Белая пешка

— Если бы пришлось выбирать сейчас — настоящий Андрей или двойник?

— Не стал бы.

— А внутренне?

Соболев застегнул пальто.

— Человек, оставивший письмо, знает слишком много о квартире, Андрее и Марии. Это важнее лица.

— Значит, мог быть он.

— Мог.

— Или тот, кому он доверял.

— Да.

Лебедев вздохнул.

— С вами невозможно закончить мысль.

— Зато меньше приходится начинать расследование заново.

Они вышли на улицу.

В кармане Соболева лежали два письма официально мёртвого человека.

У Лебедева — часы, которые могли никогда не находиться возле тела Андрея.

Впереди ждал клуб, созданный фон Рейном.

А где-то между этими точками находился тот, кого Андрей называл шестым.

И впервые Соболев подумал, что самый опасный человек в этой истории может не отдавать приказов вообще.

Ему достаточно научить других считать чужую волю собственной.

Часть вторая. Партия.

Глава VII. Дом без хозяина

«Дом, в котором слишком долго хранят чужие тайны, однажды начинает казаться их настоящим владельцем».

Из записок судебного следователя А. Р., 1898 год

Клуб «Шестой час» располагался на Итальянской улице в старом двухэтажном особняке без вывески.

Только небольшая бронзовая пластина возле двери. Песочные часы. Никакого названия.

К тому времени, когда экипаж Соболева остановился у тротуара, начинало темнеть. Мартовский снег перешёл в мелкий дождь. Камни мостовой блестели под фонарями.

У входа стоял полицейский агент.

— Никто не выходил?

— После нашего прибытия — нет.

— А до?

— Швейцар говорит, Аркадий Павлович Крестовский приехал около часа назад.

— Один?

— Да.

— Уехал?

— Не видел.

Соболев посмотрел на окна.

На первом этаже светились три. На втором — одно.

— Управляющий внутри?

— Да. Очень недоволен.

— Это переживём.

Лебедев первым поднялся на ступени.

Дверь открыл пожилой швейцар в тёмно-зелёной ливрее. Он уже знал, кто пришёл.

— Господа члены клуба будут крайне обеспокоены вмешательством полиции.

Соболев переступил порог.

— Передайте им мои сожаления.

— Это частное общество.

— Сегодня оно связано с двумя убийствами, одним отравлением и исчезновением человека. Частность несколько уменьшилась. Швейцар поджал губы.

Внутри было непривычно тихо. Большой холл отделан тёмным деревом. На стенах висели часы. Десятки. Каминные, настенные, корабельные, маленькие французские часы под стеклянными колпаками. И почти все показывали разное время.

Лебедев огляделся.

— Почему так?

— Традиция клуба, — ответил швейцар. — Господа приносили часы из разных городов.

— И никто не заводит правильно?

— Некоторые намеренно оставляют как есть.

Соболев остановился возле массивных английских часов.

Они показывали шесть. Хотя было почти семь. Маятник шёл.

— Почему клуб называется «Шестой час»?

Швейцар заметно насторожился.

— Лучше спросить Александра Константиновича.

— Основателя?

— Да.

— Он давно не бывает?

— Последние годы редко.

Они прошли дальше. Управляющий ожидал в библиотеке.

Леонид Борисович Артамонов оказался невысоким полным мужчиной лет пятидесяти. Белоснежный воротник, аккуратная борода, мягкие руки человека, который никогда не занимался физическим трудом.

Он держался вежливо.

Слишком вежливо.

— Господин Соболев, клуб всегда уважал закон, однако обыск без соответствующего распоряжения…

Соболев положил на стол записку, полученную у квартиры Марии.

Артамонов прочитал. Лицо почти не изменилось.

— Печать клуба.

— Значит, настоящее письмо?

— Я сказал только о печати.

— Кто имеет доступ?

— Секретарь, управляющий, председатель собрания.

— А Крестовский?

— Как член правления — да.

— Фон Рейн тоже?

— Как основатель мог получить когда угодно.

— Андрей Львов?

Артамонов посмотрел внимательнее.

— Был членом.

— Имел ключи?

— От личного ящика.

— Номер?

Пауза.

— Шесть.

Лебедев усмехнулся.

— Сегодня эта цифра преследует нас с особым усердием.

Соболев продолжал смотреть на управляющего.

— Крестовский должен был приехать сюда час назад.

— Да.

— Где он?

— Не знаю.

— Вы впустили человека и потеряли его внутри собственного клуба?

Артамонов слегка покраснел.

— Он прошёл в нижнее хранилище. Там у членов личные ящики. Я не обязан следить, сколько времени они проводят у своих документов.

— Он вышел?

— Через главный вход — нет.

— Другой выход есть?

— Есть служебный.

— Кто его охраняет?

— Никто. Это клуб, а не крепость.

Соболев поднялся.

— Теперь временно будет крепость.

Он распорядился перекрыть оба выхода.

Хранилище находилось в подвале. К нему вела узкая лестница из библиотеки.

Внизу пахло железом, пылью и старой бумагой. Вдоль стен стояли металлические шкафы, каждый с номером. Ящик Крестовского — двадцать два, был открыт и пуст.

— Он забрал всё, — сказал Лебедев.

Артамонов покачал головой.

— Не всё. Вчера там находился металлический футляр.

— Тот, что мы видели у Крестовского.

— Вероятно.

— Кто принёс?

— Он сам несколько месяцев назад.

Соболев прошёл вдоль шкафов.

Номер шесть находился почти в самом конце. Замок тоже был открыт. Внутри — пустота.

Только на металлическом дне лежал серый конверт.

На нём:

«Д. П. Соболеву».

Лебедев остановился.

— Нас ждали.

— Уже привык.

Соболев осмотрел конверт. Красный сургуч. Песочные часы.

Внутри лежала короткая записка:

«Если вы читаете это, Крестовский уже сделал выбор.

Не ищите его здесь. Ищите дом, в котором закон впервые сделал его богатым».

Без подписи.

На обороте — белая шахматная ладья.

— Новая фигура, — сказал Лебедев.

Соболев перевернул лист.

— Пока рисунок.

— Что значит дом?

Артамонов побледнел. Это было достаточно заметно.

— Вы знаете, — сказал Соболев.

— Возможно, речь об имении Сомовых.

— Рассказывайте подробности.

Артамонов вздохнул.

— Двадцать лет назад Крестовский представлял дальнего наследника вдовы Сомовой. Дело было громкое. После победы получил часть имущества как вознаграждение.

— Законно?

— Формально.

— А неформально?

— Позже появились слухи о поддельных документах.

— Где дом?

— На Чёрной речке.

Лебедев записал адрес. Соболев не торопился уходить.

— Сначала клуб.

Артамонов нахмурился.

— Что именно?

— Всё, что касается Кайсарова, Вельского, Мещерского, Корсакова, Златина и братьев Львовых.

— Это двадцать лет записей.

— Начните с членских книг.

В читальном зале принесли три толстых журнала. Соболев листал сам.

Фон Рейн — основатель. Крестовский — один из первых членов. Вельский вступил в 1893 году. Мещерский — 1894. Корсаков — позже. Виктор Златин — 1898.

Михаил Львов в списках отсутствовал. Андрей — вступил в 1907 году.

— Кто рекомендовал Андрея?

Артамонов посмотрел запись.

— Фон Рейн.

Лебедев поднял голову.

— Значит, они знали друг друга задолго до взрыва.

— Да.

— А Мария об этом не знала.

Соболев закрыл книгу.

— Фон Рейн предпочитает дозировать биографию.

На полях возле фамилии Андрея стоял странный знак.

Маленький круг, пересечённый вертикальной линией.

— Что это означает?

Артамонов пожал плечами.

— Не знаю.

— Вы управляете клубом и не знаете отметки в членской книге?

— Эти пометки делал прежний секретарь.

— Как его имя?

— Константин Артемьевич Боров.

— Где он сейчас?

— Уехал в Швейцарию.

— Когда?

— Полгода назад.

— Адрес есть?

— Должен быть.

— Найдите.

Лебедев листал другой журнал.

— Дмитрий Петрович.

На странице за 1897 год несколько фамилий были перечёркнуты красными чернилами.

Григорий Златин. Степан Руднев. Ещё два неизвестных человека.

Рядом одинаковая пометка:

«Не присутствует».

Не «умер».

Не «исключён».

— Что это?

Артамонов выглядел уже хуже.

— Старые внутренние записи.

— Кто их делал?

— Не знаю.

— Вы слишком часто не знаете.

Соболев подвинул книгу.

— Руднев исчез после смерти Златина. Вчера его нашли мёртвым. Где он находился пятнадцать лет?

— Я действительно не знаю.

— Но кто-то в клубе знал достаточно, чтобы не написать «умер».

Артамонов промолчал.

В журнале 1891 года обнаружилась ещё одна странность. На отдельном листе, вклеенном позже, были перечислены:

Константин Кайсаров. Алексей Гордин. Михаил Львов. Наталья Кайсарова.

Возле каждого — дата. И короткое обозначение.

«К.»

«П.»

«П.»

«К.»

— Расшифровка есть? — спросил Лебедев.

Артамонов покачал головой.

Фон Рейн, появившийся в дверях, ответил вместо него:

— Контроль и перемещение.

Все повернулись. Соболев нахмурился.

— Кто позволил вам спуститься?

Агент за спиной фон Рейна выглядел виновато.

— Я попросил показать журнал, — сказал тот. — Он решил, что вам это пригодится.

— Решать буду я.

Фон Рейн остановился у двери.

— Тогда спрашивайте.

Соболев указал на обозначения.

— Что такое «контроль»?

— Человек остаётся под наблюдением на прежнем месте.

— «Перемещение»?

— Получает новые документы и исчезает.

— Кто разработал систему?

— Я.

Лебедев тихо выдохнул.

— Наконец начинаем подходить к делу.

Фон Рейн посмотрел на журнал.

— В девяносто первом после смерти Кайсарова несколько свидетелей нужно было срочно убрать из Петербурга. Официальная защита не работала. Я создал сеть частных убежищ.

— Через клуб?

— Клуба тогда ещё не было в нынешнем виде. Только кружок.

— Почему записи потом оказались здесь?

— Потому что часть людей, помогавших мне, стали учредителями.

— Крестовский?

— Да.

— Он подделывал документы.

— Иногда.

— Вы это признаёте слишком спокойно.

— Тогда речь шла о спасении свидетелей.

— Закон нарушали ради добра?

Фон Рейн посмотрел на него.

— Закон не всегда успевает туда, где уже стреляют.

Соболев не стал спорить.

— Руднев?

— В 1897 году должен был получить новые документы.

— Получил?

— Я так думал.

— А потом потеряли след.

— Да.

— Михаил Львов?

— Тоже.

— Ребёнок Натальи?

Фон Рейн задержался.

— Тоже.

— Вы создавали людей без прошлого.

— Временно.

— А кто-то потом начал использовать эти имена.

— Да.

— Когда вы это наконец поняли?

— После смерти Григория Златина.

Соболев вспомнил слова Крестовского.

Система защиты стала системой охоты.

— Значит, Учитель получил доступ к вашей сети.

— Возможно.

— Через кого?

— Я подозревал Крестовского.

Лебедев рассмеялся коротко.

— А Крестовский подозревает вас.

— Это взаимно.

— Почему не закрыли клуб?

— Потому что тогда потерял бы возможность наблюдать.

— И позволили сети существовать ещё пятнадцать лет.

Фон Рейн не ответил.

Соболев посмотрел на него.

Это была не вина убийцы.

Но могла быть вина человека, который слишком долго считал собственную систему управляемой.

— Что означает круг с линией возле имени Андрея?

Фон Рейн подошёл к книге. Лицо стало серьёзнее.

— Не знаю.

Соболев почти усмехнулся.

— Вы не знаете?

— Эта отметка появилась позже. Не моя.

— Когда?

Артамонов перебил:

— Я видел такие символы в старых книгах.

— Где?

Он принёс другую папку. Несколько страниц. Тот же знак встречался возле людей, которые позже исчезли. Один умер официально. Двое пропали. Троих удалось найти под другими именами.

— Значит, знак отмечает человека, которого собирались вывести из старой жизни, — сказал Лебедев.

Фон Рейн покачал головой.

— Нет. Для перемещения была буква «П».

— Тогда что?

Соболев смотрел на знак. Круг и вертикальная линия. Почти как циферблат без стрелок.

— Часы, — сказал он.

Фон Рейн поднял глаза.

— Что?

— Похоже на часы.

Лебедев наклонился.

— Без стрелок.

— Или с одной.

Соболев вспомнил часы Андрея. Четыре двенадцать.

Часы Вельского. Десять двадцать.

Время в этом деле слишком часто использовали как часть постановки.

— Кто ставил знак?

Артамонов побледнел сильнее.

— Возможно, Боров.

— Почему возможно?

— У него был такой штамп.

— Где штамп сейчас?

— В секретарской.

Комнату открыли. Стол секретаря стоял нетронутым, хотя хозяин отсутствовал полгода.

В ящике нашли набор маленьких печатей. Песочные часы. Шахматные фигуры. Буквы.

Но штампа круга с линией не было.

Зато на внутренней стороне ящика обнаружилась скрытая защёлка.

Под фальшивым дном лежала узкая записная книжка.

Артамонов побледнел.

— Я не знал.

Соболев открыл.

Внутри — даты и фамилии. Большинство незнакомы. Некоторые уже знакомы слишком хорошо.

«Вельский — 14 марта».

«Мещерский — 15 марта».

«Крестовский — 15 марта».

«Златин — 15 марта».

«Корсаков — 16 марта».

Рядом с каждым — шахматная фигура.

У Вельского — белая пешка.

У Мещерского — белая пешка.

У Златина — чёрная пешка.

У Крестовского — ладья.

У Корсакова — конь.

Последняя запись:

«Львова М. А. — без фигуры».

Соболев почувствовал холод.

— Эта книга лежала здесь полгода?

Артамонов почти прошептал:

— Должна была.

— Нет. Записи свежие.

Чернила возле фамилии Вельского ещё не успели выцвести.

Кто-то пользовался столом секретаря недавно. Возможно, сегодня.

— Кто имеет ключ от комнаты?

— Я. Крестовский. Фон Рейн.

Лебедев повернулся к последнему.

— Список короткий.

Фон Рейн не отвёл взгляд.

— И слишком удобный.

Соболев закрыл книгу.

— Есть четвёртый.

— Кто?

— Тот, кто умеет открывать замки.

На полу возле окна были едва заметные свежие следы грязи.

Окно выходило во внутренний двор. Карниз проходил до соседнего помещения.

— Здесь кто-то был сегодня, — сказал Соболев.

Лебедев открыл створку.

На камне сохранился кусок серой шерсти.

— Пальто.

Соболев вспомнил человека, который говорил голосом Андрея у двери Марии.