Тень империи

Доктор закрывает кейс, бросает последний взгляд на монитор и снимает медицинские перчатки.

— Температуру контролируйте каждые два часа. Повязку менять завтра утром. Левую руку не нагружать минимум неделю. Если начнется кровотечение или поднимется температура выше тридцати восьми — сразу звоните мне, — спокойно перечисляет он, обращаясь уже к отцу.

— Спасибо, доктор, — отвечает отец таким же ровным голосом. — Остальное мы сами.

Ферраро коротко кивает, подхватывает кейс и выходит из комнаты. Отец направляется следом, но уже у самой двери неожиданно останавливается. Несколько секунд он стоит молча, не оборачиваясь, словно раздумывает, стоит ли вообще произносить следующую фразу. Потом все-таки тихо говорит:

— Она не отходила отсюда почти пять часов.

Я непонимающе смотрю ему в спину.

— Кто? — автоматически спрашиваю я, все еще не до конца придя в себя.

Отец медленно поворачивает голову. На его лице впервые за весь день появляется едва заметная усталая усмешка.

— Не заставляй меня произносить очевидные вещи, — спокойно отвечает он, внимательно глядя мне в глаза, словно проверяет мою реакцию.

Я ничего не отвечаю. Да и не успеваю.

Отец молча выходит из комнаты, тихо закрывая за собой дверь. В спальне сразу становится непривычно тихо. Слышно только мерное тиканье часов, негромкий писк кардиомонитора и собственное дыхание. Несколько минут я просто лежу, глядя в потолок и пытаясь понять, почему слова отца до сих пор звучат в голове громче автоматной очереди.

Потом ручка двери медленно опускается вниз. Дверь открывается настолько тихо, что я скорее чувствую ее появление, чем слышу. Поднимаю взгляд — и на несколько секунд забываю даже о боли, которая все это время пульсировала где-то под повязкой.

Амелия выглядит совсем иначе.

За те несколько дней, что она живет в этом доме, я успел увидеть ее раздраженной, упрямой, злой, растерянной, насмешливой. Видел, как она закатывает глаза на каждое мое слово, как упрямо спорит с отцом, как смеется над очередной глупостью Энцо, как пытается доказать всему миру, что справится абсолютно со всем самостоятельно. Сейчас от всего этого почти ничего не осталось. Под глазами легли заметные тени, волосы собраны кое-как, будто она несколько раз пыталась их привести в порядок, но каждый раз бросала на полпути. На светлом свитере до сих пор виднеются едва заметные бурые разводы. Кровь. Моя кровь. Кажется, она даже не заметила, что так и не переоделась после нападения. Но сильнее всего меня цепляют ее глаза. В них больше нет привычного вызова. Нет раздражения. Нет желания сказать что-нибудь колкое только для того, чтобы посмотреть на мою реакцию. Осталось лишь напряжение, которое она отчаянно пытается спрятать за привычной маской.

Она делает еще несколько шагов и только теперь замечает, что я уже не сплю.

На какое-то мгновение ее лицо меняется так быстро, что, наверное, любой другой человек этого бы не увидел. Напряженные плечи едва заметно опускаются, дыхание становится глубже, а в глазах мелькает такое облегчение, что внутри у меня что-то неприятно сжимается. Оно исчезает почти сразу. Уже через секунду она снова надевает свою привычную броню.

— Наконец-то, — тихо говорит Амелия, подходя ближе. Она складывает руки на груди, словно пытается вернуть себе привычную уверенность, и качает головой. — Ты вообще умеешь делать что-нибудь без драматических спецэффектов? — заканчивает она с плохо скрываемым раздражением, которое сейчас слишком уж похоже на испуг.

Я едва заметно усмехаюсь.

— Иногда, — спокойно отвечаю я, чувствуя, как натягивается кожа под повязкой.

Она сразу фыркает, даже не пытаясь сделать вид, что поверила.

— Врешь, — произносит Амелия почти автоматически, но в ее голосе уже нет той легкости, с которой она обычно меня поддевает.

После этих слов в комнате снова становится тихо.

Она продолжает стоять возле кровати.

Я продолжаю смотреть на нее.

Никто из нас не знает, что сказать дальше.

Странно.

Еще неделю назад мы могли спорить из-за любой мелочи. Сейчас между нами повисает тишина, которая оказывается куда тяжелее любого разговора.

Потом она первой нарушает молчание.

— Что вообще происходит? — спрашивает Амелия уже совсем другим голосом. Тихим. Уставшим. Без привычной иронии. — Только честно.

Я молчу.

Наверное, слишком долго.

Потому что прекрасно понимаю — этот момент однажды должен был наступить. После вчерашнего нападения продолжать делать вид, будто семья Моретти — просто владельцы сети казино, уже невозможно. Она видела слишком много. Слышала слишком много. И едва сама не погибла из-за того, о чем до сих пор ничего не знает.

Похоже, пришло время перестать скрывать хотя бы часть правды.

— Ты спрашивала, почему меня не отвезли в больницу, — наконец спокойно произношу я, не сводя с нее взгляда.

Она молча кивает.

— Потому что любая больница обязана сообщить полиции о человеке с огнестрельным ранением, — продолжаю я тем же ровным голосом. — Через несколько минут там появились бы детективы. Потом журналисты. Еще через час весь город уже обсуждал бы, что один из сыновей Лоренцо Моретти получил пулю возле собственного казино.

Я ненадолго замолкаю.

— Мы не можем себе этого позволить.

Амелия внимательно слушает, но по ее лицу понимаю — мои слова только рождают новые вопросы.

Она делает еще один медленный шаг ближе к кровати.

— Но почему? — тихо спрашивает она, искренне не понимая. — Почему нельзя просто сказать правду?

Я невесело усмехаюсь. Получается совсем безрадостно.

— Потому что правда нравится далеко не всем, — спокойно отвечаю я, устало прикрывая глаза на секунду.

В комнате снова становится тихо. Я никогда раньше не рассказывал ничего подобного человеку, который не родился внутри этой семьи. И, если честно, понятия не имею, с чего вообще начинают такие разговоры. Несколько секунд собираюсь с мыслями, после чего снова смотрю на нее.

— Отец не соврал тебе, — медленно говорю я. — Нам действительно принадлежат гостиницы, казино, строительные компании, логистические фирмы. Все это существует. Все это приносит огромные деньги. Это настоящий бизнес.

Я делаю короткую паузу.

— Но это лишь та часть, которую можно показать миру.

Амелия не перебивает.

Просто смотрит на меня так внимательно, словно боится пропустить хотя бы одно слово. Я чувствую, как собственный голос становится еще тише.

— Остальное... совсем другое.

Еще несколько секунд молчания.

— Семья Моретти десятилетиями контролирует поставки оружия.

Слова звучат удивительно спокойно. Слишком спокойно.

— Международные наркотрафики. Нелегальные маршруты перевозок. Людей, которые работают на нас, гораздо больше, чем ты можешь представить. И людей, которые хотят занять наше место, — тоже.

Я замечаю, как пальцы Амелии медленно сжимаются на спинке кресла.

Но продолжаю говорить.

— Именно поэтому вокруг особняка столько охраны. Именно поэтому мы ездим на бронированных машинах. Именно поэтому доктор Ферраро оперировал меня здесь, а не в городской клинике. Любой врач в больнице обязан был бы сообщить полиции о пулевом ранении. А нам полиция нужна меньше всего.

Она молчит. Очень долго. На ее лице не остается ни одной эмоции. Будто мозг просто отказывается принимать услышанное. Потом она медленно поднимает на меня взгляд.

— Значит... отец... — почти шепотом произносит она, так и не заканчивая вопрос.

— Глава одной из крупнейших криминальных организаций, — спокойно договариваю я за нее, не пытаясь ничего приукрасить.

После этих слов комната окончательно погружается в тишину. Я неожиданно понимаю, что сейчас боюсь гораздо сильнее, чем вчера, когда вокруг летели пули.

Не потому, что она узнала правду. А потому, что впервые за долгое время мне действительно важно, что она сейчас обо мне думает.

Я боюсь увидеть в ее глазах страх. Или отвращение. Боюсь, что она сейчас молча развернется, выйдет за дверь и больше никогда не сможет смотреть на меня так же, как раньше.

Но Амелия не уходит. Она медленно опускается в кресло рядом с кроватью, не сводя с меня взгляда. И продолжает молчать. Она сидит неподвижно, положив ладони на колени, и смотрит куда-то в одну точку, будто услышанное оказалось слишком тяжелым, чтобы осознать его сразу. За последние несколько минут привычный мир, в котором существовали богатый отец, роскошный особняк и семейный бизнес, окончательно рассыпался, открывая совсем другую сторону семьи Моретти. Я не тороплю ее. За годы жизни в этом мире я слишком хорошо понял одну вещь — некоторые слова невозможно принять сразу. Им нужно время. Иногда часы. Иногда годы. Поэтому я просто жду, наблюдая, как она медленно поднимает голову и наконец встречается со мной взглядом.

— Поэтому ты вчера закрыл меня собой? — тихо спрашивает Амелия, и в ее голосе нет ни обвинения, ни злости. Только искреннее желание понять. Она внимательно смотрит мне в глаза, словно заранее готовится услышать, что это был приказ Лоренцо, долг телохранителя или обычная профессиональная привычка.

— Нет, — спокойно отвечаю я почти сразу.

Она заметно хмурится. Такой ответ явно застает ее врасплох. Несколько секунд она молчит, будто ждет продолжения, и я понимаю, что могу сейчас соврать. Сказать, что выполнил приказ отца. Что так поступил бы с любым человеком, которого обязан охранять. Что все произошло автоматически благодаря многолетним тренировкам. Любая из этих версий прозвучала бы убедительно. Любая была бы безопаснее правды. Но почему-то именно сейчас впервые за долгое время мне не хочется прятаться за привычной холодностью.

Я медленно выдыхаю, чувствуя, как боль в плече напоминает о себе при каждом движении.

— Потому что не успел подумать, — тихо признаюсь я, продолжая смотреть ей в глаза.

Слова повисают между нами тяжелой тишиной. Я сам неожиданно понимаю, насколько они честные. Не было никакого расчета. Ни одной холодной мысли. Ни анализа ситуации. Ни оценки риска. Я не вспоминал приказ отца. Не думал о собственной работе. Не просчитывал, успею ли закрыть ее до того, как прозвучит следующий выстрел. Перед глазами оказался только ствол оружия, направленный в ее сторону, и дальше тело среагировало быстрее разума. Осознание этого приходит только сейчас. Лежа в собственной комнате после операции. И именно поэтому мои собственные слова пугают меня сильнее, чем вчерашняя перестрелка.

Амелия медленно опускает взгляд. Она словно прокручивает услышанное у себя в голове снова и снова, пытаясь найти в моих словах скрытый смысл. Потом чуть сильнее сжимает пальцы и тихо произносит:

— Получается... они стреляли... из-за меня?

Я сразу отрицательно качаю головой.

— Нет, — спокойно отвечаю я, не позволяя ей закончить эту мысль. — Они стреляли по нашей семье.