Белая пешка

Молодой человек посмотрел на дверь.

— Я сказал правду.

— Вы видели женщину в вуали. Но не лицо Марии Львовой.

Ларин молчал.

— Фёдор, вас уже отравили.

Он резко поднял голову.

— Что?

— Женщина оставила вам воду. Если она хочет убрать свидетеля, времени немного. Сейчас ваша защита — только правда.

Страх на лице стал настоящим.

— Она сказала, ничего не будет.

— Кто?

— Та женщина.

— Фотографию показывала?

Ларин медленно кивнул.

— Да.

— Это была Мария?

— На фотографии — да.

— Настоящую вы вчера видели?

— Издали.

— Разговаривали?

— Нет.

— Кто передал бокал?

— Мужчина.

Лебедев поднял голову.

— Какой?

— Высокий. В сером пальто.

— Лицо?

— Плохо видел.

— Борода?

— Да.

— Шрам?

— На виске.

— Часы?

Соболев спросил это почти машинально.

Ларин посмотрел удивлённо.

— Да.

— Что с ними?

— Всё время трогал цепочку.

— Тёмную?

— Да.

— Круглый брелок?

— Кажется.

Третий свидетель. Одна привычка.

Соболев почувствовал, что впервые держит не подготовленную улику, а реальный след.

Ларин вдруг схватился за живот.

— Мне плохо.

Он согнулся.

Лебедев вскочил.

— Врача!

Ларин упал на бок, тяжело хватая воздух.

Соболев поддержал голову.

— Кто дал воду?

— Женщина…

— Лицо?

— Не видел…

— Что ещё?

Молодой человек попытался сказать, но мышцы свело.

Врач прибежал через несколько минут. Было поздно. Фёдор Ларин умер.

На тумбочке стоял пустой графин. В кармане его пальто нашли чёрную шахматную пешку.

На основании была выгравирована буква «К».

Лебедев смотрел на неё мрачно.

— Теперь две пешки.

— Белая возле жертвы. Чёрная возле исполнителя.

— Значит, фон Рейн прав.

— В чём?

— Пешки — люди, которыми двигают.

Соболев посмотрел на мёртвого Ларина.

— Это пока первое объяснение, которое не пытались оставить на виду.

У окна раздался крик городового:

— Экипаж!

Соболев подошёл.

Внизу у гостиницы стояла закрытая карета. Кучер — в сером армяке.

В тот момент, когда он увидел людей в окне, ударил лошадь. Экипаж рванул вперёд.

Лебедев бросился вниз.

Соболев остался.

Он уже понимал, что не успеют.

Через минуту Лебедев вернулся злой и запыхавшийся.

— Ушёл.

— Что-нибудь осталось?

— Да.

Он положил на стол длинную чёрную перчатку.

Нашли там, где стоял экипаж.

Соболев взял через платок.

Тонкая дорогая кожа.

На внутренней стороне красными чернилами было написано:

«Поверьте».

Лебедев посмотрел на него.

— Чему?

Соболев перевернул перчатку.

На подкладке возле шва виднелась маленькая вышитая буква.

«М».

Он ничего не сказал. Лебедев заметил сам.

— Мария.

— Возможно.

— Её перчатки исчезли.

— Именно поэтому я не верю этой находке.

Соболев положил перчатку рядом с чёрной пешкой.

Теперь преступник не просто создавал чужие лица. Он собирал человека по частям.

Чужой костюм. Чужая походка. Чужой почерк. Чужие часы. Чужие перчатки.

И каждый раз оставлял ровно столько правды, чтобы ложь выглядела убедительно.

На улице уже начинало темнеть.

Где-то в городе ехала карета с кучером в сером армяке.

Возможно, внутри сидела женщина. Возможно, мужчина. Возможно, никого.

Соболев смотрел на вышитую букву «М». Впервые убийца предложил ему не имя. Лицо.

Именно поэтому ему следовало смотреть в другую сторону.

Глава IV. Женщина в чёрных перчатках

«Чем охотнее улика называет виновного, тем внимательнее следует смотреть на того, кто положил её на стол».

Из записок судебного следователя А. Р., 1895 год

Чёрная перчатка лежала в кабинете Соболева рядом с шахматной пешкой.

Тонкая кожа хорошей выделки. Длинная, почти до локтя. На подкладке возле шва — маленькая вышитая буква «М».

Внутри красными чернилами было написано:

«Поверьте».

Соболев не любил улики, которые обращались к следователю напрямую.

Они всегда чего-то хотели.

За окнами уже темнело. После почти двух суток без сна Петербург казался неподвижным, словно и город ждал, чем закончится история в доме Вельского.

Лебедев стоял возле эксперта.

— Её действительно носили?

— Да. На коже есть старые складки по пальцам. Вещь не новая.

— Следы?

— Смазанные. Ничего пригодного.

Соболев рассматривал внутренний шов.

— Вышивка сделана давно?

Эксперт взял лупу.

— Нить потёрта. Не вчерашняя работа.

Значит, букву «М» добавили не после кражи.

Мария действительно говорила, что её перчатки были помечены.

Теперь одна лежала возле гостиницы, где умер человек, пытавшийся обвинить её в убийстве.

Слишком удобно.

— Что за порошок? — спросил Соболев.

Возле запястья белело небольшое пятно.

Эксперт соскоблил крупинку на стекло.

— Может быть пудра, мел или лекарство. Нужно исследовать.

— Сравните с порошком у окна кабинета Вельского.

Эксперт ушёл.

Лебедев взял записку.

— «Поверьте». Во что?

— В следующую версию.

— Вы уже решили ей не верить?

— Я решил не делать за преступника его работу.

На столе стояли часы Андрея Львова — те самые, найденные после взрыва и переданные Марией для осмотра.

Закопчённый корпус. Треснувшее стекло. Остановившиеся стрелки.

Соболев хотел было взять их, но в дверь постучали.

Алексей Степанович внёс чай и горячую картошку.

— Вы опять забыли поесть.

— Теперь уже поздно напоминать об обеде.

— Поэтому напоминаю об ужине.

Лебедев с интересом посмотрел на поднос.

— Сергей Иванович тоже не ел, — заметил камердинер.

— Я ничего не просил.

— Потому и получите бутерброды.

Соболев едва заметно улыбнулся.

Домашняя сцена длилась меньше минуты, но после суток среди трупов, отравленных лекарств и чужих лиц она казалась почти неправдоподобно нормальной.

Алексей Степанович уже направился к двери, когда вспомнил:

— Ещё письмо.

На подносе лежал небольшой конверт. Ни имени, ни печати.

Внутри было: «Вы ищете женщину в перчатках. Ищите того, кому понадобилось, чтобы она их сняла».

Лебедев прочёл через плечо.

— Фон Рейн.

— Почему?

— Его манера.

— Его манеру уже знают слишком многие.

Мальчик, доставивший письмо, получил двадцать копеек возле Летнего сада от высокого господина в сером пальто. Больше ничего не запомнил.

Соболев положил записку рядом с перчаткой.

— Фон Рейн знает, что мы её нашли.

— Мог догадаться.

— Или кто-то сообщил.

— Или оставил сам.

— Уже лучше.

— Что?

— Вы начали сомневаться без моей помощи.

Через час они снова были в доме Вельского.

Особняк изменился. Экипажи разъехались, музыка стихла. Цветы в вазах начали вянуть. На столах оставались забытые бокалы, веера и программы. Полицейские двигались по комнатам свободнее слуг.

Веденин встретил Соболева на лестнице.

— Нашли ещё одну вещь.

— Где?

Управляющий помедлил.

— В спальне Елены Николаевны.

Соболев понял раньше, чем тот договорил.

— Перчатки?

— Да.

Шкатулка на кровати была открыта. Внутри лежала пара длинных чёрных перчаток. Одна испачкана вином. На другой возле пальцев виднелись белые кристаллы.

Эксперт работал у окна.

— Предварительно цианистый калий.

Лебедев посмотрел на Соболева.

— Теперь у нас есть женщина.

— Пока только ещё одна пара перчаток.

Елена вошла через несколько минут. Она увидела шкатулку и остановилась. Сначала на её лице появилось удивление. Потом страх.

— Это не мои.

— Они лежали среди ваших вещей, — сказал Соболев.

— Именно поэтому их туда положили.

— Кто мог войти?

Горничная перечислила: Елена, сама горничная, Мария Львова и Веденин, приносивший бумаги.

Дверь после убийства почти не запиралась.

— Значит, это ничего не доказывает, — сказала Елена.

— Пока.

Она нахмурилась.

— Вы действительно допускаете, что я убила отца?

— У вас был мотив.

— Наследство?

— И вчерашняя ссора.

Елена подошла к окну.

— Если хотите услышать, что я иногда ненавидела отца, — да. Вчера особенно.

— Почему?

— Он назвал мою мать трусихой. Сказал, что она знала, откуда взялись наши деньги, и всё равно осталась с ним.

Соболев вспомнил её прежние слова: Вельский слишком долго жил на чужие деньги.

— Ссора была в кабинете?

— Да, около половины десятого.

— На столе уже стояло вино?

— Да. Отец держал бокал.

— Вы касались?

— Нет.

— Видели, кто налил?

— Нет.

Она посмотрела на шкатулку.

— Я скрыла встречу, потому что понимала, как она будет выглядеть после смерти.

— Теперь выглядит хуже.

— Знаю.

Горничная подтвердила: вечером Елена носила короткие белые перчатки. Длинных чёрных у неё не было.

— Мария Андреевна заходила сюда после убийства? — спросил Соболев.

— Да.

Мария, стоявшая в коридоре, вошла сама.

— Я была здесь несколько минут. Хотела узнать, что Вельский говорил об Андрее.

Елена посмотрела на неё.

— Вы оставались возле шкатулки одна.

— А вы стояли у окна.

— Этого достаточно.

— Чтобы подбросить улику против самой себя?

Елена ответила слишком быстро:

— Если рассчитывать, что именно так и подумают.

— Хватит, — сказал Соболев.

Спор прекратился. Именно этого он и хотел. Обе уже начали говорить не о событиях, а о возможных версиях.

Эксперт подошёл ближе.

— Дмитрий Петрович, есть одна странность.

Он показал кристаллы на ткани.

— Яд нанесён после того, как пятно вина высохло.

— То есть перчаткой не держали отравленный бокал?

— Скорее всего, нет. Иначе часть вещества растворилась бы.

Лебедев нахмурился.

— Значит, яд добавили специально.

— Чтобы перчатка выглядела уликой, — сказал Соболев.

Елена выдохнула.

— Это снимает подозрение?

— Ослабляет одну улику.

Эксперт продолжил:

— И ещё. Эти перчатки не составляют пару.

Он положил их рядом.

Правая была французской работы. Левая — петербургской копией.

Сходство хорошее, но швы и кожа различались.

— Одну заменили, — сказал Соболев.

Перчатку, найденную возле гостиницы Ларина, принесли из пакета.

Обе левые положили рядом.

На гостиничной возле шва была вышита «М».

Мария посмотрела.

— Моя.

— Уверены?

— Да.

Вторая была только похожа.

Соболев перевёл взгляд на правую перчатку из шкатулки.

— Получается, настоящая левая принадлежит Марии. Правая — другой женщине. А сюда положили поддельную левую, чтобы создать пару.

Лебедев медленно догадался.

— Один образ собрали из двух женщин.

Мария посмотрела на Елену.

— Моей перчаткой связали женщину с Лариным.

— А правую спрятали у меня, — сказала Елена. — Чтобы связать ту же женщину с домом отца.

Соболев кивнул.

Не преступник изобрёл подозрение. Он собрал его из настоящих вещей.

Фон Рейн появился в дверях и проговорил:

— Как вчера Вельского.

Соболев обернулся.

— Вы должны быть в гостиной.

— Агент стоит снаружи. Я не уходил.

— Но пришли сюда.

— Услышал достаточно, чтобы понять смысл.

Соболев не любил, когда фон Рейн приходил к той же мысли почти одновременно.

— Какой?

— Кто-то создаёт не убийцу, а узнаваемый образ. Настоящая перчатка, чужая перчатка, известная женщина — и память сама соединяет детали.

— Вы уверены, что женщина вымышлена?

— Нет. Возможно, она существует. Но вам показывают не её, а конструкцию.

Мария посмотрела на правую перчатку.

— Кому принадлежит эта?

Фон Рейн приблизился.

— Проверьте запах.

Лебедев устало произнёс:

— Теперь ещё и духи.

Эксперт осторожно поднёс кожу.

— Фиалка.

Соболев посмотрел на фон Рейна.

— Вы знали.

— Вельский писал мне о женщине, приходившей последние недели. Упоминал фиалковые духи.

— Где письмо?

— В гостинице.

— Доставьте.

— Сейчас?

— Сейчас.

Фон Рейн пожал плечами. Двух агентов отправили вместе.

Елена всё ещё смотрела на перчатки.

— Я видела эту женщину.

Соболев повернулся.

— Без вуали?

— Один раз. Три недели назад. Она выходила из кабинета отца и подняла вуаль на лестнице.

— Опишите.

Елена закрыла глаза.

— Около сорока пяти. Тёмные волосы с сединой. Очень светлые глаза. Родинка на правой щеке.

Она посмотрела на портрет матери. Соболев проследил взгляд.

Сходство было очевидно даже по старому портрету.

— У вашей матери была сестра?

— Близнец. Наталья.

— Где она?

— Погибла.

Фон Рейн тихо сказал:

— Её считали погибшей.

Елена резко обернулась.

— Какая разница?

— Тела не нашли.

— Откуда вам известно?

— Наталья была связана с делом Кайсарова.

Соболев почувствовал, как прошлое снова приблизилось.

— Каким образом?

— Она была невестой Алексея Гордина.

— Секретаря Кайсарова?

— Да.

— Потом вышла за самого Кайсарова?

— Да.

Елена медленно села.

— Мама никогда этого не рассказывала.

— В вашей семье вообще многое не рассказывали.

Соболев посмотрел на фон Рейна.

— После смерти Кайсарова Наталья исчезла?

— Через несколько недель.

— У неё был ребёнок?

На этот раз фон Рейн ответил не сразу.

— Сын.

— От Кайсарова?

— Так значилось в документах.

— А вы сомневаетесь?

— Да.

Соболев оставил вопрос открытым. Пока.

— Что женщина требовала от Вельского? — спросил он Елену.

— Я слышала только однажды. Она сказала: «Я не возьму ваших денег. Верните имя».

Фон Рейн произнёс:

— Гордина.

— Откуда уверенность?

— Наталья пыталась очистить его ещё в 1891 году.

Лебедев посмотрел на Соболева.

— Вот и мотив. Вельский разрушил жизнь Гордина, забрал состояние Кайсарова. Она возвращается через двадцать один год.

— Мотив есть, — ответил Соболев. — Убийцу пока рано назначать.

Агенты вернулись из гостиницы. Номер фон Рейна оказался открыт.

Охранник утверждал, что никто не входил.

Письмо лежало на столе. Соболев прочёл:

«Александр Константинович. Она вернулась. Я видел лицо. Это Наталья.

Она требует, чтобы я признался в подлоге против Гордина и вернул то, что принадлежит её сыну. Денег не принимает. Носит чёрные перчатки. Духи — фиалка. Я боюсь не её.

Я боюсь человека, который привёл её ко мне.

Н. Вельский».

Внизу другой рукой красными чернилами было приписано:

«Он снова солгал».

Фон Рейн смотрел на эти слова дольше обычного.

— Раньше этого не было?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да.

Красные чернила совпадали по цвету с надписью внутри перчатки.

Соболев перечитал строку о сыне.

— Вельский собирался что-то ему вернуть.

— Вероятно, часть состояния.

— Значит, новое завещание связано не с благотворительностью.

— Похоже.

Елена подняла голову.

— Мне хотели оставить только то, что отец считал своим.

Никто не ответил. Снизу донёсся шум. Веденин появился у двери.

— Дмитрий Петрович… в зимнем саду женщина.

— Какая?

Он посмотрел на чёрные перчатки.

— В чёрном.

Лебедев потянулся к револьверу.

— Уберите оружие, — сказал Соболев. — Выходы перекрыть.

В зимнем саду уже сгущались сумерки. Под стеклянной крышей темнели пальмы и мраморные фигуры. Женщина стояла возле сухого фонтана. Чёрное платье. Вуаль.

Руки обнажены. Она не пыталась бежать.

Соболев остановился в нескольких шагах.

— Снимите вуаль.

— Лучше поговорить без свидетелей.

— В этом доме уже достаточно разговоров без свидетелей.

Женщина несколько секунд смотрела на него.

Потом подняла руки. Вуаль упала. Елена тихо вдохнула.

Сходство с портретом Софьи было поразительным.

Те же светлые глаза, линия носа, губы. Только лицо стало жёстче. На правой щеке — маленькая родинка.

— Тётя Наталья…

Женщина посмотрела на Елену.

— Ты похожа на мать.

— Вы живы.

— Да.

Соболев не позволил сцене затянуться.

— Наталья Сергеевна Кайсарова?

— Да.

— Вы приходили к Вельскому вчера днём?

— Да.

— Были здесь вечером?

Небольшая пауза.

— Да.

— Как вошли?

— Вместе с гостями княгини Оболенской.

— Княгиня знала?

— Нет.

— Зачем?

Наталья посмотрела в сторону кабинета.

— Вельский обещал признать, что Гордин был невиновен.

— Публично?

— Да.

— И всё-таки подготовил костюм двойника.

В её лице появилось раздражение.

— Потому что до конца оставался Вельским. Он хотел превратить признание в насмешку. Сначала показать гостям человека, похожего на мёртвого Михаила. Потом заявить, что двадцать один год все верили выдумкам испуганного свидетеля.

— Вы знали о плане?

— Узнала днём. Пыталась остановить.

— Отравили его?

— Нет.

— Нанимали Ларина?

— Нет.

Соболев показал правую перчатку.

— Ваша?

Наталья взглянула.

— Да.

Лебедев сразу напрягся.

— Где вторая?

— Потеряла вчера в дамской комнате.

Мария шагнула ближе.

— Там же исчезли мои.

Наталья посмотрела на неё.

— Я видела ваши на столике.

— Видели, кто взял?

Наталья перевела взгляд на Елену.

— Она.

Елена побледнела.

— Это неправда.

— Ты вошла после меня и взяла чёрную перчатку.

— Вы уверены, что вашу? — спросил Соболев.

Наталья повернулась к нему.

— Я видела.

— Чёрную перчатку или именно свою?

Пауза.

— Чёрную.

— Две пары лежали рядом.

— Да.

— Значит, вы не знаете, чью она взяла.

Наталья нахмурилась, но возразить не смогла.

Соболев посмотрел на Елену.

— Вы брали?

Она молчала несколько секунд.

— Да.

Мария резко повернулась.

— Зачем?

— Хотела узнать, принадлежит ли она женщине, приходившей к отцу.

— Каким образом?

— По запаху. В кабинете несколько раз пахло фиалкой. Я хотела показать перчатку старой горничной матери.

— Почему тайно? — спросил Соболев.

— Отец запретил мне вмешиваться.

— Где оставили?

— В своей комнате. На туалетном столике.

— Не в шкатулке?

— Нет.

Горничная покачала головой.

— Я её там не видела.

— Значит, кто-то перенёс, — сказала Елена.

— Или вы сейчас меняете место, — заметил Лебедев.

Елена посмотрела на него.

— Если бы хотела спрятать, не оставляла бы на столике.

Соболев остановил спор.

Теперь последовательность выглядела значительно интереснее. Наталья пришла тайно.

Мария оставила свои перчатки. Елена взяла одну из лежавших рядом. Кто-то забрал её из комнаты. Кто-то добавил чужую вторую перчатку. Кто-то нанёс яд.

Ни одного поступка преступнику не пришлось придумывать с нуля.

Он лишь переставлял уже произошедшие действия так, чтобы они стали подозрительными.

— Где ваш сын? — спросил Соболев.

Наталья сразу напряглась.

— Он не имеет отношения к убийству.

— Вельский собирался вернуть ему имущество.

— Откуда знаете?

Соболев показал письмо.

Она прочла несколько строк. Лицо изменилось.

— Где Алексей?

— Не знаю.

— Вы вернулись ради него?

— Да.

— И не видели двадцать один год?

— Нет.

Елена смотрела потрясённо.

— Кто забрал ребёнка?

Наталья медленно повернула голову.

На фон Рейна.

— Он.

Лебедев замер. Фон Рейн не двинулся.

— Это правда? — спросил Соболев.

— Я организовал отъезд ребёнка после смерти Кайсарова.

— Куда?

— В Финляндию.

— С кем?

Фон Рейн помедлил.

— С Михаилом Львовым.

Наталья шагнула к нему.

— Вы обещали, что они поедут раздельно.

— План пришлось изменить.

— А потом?

— Я потерял их след.

— Потеряли младенца и взрослого свидетеля одновременно?

— Да.

— Или отдали Вельскому?

— Нет.

В голосе Натальи впервые появилась настоящая ярость.

— Двадцать один год вы повторяете одно и то же.

Фон Рейн ответил тихо:

— Потому что другого ответа у меня нет.

Соболев встал между ними.

— Хватит.

Наталья отступила.

Но Соболев уже понял главное. Для неё фон Рейн был не просто бывшим следователем.

Он был человеком, которому она доверила ребёнка и который не сумел его вернуть.

Это создавало ещё один старый долг.

В дверях появился агент.

— Срочное сообщение из гостиницы Ларина.

— Говорите.

— Хозяин вспомнил женщину, которая оставила графин с водой.

— Видел лицо?

— Нет. Но она приехала не одна.

— С кем?

— С молодым мужчиной. Светлые волосы. Шрам на левой щеке.

Лебедев нахмурился.

— Ларин?

— Нет. В это время Ларин уже находился наверху.

Существовал второй светловолосый молодой человек.

Или второй человек, носивший ту же внешность.

— Куда ушёл? — спросил Соболев.

— Сел в экипаж вместе с женщиной. Кучер в сером армяке.

— У вашего сына был шрам? — спросил Соболев Наталью.

— Нет.

— Особая примета?

— Родимое пятно под левым ухом.

Значит, молодой человек мог быть кем угодно. Но возраст подходил.

И кто-то явно хотел, чтобы мысль о сыне появилась именно сейчас.

Соболев распорядился оставить Наталью в доме под охраной.

— Я не арестована, — сказала она.

— Нет.

— Значит, могу уйти.

— Можете. Но человек, который украл вашу перчатку, знает о сыне больше нас. Возможно, на улице он ждёт именно этого.

Она подумала и согласилась.

Когда остальные начали расходиться, Соболев задержал фон Рейна.

— Имя адвоката приюта Святой Екатерины вы помните?

Тот не стал притворяться.

— Да.

— Кто это?

— Крестовский.

— Раньше вы сказали обратное.

— Не хотел произносить имя при Елене.

— Почему?

— В 1891 году Крестовский оформлял документы, по которым ребёнок Натальи считался умершим.

Соболев замер.

— Поддельное свидетельство?

— Да.

— Значит, он знал, что ребёнок жив.

— В тот момент — знал.

— И вчера находился рядом с Вельским.

— Да.

— Почему вы молчали?

Фон Рейн посмотрел устало.

— Потому что Крестовский двадцать один год строит защиту раньше, чем понимает обвинение. Если он узнает, что мы говорим о ребёнке, исчезнет.

Соболев повернулся к двери.

— Где он сейчас?

Лебедев, услышав вопрос, заглянул в записи.

— Отпустили домой около двух часов назад.

Соболев посмотрел на агента.

— Немедленно проверить.

Ответ пришёл через сорок минут. Крестовского дома не было.

Слуга рассказал: хозяин вернулся, сжёг несколько бумаг, забрал металлический футляр и снова уехал.

— Куда?

— В клуб «Шестой час».

Фон Рейн резко поднял голову.

Соболев заметил.

— Что за клуб?

— Закрытое общество.

— Вы являетесь членом?

— Был.

— А Крестовский?

— Один из учредителей.

— Вельский?

— Да.

— Мещерский?

— Да.

— Андрей Львов?

Пауза.

— Да.

Ещё одна связь.

И снова фон Рейн сообщил её лишь тогда, когда скрывать стало невозможно.

— Чем занимались?

— Судебная психология. Память. Ложные признания. Поведение свидетелей.

— Почему «Шестой час»?

— Основатель считал, что к вечеру человек хуже удерживает подготовленную ложь.

— Кто основатель?

Фон Рейн посмотрел на Соболева.

— Я.

Лебедев тихо произнёс:

— Наконец-то.

Соболев уже взял пальто.

— Едем.

В этот момент из зимнего сада донёсся короткий крик.

Все бросились туда. Натальи не было.

Женщина-полицейский лежала возле двери без сознания. Окно открыто.

На подоконнике — несколько капель крови. Штора разорвана. Слишком аккуратно.

Соболев коснулся края ткани.

— Похищение?

Лебедев выглянул в сад.

— Следы идут к задним воротам.

— Одного человека?

— Плохо видно.

На столике стоял стакан воды. Рядом лежала белая шахматная фигура. Конь.

На основании было выгравировано:

«Сын».

Под фигурой — записка.

«Женщина в чёрных перчатках больше не нужна. Теперь ищите того, ради кого она вернулась».