страшно тишины снаружи. Потому что раньше сверху всегда что-то гудело – машины, поезда, там кипела жизнь, кто-то что-то говорил. А теперь... была только та самая, страшная тишина и иногда – далёкий грохот, будто что-то ещё падало, осыпалось.

Вскоре у меня заболела голова. Потом начало тошнить. Мама гладила меня по лицу, и её рука была такая горячая... Мне казалось что меня снова кусает этот противный горячий утюг, от которого у меня до сих пор не зажил шрам на ладони. У мамы на лице и на руках появились странные красные пятна, как ожоги. У многих теперь они были. Дядя Борис ходил и говорил, что это «радиация», что нужно экономить воду, что помощь придёт, и постоянно кормил нас противными таблетками. Он говорил, что это йод.

Я думаю, он меня обманул. Йод всегда жидкий и в баночке. Рядом с зелёнкой. И мама никогда мне его есть не разрешала! А тут... Сама заставила эту таблетку проглотить. Все взрослые – обманщики.

И помощь к нам тоже никакая не приходила.

Однажды самые сильные мужчины и тётя Алина с дядей Димой, которые могли двигать вещи силой мысли – мама шептала мне, что они маги, как в новостях– попытались разобрать завал у дверей. Долго стучали, что-то подпирали, ругались. А потом раздался скрежет, крик, и всё обрушилось снова. Больше они не пытались.

Я уже почти не плакал. У меня не было сил... Я просто лежал на старом одеяле, прислонясь к маме, и смотрел в потолок, где трещина в штукатурке была похожа на дракона. Голова противно гудела, всё тело болело, и во рту был странный металлический вкус, как если лизнуть батарейку. Почему-то мне становилось очень-очень плохо... Мама сказала, что это меня так покусала радиация, но я то точно знал, что никто меня не кусал! Но плохо мне и вправду было...

И вот, когда уже казалось, что так уже и будет всегда – тихо, темно, больно – случилось чудо. Или кошмар. Я до сих пор не знаю и до конца не решил, как это назвать.

Сначала стена у тяжёлых дверей... засветилась. Она вдруг стала золотой, будто сквозь бетон и сталь пробивалось маленькое, сжатое солнышко. Свет был таким тёплым, красивым, но от него стало ещё страшнее. Потому что светиться стали не лампочки, а сама стена.

Люди вокруг зашептались, задвигались. Дядя Борис встал, схватился за топор. Алина и дядя Дима вышли вперёд, и у них в руках заплясали красивые огоньки – слабые, дрожащие, но живые!

И тогда из стены вышел ОН.

Не открыл дверь. Не проломил стену, как герои в мультике. Просто стена как будто перестала быть стеной, и из золотого пятна на ней выплыла одинокая фигура. Сначала это был просто сгусток света, бесформенный и яркий, как настоящее солнце. Потом свет начал уплотняться, вытягиваться, и через секунду перед нами стоял... человек.

Молодой дядя. В тёмной, простой одежде. С чёрными волосами. Словно бы он вышел из какого-то старого маминого фильма, где все красивые и немного грустные.

Но это был не человек.

Я понял это сразу. Потому что, во-первых, он вышел из стены, а люди так не умеют. А во-вторых, у него были глаза. Вернее не так, не глаза. На месте глаз у него горели два маленьких золотых солнца. Без зрачков, без белка. Просто ровные, яркие шары света. Они светили ровно и спокойно, и от них по всему залу разливался такой же золотой свет.

Все замолчали. Даже дышать перестали. Потом кто-то всхлипнул. Кто-то прошептал:

– Чудовище...

ОН осмотрелся. Его слепые глаза медленно прошлись по всем нам – по лежащим, по сидящим, по тем, кто дрожал у стен. В его взгляде не было ни злости, ни доброты. Ничего. Как у робота в музее, куда мы ходили всем классом.

И тогда люди не выдержали. Закричали. В него полетели банки, камни, а он... даже не пошевелился. Всё пролетало сквозь него, будто его там и не было вовсе. Дядя Дима заорал плохие слова и бросил в него комок огня. Огонь ударил ему в грудь и просто... погас, как спичка. Алина, вся трясясь, подняла здоровенный кусок бетона и швырнула в незнакомца.

И тогда ОН впервые пошевелился.

Просто повернул голову и посмотрел на летящий камень.

И камень застыл в воздухе. Прямо перед ЕГО лицом. Повис, как муха, запутавшаяся в паутине. А потом, с тихим шелестящим звуком, он рассыпался в мелкий-мелкий песок и упал на пол.

Тишина стала абсолютной, давящей. Страшнее любого крика...

Потом ОН поднял руку. И всё вокруг застыло. Нет, не только люди – даже воздух испуганно замер! Он засветился золотым светом и стал густым, как кисель. Я попытался пошевелить рукой – она двигалась, но очень-очень медленно, будто я нырнул под воду. А потом и вовсе остановилась. Я не мог шевельнуться! Не мог даже моргнуть! Только глазами водил из стороны в сторону... Все вокруг были такие же – застывшие статуи с широко открытыми от ужаса глазами.

Он прошёл среди нас. Его шаги были бесшумными, а ноги почти не касались пола. Он шёл, оглядывался, словно рассматривая нас как экспонаты в музее. Остановился перед дядей Борисом, который стоял, закрывая собой какую-то девочку. Коснулся пальцем воздуха перед ним – и золотая плёнка вокруг него исчезла, и дядя рухнул на колени, схватился за грудь, а потом обнял девочку. Чуть позже ОН «отпустил» Алину и Диму. Они тоже тогда упали, задыхаясь.

Он спросил у дяди Бориса что-то тихим, ровным голосом. Я разобрал что-то про взрывы. Про Китай. Дядя Борис, кашляя, отвечал. Потом одна бабушка, которую ОН тоже отпустил, начала плакать и что-то говорить про бункер, про сына... про целителей.

ОН слушал. Его золотые глаза сузились, будто ОН о чём-то думал. Потом ОН снова прошёл среди нас, застывших. И остановился... прямо передо мной.

Я лежал, не в силах пошевелиться, и смотрел в эти два золотых солнца на его лице. Мне было не просто страшно. Мне казалось, что я смотрю на что-то очень страшное. Плохое. Это было очень похоже на то, как мама когда-то возила меня на экскурсию к старому языческому капищу. Там был дядька с очень похожим взглядом. Только он был сделан из дерева. Тётя-экскурсовод тогда назвала его Перуном. Тот дядька был очень похож на этого...

Потом ОН медленно протянул ко мне руку. Длинные, светящиеся изнутри пальцы приблизились к моему лицу. Мама, застывшая рядом, смотрела на это, и в её глазах был такой ужас, что мне стало больно за неё.

Его пальцы коснулись моего лба. Там, где было самое болючее красное пятно.

И случилось... странное.

Не было боли. Вообще. Было только ощущение... вытягивания. Будто изнутри меня, из самой глубины, где что-то противно болело и тошнило, кто-то тянет длинную, липкую, холодную нитку. И тянет её наружу, через лоб, к этим золотым пальцам. Мне стало легче. Гул в голове стих. Тошнота медленно отступила. Я аж ахнул от неожиданности – и смог! Смог издать звук!

Он отнял от меня свою руку. На его пальцах на секунду мелькнуло тёмное пятнышко, но золотой свет тут же его съел, проглотил.

Потом ОН поднял голову и сказал что-то нам всем. Про радиацию. Про то, что мы все заражены. Про бункер. Что ОН поведёт нас туда. Голос был ровный, без эмоций. Он говорил, как диктор по радио.

Он разжал кулак – и золотая тюрьма вокруг нас рассыпалась. Все рухнули на пол, закашлялись, заплакали, но уже не так дико. Было видно, что люди в шоке, но паники больше не было. Был... ужас перед неизбежным.

А ОН не стал нас ждать. Просто развернулся и пошёл обратно к стене, к завалу. И по дороге... его тело снова поплыло, потеряло чёткость. Одежда, лицо, волосы – всё это растворилось в золотом сиянии. Он снова стал тем бесформенным сгустком света и просто... вошёл в стену. Исчез.

Мы все сидели, не понимая, что делать. Дядя Борис первый пришёл в себя. Он закричал, чтобы собирали вещи, воду, кто может – помогал раненым. Все засуетились, но тихо, покорно. Как будто после ЕГО взгляда и этого золотого плена все силы сопротивления у людей кончились. До этого дядю Бориса никто так не слушался...

И тогда снаружи, из-за тяжёлых дверей, послышался скрежет. Не такой, как когда люди их ломали. А мощный, металлический, будто титановые когти рвут сталь. Потом – глухой УДАР. И ещё один. И ещё...

Массивные створы, толщиной в мою руку, взорвались внутрь. Не открылись – их просто сорвало с петель, и они с грохотом упали на пол, подняв тучи пыли. В проёме, заваленном камнями и арматурой, светилось всё то же золотое сияние.

А потом началось самое невероятное.

Камни – огромные, в половину машины и больше – взлетели вверх. Просто оторвались от земли и понеслись вверх, в темноту шахты. Арматура, балки, куски бетона – всё это поднималось в воздух и уносилось прочь, словно гигантская невидимая рука выметала мусор. Грохот стоял оглушительный. Мы все прижались друг к другу, зажмурились. Через щели в пальцах я видел, как туннель наверх, забитый обломками и грязью, расчищается за считанные секунды.

А потом стало совсем светло. По-настоящему светло. Сверху, через огромную дыру, куда унеслись завалы, лился грязно-багровый свет. Не привычное солнце. Другое небо. Ядовитое, страшное, низкое.

И на краю этой дыры, наверху, на фоне этого больного неба, стояла одинокая фигура. ОН снова был в форме человека, но теперь его всего окутывало золотое пламя. Аура из чистого света. Она горела, сияла, и в этом сиянии клубились тёмные пятна – будто пламя пожирало какую-то грязь. Он стоял, подняв руку, и был похож на... на ангела. Или даже бога! Только в церкви на стенах они были добрые, а этот был страшный. Красивый и страшный.

Дядя Борис первым выбрался наверх. Потом помог другим. Мы вылезали в новый мир. И... это был уже не наш мир.

Всё было чёрное. Земля, раньше покрытая травой и асфальтом, теперь стала гладкой, как стекло, и чёрной. Деревья торчали по всюду угольными палками. Дома... домов почти не было. Только груды чего-то тёмного да торчащие, кривые железные штыри. Воздух пах... странно. Горелым и чем-то кислым. А ещё было тихо. Так тихо, что звенело в ушах.

Везде, куда ни глянь – на восток, на запад – небо было багровым, с зелёными прожилками, которые медленно ползали, как ядовитые черви. Вдали, на горизонте, стояли огромные грязные грибы из дыма и пыли. Не один. Много.

Я заплакал. Тихо. Мама молча прижала меня к себе. Её лицо тоже было мокрым от слёз.

А ОН спустился к нам. Пламя вокруг него погасло, и ОН снова стал тем молодым дядей с золотыми глазами. Но теперь мы все знали – это точно не дядя. Это что-то совершенно другое.

– Идёмте, – сказал ОН. И пошёл вперёд, к далёкому и жуткому городу-призраку.

Мы поплелись за НИМ. Стариков и раненых несли на самодельных носилках. Я шёл, держась за мамину руку, и смотрел по сторонам. На оплавленные машины. На тени на стенах – человеческие силуэты, навсегда впаянные в кирпичи. На маленькую игрушку – лошадку, наполовину ставшую стеклом. Мир стал чёрно-серым, мёртвым и тихим. Только наше шарканье ног и тихий плач нарушали эту тишину.

И тут начались чудеса. Настоящие чудеса!

Мы шли по широкой улице, и вдруг сбоку, с огромной полуразрушенной высотки, стала откалываться и падать целая стена. Люди вскрикнули, бросились в стороны. Но ОН просто поднял руку. И падающие многотонные плиты замерли в воздухе. Потом они плавно, будто на невидимых нитях, отплыли в сторону и аккуратно сложились на пустом месте, не подняв и пылинки.

Потом мы вышли на открытое место, где дул сильный, неприятный ветер. Он нёс с собой ту самую кислую пыль. Люди начали кашлять, закрывать лица. ОН остановился, огляделся. Потом взмахнул обеими руками.

От земли до неба, вокруг всей нашей колонны – человек двести, наверное – встала стена. Золотая, прозрачная, сияющая. Она была как пузырь из мыльного раствора, только огромный и прочный. Ветер сразу стих. Воздух стал чище, стало легче дышать. Мы шли внутри этого золотого пузыря, а снаружи носилась злая радиоактивная пыль и пепел, не способные больше до нас дотянуться.

ОН шёл впереди нас, и пузырь двигался вместе с ним. Иногда ОН останавливался, вглядывался вдаль своими слепыми золотыми глазами, а после делал движение рукой – и где-то впереди рушилось какое-нибудь неустойчивое здание. Заранее, чтобы оно не упало на нас потом. Или наоборот – огромная груда обломков сама собой разбиралась на аккуратные куски, открывая для нас проход дальше.

Но самое главное чудо было с людьми. Те, кто шёл ближе к НЕМУ, менялись. У старика, которого несли на носилках, перестали трястись руки и прошёл кашель. У женщины с красными пятнами на лице – пятна стали бледнеть, а потом и вовсе сошли, оставив только розовую кожу. Дети, которые шли, пошатываясь, начинали идти увереннее, а глаза их становились яснее.

ОН не касался нас. ОН просто шёл вперёд, и его золотое сияние, этот пузырь, сама его близость – лечили нас. Вытягивали ту самую невидимую гадость, что поселилась внутри тел после взрывов.

И я тоже почувствовал, как мне становится лучше. Голова уже почти не болела. Слабость уходила. Я даже чуть отпустил мамину руку и посмотрел прямо на него.

ОН шёл, не оборачиваясь. Прямая, одинокая фигура впереди колонны. Его золотые глаза были устремлены куда-то далеко-далеко, в сторону тех ядовитых грибов на горизонте. На его лице не было ни усталости, ни злости. Ничего. Только эта страшная, ледяная решимость.

И я вдруг подумал, глядя на него, на золотой купол над нами, на расчищаемую им дорогу среди руин: он же совсем один... У него нет мамы, которая держит за руку. Нет дяди Бориса, который командует. Он один против всего этого мёртвого мира. И он ведёт нас, таких слабых, таких испуганных...