Тень империи

Мари Развина

Тень империи

Тень империи

Последнее обещание матери приводит Амелию Картер к дверям особняка Моретти.

Она приезжает лишь затем, чтобы передать письмо незнакомому человеку и уехать.

Вместо этого узнает, что Лоренцо Моретти — ее отец.

С этого дня Амелия становится частью одной из самых влиятельных семей Лас-Вегаса и главной целью их врагов. Лоренцо запрещает ей покидать особняк, а охранять девушку поручает своему сыну — Нико.

Холодный. Опасный. Неприступный.

Амелия не собирается подчиняться чужим правилам.

Нико не привык, чтобы ему возражали.

Их противостояние начинается с первого взгляда, но чем сильнее становится притяжение между ними, тем дороже может оказаться цена каждого сделанного выбора.

1 Глава

Амелия

Будильник разрывает тишину в шесть утра — противным, дребезжащим звуком, который я уже давно перестала ненавидеть. Он стал такой же частью моей жизни, как запах лекарств, счета за лечение и хроническое чувство усталости, поселившееся где-то под ребрами. Не открывая глаз, я нащупываю телефон на прикроватной тумбочке и отключаю сигнал прежде, чем он успевает разбудить маму.

Несколько секунд лежу неподвижно, рассматривая трещину на потолке. Каждое утро начинается одинаково. Каждое заканчивается одинаково. Иногда мне кажется, что последние три года превратились в один бесконечный день, в котором меняются только даты в календаре.

Я заставляю себя подняться с кровати, натягиваю серую толстовку поверх старой футболки и босиком выхожу в узкий коридор. Пол неприятно холодит ступни, но я давно перестала обращать на это внимание. До ванной не дохожу.

Как всегда.

Сначала — мама.

Дверь в ее комнату приоткрыта. Сквозь занавески пробивается тусклый рассветный свет, окрашивая стены в бледно-голубой оттенок. Мама уже не спит. Она сидит на кровати, закутавшись в мягкий клетчатый плед, и с сосредоточенным видом пытается открыть пузырек с таблетками. Пальцы дрожат так сильно, что пластиковая крышка снова и снова выскальзывает из рук.

Я тихо выдыхаю.

— Мам...

Она вскидывает голову и виновато улыбается.

— Доброе утро.

— Ты опять решила, что справишься без меня?

— Я просто не хотела тебя будить.

— Будильник уже сделал это за тебя.

Подойдя ближе, я осторожно забираю у нее пузырек. Она даже не сопротивляется. Наверное, потому что обе понимаем: если бы сопротивлялась, я все равно не отступила бы.

Крышка поддается с первой попытки.

— Предатель, — бурчу я, обращаясь к лекарству. — При мне открываешься сразу.

Мама тихо смеется.

— Просто ты умеешь быть убедительной.

— Еще бы.

Я вытряхиваю нужное количество таблеток на ладонь, наливаю из графина воду и протягиваю ей стакан.

Она принимает лекарства медленно, морщась от горечи, а я привычно наблюдаю, пока не убеждаюсь, что все таблетки проглочены. Только после этого позволяю себе немного расслабиться.

Этот маленький утренний ритуал давно стал обязательным.

Когда-то мама следила, чтобы я чистила зубы перед школой.

Теперь я слежу, чтобы она вовремя выпила лекарства.

Иногда жизнь любит странные шутки.

— Ты опять почти не спала, — замечает она, внимательно рассматривая мое лицо.

Я машинально касаюсь щеки.

— Это что, так заметно?

— Амелия...

Она всегда произносит мое имя одинаково. Спокойно. Мягко. Так, будто мне снова десять лет и я пришла домой с разбитыми коленями.

— У тебя круги под глазами становятся все темнее.

— Это новая мода.

— Не смешно.

— Зато бесплатно.

Мама качает головой, но уголки ее губ все равно приподнимаются.

Я ухожу на кухню прежде, чем она успевает продолжить разговор.

Наша квартира маленькая настолько, что закипевший чайник слышно из любой комнаты. Пока кофеварка лениво наполняет кухню запахом крепкого кофе, я автоматически открываю холодильник.

Яйца. Половина упаковки молока. Немного сыра. Пара ломтиков хлеба. Еще вчера этого казалось достаточно. Сегодня — уже нет.

Я быстро разбиваю яйца на сковороду, параллельно доставая телефон. Банковское приложение открывается слишком долго, словно специально испытывает мое терпение.

Я смотрю на остаток на карте. Этого хватит на аренду. На коммунальные.

На лекарства...

Я быстро открываю заметки, где уже несколько месяцев веду собственную бухгалтерию.

Обезболивающие заканчиваются через три дня. Новая упаковка стоит почти вдвое дороже предыдущей.

Я закусываю губу, мысленно переставляя цифры, будто от этого их станет больше.

Значит, придется взять еще одну смену в кофейне. И, наверное, согласиться выйти в воскресенье в бар. Спать снова будет некогда.

Ну и ладно. Я привыкла.

— О чем задумалась?

Голос мамы заставляет меня вздрогнуть. Она уже дошла до кухни и теперь стоит, опираясь рукой о дверной косяк.

— Я же просила не вставать.

— А я просила тебя перестать считать деньги каждое утро.

Я улыбаюсь, выключая экран телефона.

— Ничья.

Она подходит ближе и осторожно поправляет прядь моих волос, выбившуюся из небрежного хвоста.

— Ты совсем исхудала.

— Это называется спортивная форма.

— Это называется "моя дочь опять забывает завтракать".

Я ставлю перед ней тарелку с омлетом.

— Сначала ты.

— Нет.

— Мам...

— Сначала ты.

Мы смотрим друг на друга несколько секунд. Потом одновременно улыбаемся.

— Иногда мне кажется, — вздыхает она, — что характером ты пошла не в меня.

— Конечно.

Я беру вилку.

— Потому что это ты никогда не споришь.

Она тихо смеется — тем самым смехом, который в последние месяцы звучит все реже, — и на несколько секунд мне удается забыть о больницах, анализах и бесконечных счетах.

В такие моменты почти можно поверить, что все еще будет хорошо. Почти.

Но стоит мне поднять взгляд, как я замечаю на столешнице аккуратно разложенные таблетки, медицинские выписки и календарь, в котором красным обведена дата следующего приема у врача.

И иллюзия рассыпается так же легко, как скорлупа разбитого яйца.

Потому что в нашей жизни давно осталось слишком мало места для надежды.

До конца первой смены остается всего сорок минут, когда на часах начинают мигать уведомления о новой смене. Я перекидываю через плечо рюкзак, прощаюсь с коллегами и почти бегом выхожу на улицу. Жаркий воздух Лас-Вегаса тут же ударяет в лицо, а солнце, едва поднявшееся над горизонтом, уже обещает очередной невыносимо душный день. Я вызываю такси, но, увидев стоимость поездки, отменяю заказ и быстрым шагом направляюсь к автобусной остановке. Пятнадцать долларов — это почти половина упаковки маминых обезболивающих. Сегодня я снова выбираю лекарства.

К полудню я уже переодеваюсь в форму второго места работы. Иногда мне кажется, что последние три года моя жизнь состоит из бесконечной смены униформы. Сначала фартук кофейни, потом строгая черная рубашка официантки, вечером — снова домашняя одежда, пропахшая лекарствами и антисептиком. Между ними почти не остается времени, чтобы почувствовать себя просто двадцатилетней девушкой.

В ресторане, как всегда, людно. Один столик сменяет другой. Кто-то требует заменить блюдо, потому что оно «недостаточно горячее», кто-то недоволен тем, что лед в бокале растаял слишком быстро, кто-то принципиально не смотрит мне в глаза, разговаривая так, словно я часть мебели. Я улыбаюсь каждому, благодарю за замечания и молча проглатываю раздражение. Не потому, что боюсь потерять работу. Потому что слишком хорошо знаю цену одной лишней смены.

— Амелия, — окликает меня администратор, когда поток гостей наконец становится меньше. — Сара заболела. Сможешь выйти в воскресенье вместо нее?

Я даже не делаю вид, что раздумываю.

— Конечно.

Он благодарно кивает, а я мысленно пересчитываю эти дополнительные часы в деньги. Еще одна смена — это лекарства почти на неделю. Еще одна смена — это возможность немного отсрочить неизбежное, хотя сама уже давно не понимаю, кого пытаюсь обмануть.

Когда появляется свободных десять минут, я выхожу через служебный вход, покупаю в автомате дешевый кофе и присаживаюсь на бордюр. Напротив дороги расположился университет. Толпы студентов смеются, спорят, кто-то фотографируется у главного корпуса, кто-то торопится на занятия с рюкзаком, перекинутым через одно плечо. Несколько секунд я просто наблюдаю за ними, не замечая, как кофе постепенно остывает в руках.

Три года назад я тоже должна была оказаться среди них.

Письмо о зачислении до сих пор лежит в ящике моего стола. Я ни разу не смогла его выбросить. Иногда достаю, перечитываю свое имя и снова убираю обратно. Не потому, что жалею.

Я никогда не жалела.

Если бы пришлось выбирать снова, я бы снова выбрала маму.

Но иногда... совсем редко... позволяю себе представить, какой могла бы быть моя жизнь.

Наверное, я жаловалась бы на экзамены вместо счетов за лечение. Спорила бы с преподавателями, а не с фармацевтами из-за очередного подорожания лекарств. Возвращалась бы домой с лекций, а не после двух смен подряд.

Эта мысль задерживается всего на мгновение.

Телефон напоминает о времени.

Пора ехать дальше.

Следующей остановкой становится аптека. Молодая девушка за кассой узнает меня сразу и даже не спрашивает название препаратов. Она молча уходит на склад, возвращается с небольшим бумажным пакетом и называет сумму. Я достаю банковскую карту, уже заранее зная, что после покупки на счете почти ничего не останется.

— Цена снова выросла, — виновато произносит фармацевт.

Будто это она лично переписала ценник ночью.

Я лишь слабо улыбаюсь.

— Ничего. Спасибо.

Пакет с лекарствами кажется удивительно легким. Слишком легким для тех денег, которые он стоит.

Из аптеки я сразу еду в онкологическое отделение. Запах больницы встречает меня еще у входа — смесь антисептика, лекарств и чего-то неуловимо тяжелого, к чему невозможно привыкнуть. Здесь я знаю почти каждого медбрата, медсестру и администратора. Они приветствуют меня по имени, как старую знакомую.

И от этого становится только хуже.

Доктор Харрис приглашает меня в кабинет. Он снимает очки, долго рассматривает результаты последних анализов и молчит так долго, что сердце начинает стучать где-то в горле.

— Мы попробуем скорректировать обезболивание, — наконец говорит он.

Я сразу понимаю, что он избегает главного.

— А лечение?

Он опускает взгляд.

— Амелия...

— Есть другие препараты?

Тишина.

— Новые схемы?

Он качает головой.

— Другая клиника? Исследования? Может быть, в Калифорнии? Нью-Йорке? Я могу найти деньги. Возьму еще одну работу, продам машину... что угодно.

Последние слова звучат почти отчаянно.

Доктор долго смотрит на меня, и в его взгляде нет жалости.

Есть только усталость человека, которому слишком часто приходится говорить одно и то же.

— Мы сделали все, что было возможно.

Эти слова будто выбивают из груди воздух.

— Нет.

Я произношу это почти шепотом.

— Должно быть что-то еще.

— Мне очень жаль.

Я больше ничего не слышу. За окном по-прежнему светит солнце. По коридору проходят люди. Где-то звонит телефон. Медсестра смеется над чьей-то шуткой.

Мир продолжает жить так, словно только что не рухнул. А я впервые понимаю, что отчаянно цепляюсь не за надежду. За отрицание. Потому что принять мысль о том, что однажды я вернусь домой, а мамы там не будет... я еще не готова.

Дом встречает меня привычной тишиной. Я задерживаюсь на пороге всего на секунду, глубоко вдыхаю и натягиваю улыбку прежде, чем открыть дверь. За последние годы я научилась оставлять все плохое снаружи. Усталость. Раздражение. Страх. Разговоры с врачами. Все это не должно переступать порог нашей квартиры.

— Мам, я дома.

Из комнаты сразу доносится ее голос.

— Иди сюда. Я уже начала думать, что ты сбежала куда-нибудь на Гавайи.

— Если бы я сбежала, ты бы первая позвонила и заставила вернуться.

— Конечно. Кто тогда будет готовить мне ужин?

Я тихо смеюсь и прохожу в комнату.

Мама сидит в кресле у окна, укутавшись в плед. На коленях лежит раскрытая книга, но по закладке я понимаю, что она не переворачивала страницы уже давно. Она просто ждала меня.

Как всегда.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, снимая куртку.

— Намного лучше, чем выгляжу.

— Врешь.

— Совсем чуть-чуть.

Я подхожу ближе и целую ее в висок. Кожа кажется горячее обычного, но я ничего не говорю. Она тоже делает вид, что ничего не замечает.

Так нам обеим проще.

Через полчаса кухня снова наполняется привычными запахами. Сегодня ужин совсем простой — паста с томатным соусом и чесноком. Раньше мама готовила так, что соседи могли позавидовать. Теперь я каждый раз пытаюсь повторить ее рецепты и каждый раз слышу одну и ту же фразу:

— Пересолила.

— Это называется итальянский характер блюда.

— Нет, это называется "моя дочь снова бросила соль, не глядя".

— Главное — с любовью.

— Любовью меня не корми.

Я смеюсь, а она качает головой, хотя уголки губ все равно поднимаются.

Мы ужинаем медленно, обсуждая всякие мелочи. Сосед снова поссорился с женой. У хозяйки кофейни родился внук. На нашей улице наконец начали ремонтировать дорогу, из-за чего теперь каждое утро приходится делать крюк до остановки. Я специально рассказываю обо всем подряд, лишь бы не вспоминать кабинет доктора Харриса и его усталый взгляд.

Мама замечает это.

Я вижу.

Но не задает вопросов.

После ужина мы устраиваемся на старом диване. Я включаю фильм, который знаю почти наизусть. Кажется, мы смотрели его раз двадцать, но мама каждый раз смеется в одних и тех же местах. Через несколько минут она начинает вспоминать, как однажды пятилетняя я решила подстричь себе челку кухонными ножницами.

— Ты потом неделю ходила в панаме.

— Это была мода.

— Это была катастрофа.

— Неправда. Воспитательница сказала, что я очень смелая.

— Потому что не знала, плакать ей или смеяться.

Я фыркаю и бросаю в нее диванной подушкой. Она ловит ее слишком медленно.

И в этот момент я снова замечаю, насколько сильно болезнь забрала ее силы. Улыбка сама собой исчезает с моего лица. Мама тоже это замечает.

Она берет пульт и выключает телевизор. В квартире сразу становится непривычно тихо. Несколько секунд мы сидим молча. Потом она вдруг произносит:

— Амелия...

Что-то в ее голосе заставляет меня поднять голову. Он слишком серьезный.

— Что случилось?

Она долго смотрит куда-то перед собой, словно собираясь с мыслями.

— Есть разговор, который я должна была начать много лет назад.

У меня внутри неприятно сжимается живот.

— Мам, не пугай меня.

Она грустно улыбается.

— Помнишь, в детстве ты постоянно спрашивала, кто мой отец?

Я замираю. Конечно, помню. Сначала она говорила, что расскажет, когда я стану старше. Потом — что это уже не имеет значения. Со временем я перестала спрашивать. Потому что поняла: если человек не появился за двадцать лет, значит, он этого не хотел.

— Его зовут Лоренцо Моретти, — тихо говорит мама.

Я несколько секунд просто смотрю на нее. Имя ничего мне не говорит. Абсолютно ничего.

— Он жив.

Я молчу.

— И никогда не знал, что у него есть дочь.

Я нервно усмехаюсь.

— Подожди... хочешь сказать, ты просто... не сказала ему?

Она закрывает глаза.

— Нет.

— Почему?

Мама долго не отвечает.

— Потому что тогда мне казалось, что так будет лучше.

— Для кого?

— Для всех.

— Судя по всему, не получилось.

Она опускает голову.

— Нет.

Впервые за весь вечер я слышу в ее голосе то, чего никогда раньше не было. Вину. Не оправдание. Не попытку объяснить. Только боль человека, который слишком долго жил с собственной ошибкой.

— Я любила его, Амелия. Так сильно, что думала, будто отпустить — значит спасти.

Я сглатываю ком в горле.

— Тогда почему ты ушла?

— Когда-нибудь ты узнаешь.

Эти слова раздражают меня сильнее всего.

— Нет, мам. Не когда-нибудь. Сейчас.

Она качает головой.

— Не я должна тебе это рассказать.

Медленно открыв прикроватную тумбочку, она достает старый кремовый конверт. Он пожелтел от времени. На лицевой стороне аккуратным почерком выведено всего два слова.

Лоренцо Моретти.

Мама долго держит конверт в руках, будто расстаться с ним ей тяжелее, чем со всем остальным. Потом протягивает его мне.

— После моих похорон найди его.

Я не двигаюсь.

— Мам...

— Пообещай.

— Зачем?

— Потому что это мой самый большой долг.

Я медленно качаю головой.

— Мне не нужен отец, который двадцать лет не был рядом.

— Он не бросал тебя.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он даже не знал, что ты существуешь.

Я отвожу взгляд. Все происходящее кажется каким-то неправильным. Словно кто-то переписывает мою жизнь прямо у меня на глазах.

— Передай ему письмо, — тихо говорит мама. — Не открывай его. Оно предназначено только Лоренцо.

— А потом?

— Выслушай его.

— И что дальше?

Она берет мою ладонь в свои холодные пальцы.

— Дальше решишь сама.

Я молчу. Мне хочется отказаться. Сказать, что это не моя ошибка и не мой долг. Но я вижу ее глаза. В них нет страха. Только просьба. Такая простая и такая отчаянная, что отказать невозможно. Я крепче сжимаю старый конверт и едва слышно произношу:

— Обещаю.

Мама впервые за весь вечер по-настоящему улыбается. Словно только что сбросила с плеч груз, который несла больше двадцати лет.

Ночь опустилась на город незаметно. За окном один за другим вспыхивали фонари, где-то вдалеке гудели машины, а из соседнего дома доносился приглушенный смех. Мир продолжал жить своей жизнью, совершенно не подозревая, что в маленькой квартире на третьем этаже время словно остановилось.

Я помогла маме подняться с дивана и медленно проводила ее в спальню. Каждый шаг давался ей тяжелее предыдущего. Еще несколько месяцев назад она обязательно возмутилась бы, если бы я попыталась поддержать ее под локоть. Сейчас же лишь крепче сжала мои пальцы, будто это было самым естественным в мире.

— Прости, — тихо сказала она, когда я помогла ей лечь.

Я удивленно посмотрела на нее.

— За что?

— За то, что тебе пришлось так рано повзрослеть.

Я только покачала головой и аккуратно поправила одеяло.

— Не начинай.

— Но это правда.

— Нет. Правда в том, что ты бы сделала для меня то же самое.

Она грустно улыбнулась.

— Сделала бы.

Я присела рядом прямо на пол, прислонившись спиной к кровати. Так мы часто сидели вечерами, когда мне было лет пятнадцать. Тогда мы могли часами обсуждать книги, фильмы или спорить о том, какой город красивее — Париж или Рим, хотя ни одна из нас никогда там не была.

Как ни странно, именно сегодня разговор снова стал таким же легким.

Мы говорили обо всем, кроме болезни. О книге, которую мама так и не дочитала. О моем детстве. О том, как однажды я притащила домой бездомного котенка и уверяла, что он сам открыл дверь. О море, которое она мечтала показать мне. О Париже, где обязательно хотела выпить кофе в маленьком уличном кафе. О том, что однажды мы обязательно отправимся путешествовать.

Слово «однажды» звучало слишком часто. И ни одна из нас не замечала этого.

— Помнишь, как ты в семь лет решила стать археологом? — неожиданно спросила мама.

Я рассмеялась.

— Потому что нашла старую ложку во дворе.

— Ты целую неделю была уверена, что это сокровище.

— Это было сокровище.

— Для соседского дедушки, который потерял ее во время ремонта.

Мы смеялись так искренне, что на несколько минут болезнь действительно перестала существовать.

Я поймала себя на мысли, что давно не слышала маминого смеха таким. Настоящим. Не вымученным. Не тихим. Настоящим. Когда смех постепенно стих, в комнате снова воцарилась тишина.

Мама осторожно накрыла мою ладонь своей. Ее пальцы были холодными.

— Амелия...

— М-м?

Она долго молчала.

— Спасибо.

Я нахмурилась.

— За что на этот раз?

— За все.

Я тихо усмехнулась.

— Это звучит так, будто ты получила премию за лучшую дочь.

Она покачала головой.

— Нет.

Ее голос стал совсем тихим.

— Просто спасибо, что была рядом.

Я отвела взгляд.

— Это было не сложно.

— Не ври мне.

Я почувствовала, как в груди неприятно сжалось сердце.

— Мам...

— Ты отказалась от университета.

— И что?

— Работала без выходных.

— И что?

— Ты прожила не свою жизнь.

Я резко подняла голову.

— Не говори так.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Почему?

— Потому что это была моя жизнь. Моя. Я сама ее выбрала. И никогда...

Я сделала глубокий вдох.

— Никогда об этом не жалела.

На глазах мамы появились слезы.

— Пообещай мне одну вещь.

Я улыбнулась.

— Сегодня ты раздаешь обещания направо и налево.

Она тоже улыбнулась.

— Пообещай, что однажды начнешь жить для себя.

Я закатила глаза.

— Вот поправишься, тогда и начну.

Она ничего не ответила. Лишь крепче сжала мою руку. Потом тихо произнесла:

— Я всегда тобой гордилась.

Я фыркнула.

— Даже когда я подожгла микроволновку?

— Особенно тогда.

— Это была случайность.

— Амелия...

— Хорошо.

Я засмеялась.

— Возможно, не совсем случайность.

Мы снова улыбнулись друг другу. Через несколько минут мама закрыла глаза. Я еще долго сидела рядом, слушая ее ровное дыхание. Перед тем как выйти из комнаты, осторожно поправила выбившуюся прядь ее волос и тихо прошептала:

— Спокойной ночи.

Мне даже в голову не пришло, что это последний раз, когда я говорю ей эти слова.

На следующее утро меня разбудила непривычная тишина.

Не звонок будильника. Не шум чайника. Не мамин кашель. Именно тишина.

Я открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, пытаясь понять, что не так. Потом вспомнила. Сегодня нужно было купить новые лекарства. Я быстро поднялась с кровати и направилась на кухню.

— Мам?

Ответа не последовало. Наверное, еще спит.

Редкость.

Я улыбнулась. Пусть поспит. Организм наконец отдыхает. Поставив чайник, я заглянула в ее комнату.

— Мам, завтрак почти...

Слова застряли в горле. Она лежала точно так же, как вчера вечером. Руки спокойно сложены поверх одеяла. Лицо удивительно умиротворенное. Будто она просто видела хороший сон. Я подошла ближе.

— Мам...

Тишина. Я осторожно коснулась ее руки. Холодная.

Нет. Нет. Нет.

Мир вокруг словно перестал существовать.

Я медленно опустилась на край кровати, все еще держа ее ладонь в своей. Наверное, проходили секунды. Или минуты. Я не знала. Не могла заставить себя заплакать. Не могла закричать. Не могла даже вдохнуть полной грудью. В голове крутилась только одна мысль.

Не может быть.

Мой взгляд случайно упал на прикроватную тумбочку.

Там лежал тот самый кремовый конверт.

Рядом — старая фотография.

Совсем молодая мама счастливо смеялась, а рядом с ней стоял высокий темноволосый мужчина. Он смотрел не в объектив, а на нее. Солнце падало так неудачно, что часть его лица скрывал яркий блик.

Я осторожно взяла фотографию в руки.

Потом — конверт.

Пальцы сами собой крепче сжали плотную бумагу.

Вчера вечером я дала обещание.

Сегодня оно стало единственным, что у меня осталось.

Именно тогда я поняла, что обязательно найду человека по имени Лоренцо Моретти. Не ради себя. Ради женщины, которая до последнего вздоха верила, что некоторые ошибки еще можно исправить.

2 Глава

Амелия

Я проспала.

Сердце привычно ухнуло куда-то вниз, а тело само дернулось вперед, еще до того, как сознание окончательно проснулось. Где-то на уровне мышечной памяти я уже перебирала в голове привычный список дел: поставить чайник, приготовить завтрак, достать таблетки, проверить давление, успеть в аптеку до работы... Но стоило ногам коснуться холодного пола, как эта суета оборвалась так же резко, как обрывается музыка, если выдернуть шнур из розетки.

В квартире стояла абсолютная тишина. Не та утренняя, уютная тишина, когда кто-то еще спит за стеной и боишься лишний раз хлопнуть дверцей шкафа. Эта была другой. Тяжелой. Глухой. Она заполняла собой каждый угол, проникала под кожу и давила сильнее любого крика. Я несколько секунд неподвижно сидела на краю кровати, глядя в одну точку, будто пыталась вспомнить, что именно забыла сделать.