Маг, запирающий страны

На главном экране вспыхнула карта Москвы. Над Кремлём возникла алая иконка. Рядом цифры: «Цель-001-Альфа. Контакт».

Звука не было. Но все в зале почувствовали ЭТО. Лёгкая, едва уловимая вибрация прошла по полу, по стенам, по потолку. Пыль заколебалась в лучах света. Гул от генераторов на секунду дрогнул, сковывая сердце полковника в ледяных тисках...

Только бы автоматика выдержала.

На экранах, подключённых к камерам наружного наблюдения, мир на мгновение ослепительно побелел. А затем мониторы погасли один за другим, заполнившись шумом и помехами.

Люди в зале застыли, не отрываясь от своих терминалов, от экранов с мёртвыми камерами. Кто-то вскрикнул — коротко, истерично, подавленно. Лейтенант Шилова уронила голову на клавиатуру, её плечи затряслись.

Климов ничего не сказал. Он молча смотрел на главную панель. Там, где только что была Москва, теперь зияло багровое пятно с равнодушными цифрами:

«Эпицентр. Радиус тотального поражения: 4.7 км. Зона значительных разрушений: 18.3 км».

Над другими городами также вспыхивали всё новые и новые багровые точки. Санкт-Петербург. Нижний Новгород. Казань. Каждый «контакт» отзывался в зале тихим стоном, сдавленным рыданием, проклятьем, прошёптанным сквозь стиснутые зубы.

Орлов подошёл к нему снова. Его лицо было мокрым от слёз, которые он даже не пытался вытереть.

— Полковник... приказ выполнен. Сообщения отправлены. Но... многие не дозвонились. Помехи, связи больше нет...

— Достаточно и того, что успели, — тихо произнёс Климов. — Мы очень рисковали спасая и тех немногих, кого могли. Теперь действуем по плану, майор. Отключайте все нежизненно важные внешние каналы. Переводите комплекс на автономное энергоснабжение. Активируйте протокол «Булат» в полном объёме. Мы уходим в глухую оборону. Придётся выживать.

— Есть, — прошептал Орлов и бросился исполнять приказы, крича что-то подчинённым. Его голос снова приобрёл металлическую твёрдость — работа, долг, оказались лучшим лекарством от ужаса ядерной войны.

Климов остался у панели. Его пальцы побелели, сжимая друг друга за спиной. Он смотрел, как его страна, его система, его мир умирает прямо на глазах. Каждый взрыв был не просто разрушением города. Это было стирание данных. Уничтожение узлов связи. Ликвидация активов. Миллионы смертей. То, на что у Крутова и его заговорщиков ушли бы целые жизни, Китай делал за минуты и с максимальной эффективностью.

Эффективно, — снова горько отметил холодный голос в голове. — Не оставляют нам даже шансов на восстановление в прежнем виде... Это конец.

А что было ими в прошлом? Россия. Государство. То, чему он служил. То, ради чего превратил себя в этот бесчувственный инструмент. И теперь эта система агонизировала, и он, её крохотный винтик, был заперт в её брюхе, наблюдая за концом всего того, чему он посвятил свою жизнь.

Он вспомнил лицо Верховного. Его последние инструкции: «Создать общее поле боли». Ирония этих слов сейчас оказалась невыносимо горькой. Теперь поле боли было не метафорой. Оно было реальным, радиоактивным, покрывающим две трети территории страны выжженным пепелищем. А общего в нём было лишь то, что страдали все. И те, кто хотел власти, и те, кто просто хотел жить.

На одном из экранов, который ещё держал связь со спутником, он увидел знакомые координаты. Тот самый участок леса, где была та самая резиденция, где сейчас находился Первый. Над этой точкой сходились сразу три алые стрелки. Тактические заряды. Китай не оставлял шансов и богу.

Интересно, выживет ли? — мелькнула мысль. — Если выживет... что он сделает с миром, который только что попытался его убить столь жестоким способом? Может... Может хотя бы он отомстит этим ублюдкам за то, что они сотворили с нами?

Внезапно с громким шипением и треском ожил один из мониторов, уже считавшийся мёртвым. Это была камера с внешнего периметра — недалеко от входа «Бета». Картинка прыгала, залитая помехами, но было видно: бетонный козырёк, засыпанный пылью и обломками, и... израненными людьми. Несколько фигур двигались, оставаясь на ногах. Женщина с ребёнком на руках. Мужчина, поддерживающий старика. Они тыкались в массивную гермодверь, явно пытаясь ввести код на сдохшей панели.

— Полковник! — крикнул оператор у этого терминала. — У входа «Бета»! Люди!

Все в зале замерли, уставившись на экран. Это были они. Те, кому успели сообщить. Кто сумел добежать, проскочить через начинающийся ад на поверхности, но совсем чуть-чуть опоздал на эвакуацию...

Климов подошёл к пульту связи с постами охраны.

—Пост «Бета», доложите обстановку.

В динамике послышался хриплый голос:

—У входа гражданские! Четверо взрослых, трое детей! Говорят, получили коды от родственников внутри! Просят впустить! Внешний фон... полковник, тут творится что-то невообразимое. Воздух дрожит, слышны далёкие взрывы, небо... оно пылает.

Климов посмотрел на экран. На лицах людей застыл животный ужас. Женщина прижимала к груди маленькую девочку, лицо ребёнка было заплаканным и грязным. Старик, опирающийся на мужчину, был на грани потери сознания.

Риск. Впустить неизвестных. Возможно, среди них есть завербованные... Хотя сейчас вообще плевать на это. Важно другое. Все они — наверняка уже трупы. Радиация снаружи чудовищная и каждый из этих бедолаг умрёт в течение пары часов или дней. Да и разгерметизация бункера даже на пару секунд... Протокол «Булат» категорически запрещает подобное. Но протокол писался для другого мира. Для мира, где наверху ещё было государство, а не радиоактивные руины.

А ещё протокол писался для людей, у которых есть что терять. А у этих людей на экране уже не было ничего, кроме желания выжить. И ведь они были чьими-то матерями, отцами, детьми. Звеньями в цепочке лояльности его подчинённых.

Он видел, как лейтенант Шилова, утирая слёзы, смотрит на экран с немой мольбой. Капитан Яковлев замер, стиснув кулаки.

— Полковник, — тихо сказал Орлов. — Ваш приказ?

Климов медленно выдохнул. В его голове пронеслись цифры: вместимость карантинной зоны, запасы воздуха, воды, риск безопасности и стерильности... Чёткое понимание того, что выживших уже не спати... И поверх всего — лицо Верховного, говорящего: «Управляй контекстом».

Контекст изменился. Нынешним контекстом был конец света и ставшая такой хрупкой вертикаль власти...

— Пост «Бета», — сказал он в микрофон, и его голос прозвучал удивительно спокойно в этом аду. — Впустите их. Немедленно. Проведите в карантинный бокс третьего уровня по полному протоколу дезактивации и досмотра. Всех. Обеспечьте водой, базовой медицинской помощью. Любые попытки неподчинения или агрессии — пресекать на месте. Личный контакт с заражёнными исключить. Взаимодействие исключительно через автоматику и автоматонов. Карантинный бокс полностью изолировать от основной системы бункера. После — запечатать все входы и выходы на поверхность до дальнейших приказов.

Он сделал паузу и добавил, глядя на лица своих людей в зале:

—И ещё передайте им... что их родные здесь, в безопасности. И ждут.

В динамике послышался короткий, облегчённый выдох.

—Понял! Впускаем!

На экране массивная дверь с глухим стуком и заклиниванием начала понемногу отъезжать в сторону. Фигуры на пороге тут же метнулись внутрь, исчезнув в темноте шлюза. Сразу за их спинами массивный створ снова замкнулся.

В оперативном зале кто-то всхлипнул — теперь уже от облегчения. Кто-то перекрестился. Орлов кивнул Климову, и в его взгляде было что-то большее, чем служебное уважение. Была благодарность. Признание того, что каменный полковник всё же остался человеком. Хотя бы на этот миг...

Климов отвернулся от экрана. Его лицо снова стало непроницаемым. У него не было выбора. Смерть этих людей под камерами бункера слишком сильно ударила бы по и так отчаявшемуся личному составу. Главное, чтобы стерильность основной зоны бункера оставалась нетронутой, а с дезактивацией третьего карантинного блока они справятся.

Он посмотрел на главную панель, где алая чума ядерных ударов медленно, но неумолимо покрывала всю карту европейской части России. Система уже начала подсчёт предварительных потерь: инфраструктура, население, военный потенциал. Цифры были чудовищными. Они просто не укладывались в голове.

Но профессиональный разум оперативника был устроен иначе, чем голова нормального человека... Он видел не только трагедию, но и новые исходные данные, с которыми необходимо было работать.

Государство в прежнем виде прекратило своё существование.

Центральное управление уничтожено и почти полностью парализовано.

Высшее руководство, вероятно, ликвидировано в полном составе.

Главный стратегический актив — Первый — находится под самым мощным ударом, его статус неизвестен.

Оставшиеся узлы связи и другие бункеры изолированы без возможности немедленной коммуникации.

Нынешняя задача системы: выжить. Сохранить функциональность. Установить связь с другими выжившими узлами. Оценить состояние единственного актива, всё ещё способного повлиять на континентальную обстановку — Первого. И на основе новых данных выработать стратегию существования в изменившихся условиях.

Он подошёл к своему терминалу, сел. Ноги предательски тряслись. Его пальцы остервенело застучали по клавишам, отвлекая мозг от деструктивных мыслей. Он открыл секретный протокол, известный только ему и высшему командному составу. «Проект «Перегрев»». План действий на случай полномасштабной ядерной войны и потери главного центра управления на поверхности.

Он ввёл свои коды доступа. Система запросила подтверждение личности: сканирование сетчатки, голоса, ДНК-анализ. Он прошёл все проверки.

На экране появилась надпись: «ДОСТУП РАЗРЕШЁН. ПРИВЕТСТВУЕМ, ВРЕМЕННЫЙ КОМАНДУЮЩИЙ ОБЪЕКТОМ НОМЕР 7. ПРОТОКОЛ «ПЕРЕГРЕВ» АКТИВИРОВАН.»

Перед ним развернулся минималистичный интерфейс. Карта с немногими зелёными точками — другими бункерами, ещё державшими связь через спутниковые каналы. Частоты экстренного вызова. Архивы с дубликатами самых важных данных государства: от чертежей новейшего оружия до генетических кодов ключевых учёных и... образцов тканей Первого Мага. Здесь, в самом сердце уничтоженной системы, хранились его клетки, его ДНК, тонкие срезы той самой золотистой плоти.

Актив может быть утрачен. Но данные о нём — нет, — устало подумал Климов. — Это наш главный козырь. Наше наследие. И наш самый великий грех.

Он начал отдавать приказы. Тихим, ровным голосом, который так и не дрогнул ни разу.

— Майор Орлов, установите приоритетную связь с объектами «Звёздный» и «Гранит». Запросите у них сводку потерь и их оперативные возможности. Для установления связи я предоставлю вам доступ к закрытой системе на моём терминале.

— Группе анализа — все силы на обработку спутниковых данных. Мне нужна карта уцелевших зон, дорог, хоть каких-то признаков жизни.

— Отделу безопасности — удвоить бдительность. В ближайшие часы ко входам могут потянуться выжившие. Решение о их приёме буду принимать лично я. Пока — никого больше не впускать. Мы на пределе возможностей.

—И... — он сделал едва заметную паузу, — подготовьте для меня личный канал на частоте «Омега-Ноль». Шифрование максимального уровня. Инженерам, ответственным за канал срочно прибыть ко мне. Автоматон будет находится в зоне тройного ядерного удара и потребуется дополнительный контроль за его работоспособностью.

«Омега-Ноль» — зарезервированный, сверхзащищённый канал связи с целой системой автоматических комплексов, наполненных универсальными ботами, способными работать в самых жёстких условиях окружающей среды. Это был единственный способ, единственная возможность для связи с кем-то на территории ядерной пустоши. С тем, чей статус сейчас и был неизвестен. С Первым.

Климов откинулся в кресле. Боль в скуле пульсировала в такт биению сердца. Огромный бункер мелко дрожал от всё новых взрывов на поверхности. Он закрыл глаза на секунду, представляя не руины городов, а холодное, золотистое сияние и безразличный взгляд того, кого они все когда-то создали, а теперь боялись больше любой бомбы.

Если ты жив, — обратился он мысленно к тому, чьи клетки лежали в криокамерах этажом ниже, — то что ты теперь будешь делать? И... понадобимся ли мы друг другу в этом новом, выжженном мире?

А на экране протокола «Перегрев» равнодушно мигал курсор, ожидая его первого, по-настоящему самостоятельного решения в качестве командующего последним оплотом павшей империи. Мир снаружи горел. Мир внутри держался на хрупкой воле испуганных людей и холодном разуме одного полковника, который только что нарушил кучу протоколов, чтобы спасти пару десятков человек, и теперь готовился нарушить все остальные, чтобы спасти хоть что-то из того, что ещё осталось от страны.

Новая эра только что обрела свой самый мрачный и буквальный смысл. И Климов, сам того не желая, стал одним из её первых и самых строгих жрецов в этом подземном царстве.

Глава 4

Первый удар пришёл с неба.

Внезапно. Без предупреждения. Даже моё новое, расширенное восприятие, считывавшее течение магического поля на километры вокруг, не уловило его. Потому что это был не магический удар. Это была чистая физика, доведённая до абсолюта. Древний, тупой, бездушный бог по имени Эйнштейн-Оппенгеймер взыскал свою жертву.

Я успел увидеть, как восточный сектор неба над лесом – тот самый, где пару минут назад звучала стрельба – вдруг побелел. Не осветился. Именно побелел, словно гигантская кисть, смоченная жидким солнцем, провела по холсту реальности.

Затем белизна сморщилась в ослепительно-яркую точку и ринулась вниз.

Не было звука. Сначала. Было лишь ощущение. Ощущение, будто всё мироздание натянулось как струна, а потом... лопнуло.

Надменные ублюдки, – пронеслось где-то на задворках сознания, уже отравленного адреналином и холодной яростью. – Да это же ядерный взрыв...

Мысль была закончена, когда ударная волна докатилась до резиденции.

Звук пришёл мгновением позже. Сначала пришло молчание – то самое, что я так хорошо помнил после собственного взрыва в Карпатах. Воздух превратился в бетонную стену и ударил по всему вокруг с чудовищной силой.

Я не успел поднять щит. Не успел среагировать. Не успел даже осознать происходящее до конца.

Меня ударило.

Не по щиту. По мне. По моей плоти, по костям, по всему, что ещё оставалось от человека.

Всё произошло слишком быстро для боли. Сначала был свет. Ярче тысячи солнц. Он прошёл сквозь закрытые веки, выжег сетчатку, отпечатался на внутренней стороне черепа белым клеймом. Я физически почувствовал, как моя кожа – новая, розовая, только отросшая – испаряется. Не горит. Именно испаряется. Превращается в пар и пепел за микросекунды.

Потом пришёл новый удар. Не волна. Стена. Сплошная, абсолютная, безразличная стена из сжатого до состояния стали воздуха. Она прошла сквозь стены резиденции, как нож через масло. Бетон, арматура, стальные балки – всё это взметнулось вверх, рассыпалось, перемололось в пыль. И я оказался в самом центре этого.

Моё тело рвануло назад. Кости, усиленные магией до предела, жалобно треснули с хрустом сухих веток. Позвоночник выгнулся в немыслимой арке. Я услышал, как ломаются рёбра, как разрываются мышцы, как рвутся связки. Я летел сквозь огонь и пыль, и мир вокруг превратился в полосы белого света и чёрных теней.

Удар о землю. Жёсткий. Глухой. Земля поддалась, провалилась подо мной, приняв форму моего тела.

Тишина.

Глухая, звенящая тишина. В ушах стоял пронзительный писк, заглушающий всё.

Я попытался открыть глаза. Правый глаз видел узкую полоску кроваво-красного света сквозь ресницы, слипшиеся чем-то липким. Левого глаза я не чувствовал. Вообще.

Я попытался пошевелиться.

Не вышло.

Я лежал. Просто лежал. И медленно, с чудовищным опозданием, ко мне начала приходить боль.

Она не сразу навалилась на меня. Сначала было ощущение пустоты. Огромной, всепоглощающей пустоты там, где должны были быть ноги, живот, половина груди. Потом из этой пустоты вырвался жар. Не огненный. Жар распада. Жар того, что умирает.

И только потом пришла она – боль.

Она накатила волной. Горячей, густой, металлической волной, поднявшейся из того места, где раньше были внутренности, и разлившейся по остаткам нервной системы. Боль от ожогов. Боль от переломов. Боль от разрывов. Боль от того, что моё тело, моё бессмертное, неубиваемое тело, было разобрано на запчасти одним ударом.

Я повернул голову. Шея предательски хрустнула, но поддалась приказу.

То, что я увидел, не укладывалось в голове.

От меня осталось... ничего. Вернее, не ничего. Остался позвоночник. Изломанный, чёрный, обугленный столбик, торчащий из груды обгорелого мяса. От грудной клетки сохранилось несколько рёбер, торчащих в разные стороны, словно сломанные спицы зонтика. Одна нога. Левая. Она лежала в метре от меня, всё ещё прикреплённая к тазу лоскутом обугленной кожи и сухожилий. Правая нога… её просто не было.

Но самым странным были лапы. Золотые, сияющие, мои новые паучьи лапы. Их осталось всего две. Они торчали из моей развороченной спины, неестественно выгнутые, но относительно целые. Их острые концы глубоко впились в оплавленную землю, удерживая то, что осталось от моего торса, в полусидячем положении.

Я выглядел как скелет какого-то адского насекомого, пришпиленный к земле собственными конечностями.

Хорошо, – подумал я с какой-то запредельной, клинической ясностью. – Я жив. Всё ещё жив.

И тут я почувствовал второе сжатие.

Не в магическом поле. В воздухе. В самой реальности. Давление вокруг изменилось. Стало тяжелее дышать, хотя дышать я и так почти не мог – одно лёгкое было разорвано, второе наполовину спалено.

Я поднял взгляд вверх. Точнее то, что осталось от взгляда.

На востоке, чуть левее от места первого взрыва, небо снова начало меняться. Оно не белело. Оно как будто… темнело. Концентрировалось. Собиралось в тугой, невидимый узел.

Они били ещё раз.

По тому же месту.

Чтобы добить.

У меня не было времени. Не было сил на щит. Не было сил даже на мысли и план. Был только голвый инстикт. Древний, слепой, животный инстинкт выживания, зашитый в каждую клеточку от рождения...

Моё тело среагировало без меня.

Боль, адская, всепоглощающая боль, отступила на второй план. Её место занял чистый, неумолимый приказ: СПРЯТАТЬСЯ!

Золотые лапы дёрнулись. Они рванули вниз, вгрызаясь в землю, утаскивая за собой моё искалеченное тело. Кости, которые ещё могли двигаться, заскрипели. Обломки рёбер впились в то, что осталось от лёгких. Я задохнулся, захрипел, из горла вырвался клокочущий, кровавый пузырь.

Но процесс уже пошёл.

Это была не магия. Не контролируемое изменение. Это был бунт плоти. Каждая ещё живая клетка, каждый клочок мышцы, каждый обрывок нервной ткани восстали против своего носителя. Они больше не хотели быть человеком. Быть пауком. Быть чем-то уязвимым.

Они хотели быть чем-то другим. Чем угодно. Лишь бы выжить.

Я почувствовал, как из культей, из разорванных ран, из обломков костей начинает расти что-то новое. Не золотое и сияющее, а мясное. Красное. Сырое. Это были не конечности. Это были щупальца. Толстые, покрытые слизью и кровью щупальца из живой плоти. Они вырывались наружу, извивались, хватались за землю, за камни, за моё же собственное тело.

Мой позвоночник с треском выгнулся ещё сильнее. Череп, оплавленный и потрескавшийся, начал деформироваться, сплющиваться. Я окончательно перестал видеть. Перестал слышать. Моё сознание, привязанное к человеческому мозгу, начало расползаться. Оно растекалось по этой новой, бесформенной массе плоти, теряя границы, теряя чёткость.

Я больше не был Первым Магом.

Я был Клубком. Огромным, пульсирующим, слепым Клубком из мяса и страха. Я был настоящей колонией сросшихся воедино червей.

Щупальца работали сами. Они рыли. Свивались в гигантский бурав и ввинчивались в землю. Стремясь уйти как можно глубже... Грунт поддавался. Камни трещали. Я закапывался. Глубже. Ещё глубже. Отчаянно, по-звериному пытаясь спрятаться от света, который должен был прийти сверху и всё уничтожить.

Я ушёл под землю метров на восемь. Может, на десять. Щупальца обвились вокруг меня, создав плотный, дрожащий кокон. Внутри было темно, тесно и невыносимо больно. Каждое движение, каждый удар сердца, а сердце, чудом уцелевшее, всё ещё билось где-то в центре этого кошмара, отдавался новой волной агонии.

И тогда пришёл второй взрыв.

Я не увидел его. Но я его почувствовал.

Земля над моей головой вздрогнула. Не содрогнулась – именно вздрогнула, как живое существо. А потом на меня обрушилось давление. Чудовищное, всесокрушающее давление, сплющивающее камень. Мой кокон из плоти затрещал. Щупальца лопались, как перезрелые плоды. Кости, которые ещё сохраняли форму, превращались в порошок.

Но это было ещё не самое страшное.

Страшное пришло после.

Тихий, невидимый, беззвучный ужас.

Он просочился сквозь толщу земли, через трещины в камне, через разрывы в моей собственной плоти. Это была не боль и не угроза в привычном смысле. Это было... гниение. Изнутри.

Радиация.

Я почувствовал, как она проникает в меня. Не как яд, а как абсолютная, беспощадная бактерия самой смерти. Она проходила сквозь клеточные мембраны, разрывала нити ДНК, выжигала саму возможность жизни. Мои клетки, те немногие, что ещё пытались регенерировать, умирали мгновенно. Не от ожогов, не от травм. Они умирали от того, что сама инструкция по их существованию была стёрта.

Я умирал. Окончательно. Необратимо.

Регенерация больше не работала. Магия, которую я пропускал через себя, становилась бесполезной. Она могла залатать дыру, срастить кость, но не могла отменить радиационное отравление на молекулярном уровне. Я был обречён. Моё тело, даже это новое, уродливое, чудовищное тело, было смертным приговором самому себе.

Раковые клетки заменяли собой целые. Жуткие полипы, опухоли и волдыри нарастали по телу. Я гнил. Я умирал.

И в этот момент, в самой гуще физической и экзистенциальной агонии, я услышал голоса.

Они доходили до меня не через уши. Ушей у меня попросту не было. Они проникали сквозь дрожь земли. Через остатки магического чувства, которое ещё теплилось в моём распадающемся сознании. Это были тонкие, дрожащие нити мыслей, приходящих откуда-то извне...

– Хозяин...

– Не гневайся...

– Не серчайте, хозяин...

– Помилуйте...

Они молились. Люди. Где-то там, наверху, в аду огня и радиации, какие-то люди молились мне. Просили пощады у того, кто сам лежал под землёй, разобранный почти на молекулы, умирающий в собственных испражнениях и распаде.

Ирония была настолько чудовищной, что в ней не было даже юмора. Была только бесконечная, вселенская пустота.

Я не ваш хозяин! – Хотел я заорать во весь голос. – Я просто... кусок мяса. Который боится. Которому больно. Который не хочет исчезать в этой темноте.

Но закричать я не мог.

Я мог только умирать.

И тогда я почувствовал третье сжатие. Лёгкое изменение давления в воздухе высоко-высоко над землёй.

Гады... Они не остановились. Они ударили и в третий раз. Чтобы стереть с лица земли даже память о том, что здесь что-то могло выжить.

И я понял.

Понял окончательно и бесповоротно.

Здесь, в эпицентре трёх ядерных взрывов, ничему живому не выжить. Ни плоти, ни костям, ни крови. Ничему, что состоит из клеток, из белков, из углерода. Это был приговор. Не только мне. Всему живому вокруг.

Но я не хотел умирать.

И даже больше. Я не мог позволить себе сдохнуть! У МЕНЯ ЕСТЬ РАДИ ЧЕГО ЖИТЬ!

Это желание вспыхнуло в моём распадающемся сознании последним, ярким, отчаянным пламенем. Оно было сгустком моей гордости, моей цели, моего личного смысла. Это был чистейший, животный инстинкт существования. Я есть. И я не хочу, чтобы этого «я» не стало.

И в этой точке абсолютной тьмы родилась мысль. Холодная. Ясная. Безумная.

Я – не моё тело.

Моё тело – это сосуд. Ныне сломанный, отравленный, непригодный для жизни.

Но я – это не сосуд. Я – это память. Это боль бетонной коробки. Это вкус гречки с тушёнкой в окопе. Это зелёные, обиженные глаза мальчика у Древа. Это чёрная ярость от того, что в твой дом вломились с войной. Это обет. Обет стать гарантом. Стать костью в горле у всего мира.

Я – это информация. Паттерн. Сознание.

А сознание можно перенести.

Для этого нужен новый сосуд. Такой, которому будет плевать на радиацию, на взрывную волну, на температуру в миллионы градусов. Сосуд, для которого законы биологии – не более чем шутка.

Магический сосуд.

Клон. Не из плоти. Из чистой силы. Из той самой маны, что течёт сквозь мир, которую я научился не копить, а пропускать сквозь себя!