Тень империи

Потом все вернулось.

Похороны.

Черные зонты под проливным дождем.

Мокрая земля.

Белые лилии.

И мамина фотография, с которой она улыбалась так, словно все это происходило не с ней.

Я медленно поднялась и, сама не понимая зачем, направилась к ее комнате. Привычка оказалась сильнее здравого смысла. Уже протянув руку к дверной ручке, я замерла.

Входить больше было незачем.

Эта мысль ударила неожиданно больно.

Еще неделю назад за этой дверью меня ждал голос, спрашивающий, почему я опять ушла на работу без завтрака. Теперь за ней не было ничего. Только аккуратно застеленная кровать, запах ее духов, который постепенно исчезал, и вещи, к которым я пока не могла себя заставить прикоснуться.

Я медленно опустила руку и прислонилась лбом к прохладной двери.

— Доброе утро, мам... — тихо прошептала я, сама не понимая, зачем это говорю.

Ответом стала тишина. Я закрыла глаза.

Наверное, именно тогда до меня впервые по-настоящему дошло, что мир не остановился вместе с ее сердцем. За окном кто-то сигналил, хлопнула дверь подъезда, сосед сверху включил музыку, где-то лаяла собака. Жизнь продолжалась. Только в моей квартире она закончилась несколько дней назад.

Громкий звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Я даже не посмотрела в глазок. Почему-то сразу поняла, кто стоит с другой стороны.

Эмма.

Открыв дверь, я увидела ее в огромной серой толстовке, с двумя бумажными стаканами кофе в одной руке и пакетом из круглосуточного магазина — в другой. Волосы были собраны в небрежный хвост, будто она тоже почти не спала, а под глазами залегли темные круги. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

— Только не говори, что опять не ела, — наконец произнесла она, слегка приподняв пакет. — Потому что тогда мне придется применить силу.

Я невольно фыркнула.

— Ты весишь килограммов пятьдесят.

— Пятьдесят три, вообще-то. И это очень злые пятьдесят три.

Она шагнула вперед и, поставив кофе на тумбу в прихожей, молча обняла меня. Крепко. Без слов. Без этого ненавистного «держись». Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло.

— Спасибо... — тихо выдохнула я ей в плечо.

— Даже не начинай благодарить, — так же тихо ответила Эмма, не отпуская меня. — Я здесь не потому, что хочу услышать "спасибо". Я здесь потому, что знаю тебя.

Она чуть отстранилась и внимательно посмотрела мне в лицо.

— Ты опять плакала ночью?

Я закатила глаза.

— Не начинай.

— Значит, да.

— Эмма...

— Ладно, молчу. Но сначала ты выпьешь кофе. Потом съешь хотя бы половину сэндвича. А уже после этого мы будем делать вид, что взрослые и способны разобраться с документами.

Она говорила нарочито бодро, словно пыталась заполнить этой искусственной легкостью пустоту, повисшую между стенами квартиры. И я была ей за это благодарна. Потому что, если бы сейчас она начала говорить о том, что время лечит или мама больше не страдает, я, наверное, просто выставила бы ее за дверь.

Следующие несколько дней слились в один бесконечный, серый день. Казалось, мы только и делали, что складывали, подписывали, продавали, звонили и снова складывали. Коробки медленно заполняли гостиную, пока квартира постепенно переставала быть похожей на наш дом. Одежда мамы отправлялась в большие пакеты для благотворительного фонда, кухонная утварь — в отдельные коробки, документы аккуратно раскладывались по папкам. Эмма методично обзванивала службы, расторгала договор аренды, закрывала счета и спорила с каким-то оператором почти сорок минут, потому что тот никак не мог понять, почему человеку больше не понадобится интернет.

— Он серьезно сейчас спросил, может, хозяйка сама подтвердит расторжение договора? — возмущалась Эмма, бросая телефон на диван. — Клянусь, если бы он сидел сейчас передо мной, я бы его придушила.

Я впервые за эти дни тихо рассмеялась.

— Это было бы не лучшей идеей.

— Почему?

— Потому что тогда мне пришлось бы искать адвоката еще и тебе.

— Отлично. Хоть какое-то разнообразие.

Она театрально всплеснула руками, и я снова улыбнулась. Совсем немного. Но улыбнулась.

Иногда мы находили вещи, которые останавливали работу на долгие минуты. Старую кружку с отколотой ручкой, из которой мама почему-то отказывалась пить что-либо, кроме чая. Потертый шерстяной шарф, который я подарила ей на прошлое Рождество, потратив почти всю декабрьскую зарплату. Или фотоальбом с детскими снимками, где мама была молодой, громко смеялась и смотрела в объектив так беззаботно, словно впереди у нее была целая жизнь.

Я молча закрыла альбом и вышла на балкон. Прохладный ветер ударил в лицо, но легче не стало.

Я облокотилась о перила, пытаясь незаметно вытереть слезы рукавом толстовки. Через несколько секунд дверь тихо скрипнула. Эмма вышла следом, но ничего не сказала. Она просто встала рядом, опершись локтями о перила, и долго смотрела куда-то на соседние дома.

— Знаешь... — наконец тихо произнесла она. — Иногда люди очень боятся молчания.

Я вопросительно посмотрела на нее.

— Им кажется, что его обязательно нужно чем-то заполнить. Советами. Красивыми словами. Глупыми фразами о том, что все наладится.

Она повернулась ко мне и едва заметно улыбнулась.

— А мне кажется, иногда человеку просто нужно, чтобы рядом кто-то постоял.

Я ничего не ответила. Вместо этого молча положила голову ей на плечо. И впервые за несколько дней позволила себе просто заплакать.

На работу я вышла только через три дня после похорон. Не потому, что была готова. Просто сидеть дома оказалось намного тяжелее, чем заставить себя натянуть форму, собрать волосы в хвост и сделать вид, будто жизнь продолжается. Кофейня встретила меня привычным звоном колокольчика над дверью, запахом свежемолотых зерен и тихим гулом кофемашины. Казалось, за те несколько дней, что меня не было, здесь не изменилось абсолютно ничего. Те же столики у окна, те же постоянные посетители, тот же мужчина в синем костюме, который каждое утро заказывал двойной эспрессо и никогда не говорил ничего, кроме короткого «спасибо». Мир оказался удивительно равнодушным к чужому горю. Он не остановился ни на минуту. Люди продолжали смеяться, опаздывать на работу, спорить из-за неправильно приготовленного кофе и жаловаться на погоду, пока моя собственная жизнь разваливалась на части.

— Амелия... — тихо окликнул меня Марк, едва я успела зайти за стойку. Он выглядел непривычно растерянным, словно заранее не знал, что говорить человеку, который несколько дней назад похоронил мать. — Мне очень жаль. Если тебе нужно еще время... или деньги... да вообще что угодно, просто скажи. Мы все поймем.

Я улыбнулась той самой улыбкой, которая за последние дни стала почти автоматической. Неискренней, уставшей, существующей только для того, чтобы окружающие перестали смотреть на меня с жалостью.

— Спасибо, Марк, — тихо ответила я, снимая куртку и аккуратно складывая ее на стуле. — Правда. Но я пришла не работать.

Он нахмурился, будто уже догадался, к чему идет разговор.

— Я увольняюсь.

Несколько секунд Марк просто молчал, внимательно разглядывая мое лицо, словно надеялся найти в нем признаки того, что я передумаю. Потом тяжело выдохнул, снял с головы бейсболку и провел ладонью по волосам.

— Знаешь... за все годы, что ты здесь работаешь, ты ни разу не опоздала. Ни разу не попросила выходной просто потому, что устала. Если честно, я до последнего надеялся, что однажды ты наконец научишься отдыхать. Жаль только, что для этого понадобилось столько боли.

Он обошел стойку и неожиданно крепко обнял меня. Совсем по-отечески. Я даже не сразу нашла в себе силы ответить на объятие.

— Береги себя, ладно? — тихо сказал он, слегка похлопав меня по плечу. — И если однажды захочешь вернуться, эта кофемашина будет ждать только тебя.

Я кивнула, не доверяя собственному голосу, забрала из шкафчика кружку с нарисованной мамой смешной рожицей и в последний раз огляделась. Именно отсюда я каждое утро уходила с двумя стаканами кофе — одним для себя, вторым для нее. Здесь бариста уже давно знали, что латте с дополнительной карамелью никогда не остается в кофейне. Я всегда приносила его домой. Для мамы.

На улице неожиданно оказалось прохладно. Я остановилась прямо напротив витрины, за которой все так же шумела кофейня, и вдруг поняла, что больше никогда не зайду сюда как сотрудник. Эта мысль должна была расстроить меня. Вместо этого я почувствовала лишь странную пустоту.

Из кофейни я отправилась в ресторан, где работала официанткой последние два года. Там разговор получился еще тяжелее. Администратор несколько раз пытался уговорить меня хотя бы взять отпуск, коллеги наперебой предлагали помощь, одна из официанток даже расплакалась раньше меня самой, но я уже приняла решение. Оставаться здесь не имело смысла. Каждый угол этого города хранил слишком много воспоминаний. Вот аптека, где фармацевт без слов приносила мамины лекарства, потому что давно выучила наш список наизусть. Через дорогу — автобусная остановка, с которой мы бесконечно ездили в больницу. За следующим поворотом — маленькая пекарня, где по субботам мама обязательно покупала булочки с корицей, убеждая меня, что сахар помогает бороться с плохим настроением лучше любого психолога. Теперь весь город превратился в огромный альбом воспоминаний, который кто-то заставлял перелистывать снова и снова.

Когда я переходила дорогу возле университета, поток студентов как раз хлынул из главного корпуса. Они шумно переговаривались, спорили о предстоящих экзаменах, кто-то смеялся так громко, что прохожие невольно оборачивались, кто-то фотографировался на ступенях, будто обычный учебный день был самым важным событием в жизни. Я остановилась всего на секунду, наблюдая за ними через дорогу. Три года назад среди этих ребят должна была быть и я. Наверное, сейчас жаловалась бы Эмме на преподавателей, выбирала тему курсовой работы или мечтала о стажировке в Нью-Йорке. Вместо этого я научилась разбираться в результатах анализов лучше, чем в учебниках, и знала расписание онкологического отделения точнее собственного рабочего графика. Странно, но сожаления я так и не почувствовала. Только бесконечную усталость. Будто за эти три года прожила сразу несколько жизней.

Вечером квартира встретила меня привычной тишиной. Эмма уже ушла домой, пообещав вернуться утром, а на кухонном столе осталась аккуратная стопка последних документов, которые мы так и не успели разобрать. Я медленно перебирала бумаги, складывая их по папкам, пока взгляд не зацепился за знакомый кремовый конверт. Тот самый. Запечатанный. С двумя словами, написанными ровным аккуратным почерком мамы: «Лоренцо Моретти».

Рядом лежала фотография, которую я уже, наверное, раз двадцать брала в руки за последние дни. Молодая мама смеялась так открыто, что невозможно было отвести взгляд, а рядом с ней стоял высокий темноволосый мужчина. Теперь, когда я всматривалась внимательнее, солнечный блик уже не казался таким ослепляющим. Можно было разглядеть резкие скулы, уверенный взгляд и едва заметную улыбку, обращенную не в объектив, а к маме. Он смотрел на нее так, словно вокруг больше никого не существовало. И именно это почему-то не давало мне покоя.

Я осторожно провела большим пальцем по краю фотографии, потом перевела взгляд на конверт. В голове один за другим всплывали вопросы, на которые уже некому было ответить. Почему мама молчала столько лет? Почему решила рассказать правду именно перед смертью? И если этот человек действительно ничего не знал обо мне... какой была бы моя жизнь, окажись все иначе?

Я сидела так очень долго, пока за окном окончательно не стемнело. В какой-то момент поймала себя на мысли, что уже не просто рассматриваю имя на конверте. Я пытаюсь представить человека, которому оно принадлежит. И впервые с того вечера, когда дала маме обещание, поняла, что, возможно, действительно должна его найти. Не ради себя. Не ради мужчины, которого никогда не знала. Ради нее. Потому что некоторые обещания становятся тяжелее только после того, как их уже некому вернуть назад.

Утро началось с запаха свежего кофе и шелеста картонных коробок, которые все еще стояли вдоль стен гостиной. За последние несколько дней квартира окончательно перестала быть похожей на дом. Полки опустели, фотографии исчезли со стен, книжный шкаф, который мама так любила переставлять каждую весну, теперь зиял пустыми полками. Казалось, сама жизнь постепенно выветривалась отсюда, оставляя после себя только голые стены и воспоминания. Эмма сидела за кухонным столом, листая объявления о продаже авиабилетов на ноутбуке, пока я молча складывала в папку последние документы. Между нами почти не было разговоров — за эти дни мы научились понимать друг друга без слов.

— Ты ведь уже решила, да? — неожиданно спросила Эмма, не отрывая взгляда от экрана. Ее голос звучал спокойно, но слишком спокойно для человека, который заранее знает ответ.

Я медленно подняла голову, несколько секунд смотрела на лежащий передо мной конверт, а потом открыла сайт авиакомпании. Пальцы сами нашли нужный рейс, будто приняли решение раньше меня. Несколько нажатий — и на экране появилось подтверждение покупки.

— Послезавтра, — тихо сказала я, закрывая ноутбук. — Я лечу в Лас-Вегас.

Эмма замерла. Несколько секунд она просто смотрела на меня, словно надеялась, что я сейчас рассмеюсь и скажу, что это глупая шутка. Но, увидев мое лицо, медленно закрыла свой ноутбук и устало потерла переносицу.

— Амелия... — начала она, тщательно подбирая слова. — Ты сейчас серьезно собираешься полететь через всю страну к человеку, которого никогда не видела? Мы даже не знаем, кто он такой. Может, твоя мама ошибалась. Может, он вообще не захочет тебя видеть.

— Тогда я развернусь и улечу обратно.

— Все не так просто, — Эмма покачала головой и нервно провела ладонью по волосам. — Можно сначала написать ему письмо. Можно найти частного детектива, узнать хоть что-нибудь. Господи, да хотя бы открыть интернет и посмотреть, кто такой этот Лоренцо Моретти. Ты же не едешь к соседу из другого города. Ты едешь к совершенно незнакомому мужчине, о котором не знаешь ничего.

Я молча достала телефон, открыла поисковик и ввела имя, которое за последние дни успело стать почти навязчивой мыслью.

На экране появилось несколько статей, фотографии дорогих отелей, казино, благотворительных мероприятий. На одном из снимков мужчина в идеально сшитом темном костюме пожимал руку какому-то сенатору, на другом — выходил из здания в окружении телохранителей. Ни одного упоминания о семье. Ни одного интервью. Только короткие статьи о крупном бизнесмене из Лас-Вегаса.

Я медленно положила телефон на стол.

— Видишь? — тихо произнесла Эмма, наклоняясь ближе. — Уже одно это кажется странным. Ему нужна охрана. Он постоянно в новостях. Ты правда хочешь просто прийти к такому человеку и сказать: «Здравствуйте, кажется, я ваша дочь»?

Несмотря на серьезность ситуации, я невольно улыбнулась.

— Если честно... звучит ужасно.

Эмма не улыбнулась в ответ.

— Потому что это ужасная идея.

Я поднялась из-за стола и подошла к окну. Во дворе дети гоняли мяч, соседка поливала цветы на балконе, а почтальон неторопливо раскладывал письма по почтовым ящикам. Мир продолжал жить своей обычной жизнью, будто совсем недавно моя собственная не перевернулась с ног на голову.

— Знаешь, что самое страшное? — тихо спросила я, не оборачиваясь.

Эмма ничего не ответила.

— Не то, что он может отказаться разговаривать со мной. Не то, что окажется плохим человеком. Даже не то, что мама могла ошибиться. Самое страшное — остаться здесь и всю оставшуюся жизнь гадать, что было бы, если бы я тогда просто села в самолет.

Я почувствовала, как к горлу снова подкатывает знакомый ком.

— Двадцать лет я жила без отца. Теперь еще и без мамы. У меня больше не осталось людей, которые могут ответить на мои вопросы. Кроме него.

В комнате повисла долгая тишина. Эмма смотрела на меня так, будто все еще искала слова, способные остановить. Потом медленно поднялась, подошла ближе и обняла меня за плечи.

— Ненавижу, когда ты права, — тихо пробормотала она, уткнувшись подбородком мне в макушку. — Просто... пообещай, что не будешь играть в героиню.

Я тихо усмехнулась.

— Никогда не умела.

— Будешь звонить мне каждый день.

— Буду.

— Каждый.

— День.

Она чуть отстранилась и строго посмотрела мне в глаза.

— Если почувствуешь, что что-то не так, ты сразу говоришь мне. Не через неделю. Не после того, как сама попытаешься все решить. Сразу. И если понадобится, я куплю билет и прилечу первым же рейсом.

Я наконец улыбнулась по-настоящему.

— Ты ведь ненавидишь летать.

Эмма закатила глаза.

— Ради тебя потерплю.

Последнее утро в квартире оказалось самым тяжелым. Я медленно прошлась по пустым комнатам, машинально касаясь кончиками пальцев стен, словно пыталась запомнить каждую мелочь. Вот здесь когда-то висели мои детские рисунки. У окна стояло кресло, в котором мама любила читать по вечерам. На кухне мы каждый Новый год спорили, сколько корицы нужно добавлять в яблочный пирог, а в узком коридоре до сих пор осталась маленькая царапина на обоях — след от велосипеда, который я когда-то уронила, пытаясь заехать домой прямо на нем. Странно, как быстро обычная квартира превращается в музей собственной жизни.

Когда арендодатель забрал ключи, я еще несколько секунд стояла у подъезда, крепко сжимая ручку чемодана. За спиной остался город, в котором прошло все мое детство. Впереди — неизвестность, которая пугала меня ничуть не меньше.

В аэропорту я несколько раз открывала сумку, проверяя, на месте ли кремовый конверт. Он лежал между документами и книгой, которую мама когда-то так и не успела дочитать. Наверное, со стороны это выглядело глупо, но мне казалось, что, пока письмо рядом, между мной и мамой все еще существует какая-то невидимая связь.

Несколько часов спустя самолет мягко коснулся взлетной полосы. Когда двери терминала открылись, в лицо сразу ударил непривычно горячий, сухой воздух, совсем не похожий на влажный ветер моего родного города. Лас-Вегас встретил меня ослепительным солнцем, бесконечным потоком людей, шумом автомобилей и огромными вывесками, обещавшими роскошь, удачу и новую жизнь. Я остановилась посреди площади перед аэропортом, поставила рядом чемодан и медленно огляделась по сторонам. Никогда еще я не чувствовала себя настолько далеко от дома. Теперь у меня были только один чемодан, письмо в сумке и имя человека, которого я собиралась найти.

3 Глава

Амелия

Спала я от силы часа два.

Вернее, все это время просто лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к шуму кондиционера и редким сигналам машин, доносившимся с улицы. Гостиничный номер был почти идеальным — большая кровать с белоснежным бельем, панорамное окно, кофемашина, пахнущие лавандой полотенца. Любой другой человек назвал бы его уютным. Для меня он оставался чужим. Здесь не было ни одной вещи, которая напоминала бы о доме. Ни маминой кружки с отколотой ручкой, ни пледа, которым она укрывалась вечерами, ни тихого голоса, желающего мне доброго утра. Только стерильная тишина гостиницы, в которой люди задерживаются всего на несколько дней, прежде чем снова исчезнуть из жизни друг друга.

Я стояла перед зеркалом уже, наверное, минут сорок, в сотый раз поправляя волосы, хотя прекрасно понимала, что проблема не в прическе. Если бы зеркало умело отвечать на вопросы, я спросила бы совсем о другом. Что сказать человеку, который двадцать лет не подозревал о моем существовании? С чего вообще начинают такие разговоры? «Здравствуйте, меня зовут Амелия, кажется, вы мой отец?» Или лучше сразу протянуть письмо и позволить ему самому разобраться во всем? Каждый вариант казался одинаково нелепым.

Я снова посмотрела на конверт. Под плотной бумагой лежали ответы на вопросы, которые мучили меня всю жизнь. Или, наоборот, новые вопросы. Возможно, человек, к которому я ехала, вообще не ждал моего появления. Возможно, он уже давно вычеркнул маму из своей памяти. А может, никогда и не пытался этого сделать.

Что, если этот человек действительно никогда не любил ее? Что, если он откроет дверь, посмотрит на меня так, будто видит мошенницу, и просто скажет, что знать меня не хочет? Или еще хуже... что, если он вообще забыл Софию? Для меня мама была целым миром. Но для него она могла оказаться всего лишь коротким эпизодом, который давно стерся из памяти.

Я резко застегнула сумку, будто хотела запереть все эти мысли вместе с письмом.

— Хватит, — тихо сказала я своему отражению. — Еще немного, и ты сама убедишь себя сбежать.

Через пятнадцать минут я уже сидела на заднем сиденье желтого такси. Пожилой водитель с седыми усами что-то негромко напевал себе под нос под старую кантри-песню, доносившуюся из радио, пока я смотрела в окно, пытаясь отвлечься от собственного сердцебиения. Первые минуты за стеклом мелькал именно тот Лас-Вегас, который показывают в фильмах: огромные казино с золотыми фасадами, ослепительные рекламные экраны высотой с многоэтажные дома, толпы туристов с коктейлями в руках, бесконечные лимузины, яркие вывески, обещающие удачу каждому, кто переступит их порог. Казалось, весь город жил ради того, чтобы впечатлять. Здесь все было слишком большим, слишком дорогим и слишком громким.

Но постепенно пейзаж начал меняться.

Высотные отели остались позади, уступив место широким улицам, по которым почти не ездили машины. Вместо шумных казино появились аккуратные пальмы, идеально подстриженные газоны и дома, больше похожие на современные дворцы, чем на обычные особняки. За высокими каменными заборами невозможно было разглядеть сами здания — только верхушки кипарисов, крыши из темной черепицы и редкие фонтаны, сверкавшие на солнце. Почти у каждого въезда стояли охранные будки, автоматические ворота и камеры наблюдения, лениво поворачивающиеся вслед проезжающим автомобилям.

Я поймала себя на мысли, что за последние десять минут не увидела ни одного человека, идущего пешком.

Здесь не было детей с велосипедами.

Не было людей с пакетами из супермаркета.

Никто не сидел на лавочках.

Этот район казался слишком идеальным, чтобы быть настоящим.

— Впервые здесь? — неожиданно спросил водитель, заметив мое любопытство в зеркале заднего вида.

— Это так заметно? — тихо улыбнулась я.

— Обычно туристы сюда не заезжают, — усмехнулся он, перестраиваясь в соседний ряд. — Здесь живут люди, которые могут позволить себе купить половину казино на Стрипе.

Я машинально перевела взгляд на экран телефона, где все еще был открыт адрес.

Я никогда не слышала об этом районе раньше.

— Красивое место, — осторожно заметила я.

Водитель негромко хмыкнул.

— Красивое — да. Только чужих здесь не любят.

От его слов по спине пробежал неприятный холодок.

Я снова посмотрела в окно. За очередным поворотом показались особенно высокие кованые ворота, украшенные гербами, за которыми скрывались дома, больше напоминавшие частные резиденции европейских аристократов. Все вокруг выглядело настолько далеким от моей жизни, что становилось почти смешно.

Еще неделю назад я считала каждую купюру, чтобы купить маме лекарства.

Сегодня ехала к человеку, который, судя по всему, жил в мире, где стоимость одного автомобиля превышала цену всей моей прошлой жизни.

Я крепче сжала ремень сумки, чувствуя под пальцами плотную бумагу конверта.

«Передай письмо и уезжай, — снова напомнила я себе. — Ты здесь не для того, чтобы искать семью. Не для того, чтобы просить помощи. Просто выполни обещание... и начни жить дальше.»

Такси плавно сбросило скорость и наконец остановилось. Водитель бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида, негромко сообщил, что они приехали, и, назвав стоимость поездки, снова уставился вперед. Я достала банковскую карту почти машинально, продолжая смотреть в окно. Несколько секунд мне казалось, что навигатор ошибся адресом.

Передо мной возвышались массивные кованые ворота, настолько высокие, что за ними почти невозможно было разглядеть сам участок. Черный металл был украшен изящными узорами и старинным гербом, а по обе стороны тянулся светлый каменный забор, скрывающий территорию за густыми кипарисами. Только если внимательно присмотреться, можно было заметить верхушки деревьев, струи фонтана и крышу огромного особняка, напоминавшего скорее европейское поместье, чем жилой дом.

Я медленно вышла из машины. Жаркий воздух тут же окутал плечи, заставляя щуриться от яркого солнца. Такси почти сразу скрылось за поворотом, и впервые с момента прилета я почувствовала себя по-настоящему одной. Передо мной стоял дом человека, которого мама любила всю свою жизнь. Дом человека, который, возможно, даже не подозревал, что у него есть дочь. Мне вдруг стало смешно от собственных мыслей. Еще неделю назад я переживала, хватит ли денег на новую упаковку лекарств, а теперь стояла перед воротами, стоимость которых наверняка превышала цену всех квартир в нашем районе.